Проблема знания в истории науки и культуры

ПРЕДИСЛОВИЕ

Перед историком научного знания неизбежно встает методологическая проблема определения предмета своего исследования, то есть вечный вопрос: «Что есть знание?», выходящий за рамки чисто научной проблематики. В связи с этим в Институте истории естествознания и техники им. С. И. Вавилова Российской академии наук в 1998-1999 гг. работал методологический семинар «Проблема знания в истории науки и культуры». Результаты его работы представлены в данном одноименном сборнике, в который вошли статьи ведущих ученых Института — историков физики, историков математики, историков психологии, методологов науки, культурологов, представляющих сложившуюся за годы существования Института научную школу. В сборник включены также статьи ученых, ранее участвовавших в наших семинарах, в том числе сотрудников Индийского национального института науки, технологии и изучения развития.

Цель сборника — эксплицировать понимание историками и методологами науки специфики знания в различных дисциплинах, в различных научных традициях и в различных культурах, что поможет осознать те изменения в образе современной науки, которые остаются пока вне поля зрения самих ученых.

Е. Н. Молодцова

В. В. Налимов
ТРЕБОВАНИЕ К ИЗМЕНЕНИЮ ОБРАЗА НАУКИ

...новая теория, подобно всему новому, дает ощущение

свободы, душевного подъема и прогресса.

П. Фейерабенд

Занимаясь педагогической деятельностью в университетах, думающие преподаватели стремились всегда раскрыть перед слушателями образ науки, ускользающий от непосредственного видения из-за многообразия ее частных проявлений. Долгое время эта задача, непростая сама по себе, все же представлялась разрешимой.

Теперь ситуация изменилась. Наука и задаваемая ею культура достигли такого уровня зрелости, при котором путь дальнейшего развития становится неясным. Сейчас уже нельзя сказать студенту: «Учитесь у нас и делайте дальше так, как делали мы». Студента нужно подготовить к возможности видения нового образа науки.

Но каков будет этот образ? Будущее всегда непредсказуемо, и именно это делает жизнь интересной и содержательной. И уже совсем бессмысленно что-либо предсказывать в критические переломные моменты. Пытаясь в такие моменты заглянуть в будущее, мы скорее оказываемся готовыми к тому, чтобы отдать себе отчет в том, как будут выглядеть те новые проблемы, с которых начинается будущее, а не в том, как они будут решены.

Некоторые из этих проблем мы попытаемся рассмотреть ниже. В силу поставленной задачи эта работа оказалась выглядящей как собрание отдельных, часто совсем коротких эссе. Иное не получалось.

Требование к изменению образа науки

I. Есть ли перспектива для дальнейшего развития
научно-технического прогресса?

И благословил их Бог, и сказал им Бог:

плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю,

и обладайте ею, и владычествуйте над

рыбами морскими, и над птицами небесными,

и над всяким животным, пресмыкающимся по земле.

Книга Бытия

Долгое время считалось, что научно-технический прогресс — это несомненное благо. Но теперь настала пора усомниться в этом. И сомнение в благости научно-технического прогресса стало нарастать по мере дальнейшего развития этого прогресса.

Научно-технический прогресс — это нескончаемое покорение природы, отчуждение от нее, подчинение ее все возрастающим нуждам человека. Но можно ли что-либо живое без конца покорять и подчинять? Не погибает ли всякое живое от непомерного насилия?

Перечислим хотя бы очень грубо все то, что приносит нам непрестанное, все нарастающее овладение природой: 1 ) экспоненциальный рост народонаселения — но всегда ли это благо и может ли это продолжаться нескончаемо? 2) развитие жизненного комфорта — но не может ли он стать губительным для человека, который был создан самой природой для непрестанного, повседневного преодоления жизненной суровости? 3) научное познание Мира — но не иллюзорно ли оно и не заводит ли оно в тупик духовную жизнь человека? 4) напряженность жизни — мы не можем представить себе жизнь вне напряженного делания, но стремление к напряженности — это вряд ли исконное свойство человека, скорее всего здесь мы имеем дело с некоторой особенностью нашей психики, порожденной западной культурой — Восток склонен в большей степени к созерцательному восприятщо Мира, сейчас он частично переключается на западный стиль жизни, где-то воспринимая его восторженно, а где-то и сурово сопротивляясь.

Но к рассматриваемой нами задаче можно подойти и с других позиций. Важно помнить о том, что наш предок стал человеком, по-видимому, с того времени, когда он начал овладевать природой. Наверное, самым серьезным шагом на этом пути было приручение огня. Огонь — это не просто орудие, это система, ею нужно управлять, ее нужно поддерживать и охранять, она может вырваться из-под контроля и стать опасной. Человек стал учиться управлять и, учась, сразу же получил дополнительную — недостающую ему энергию. Обо всем этом удивительно ярко рассказывал Гоудсблюм [8] в докладе на Ганноверском конгрессе в 1988 г.

В. В. Налимов

Перед нами книга Рустама Роя [29], в которой сделана попытка представить экспонентой рост народонаселения, начиная с пяти тысяч лет до нашей эры. Несомненно, что рост народонаселения сопровождался непрестанно нарастающим (но трудно фиксируемым) овладением природы. Отчетливо фиксируемый рост средств овладения природой начинается где-то с середины прошлого века. Соответственно на графике, приведенном в книге Роя, находим близкие к экспонентам кривые роста для таких показателей, как скорость передвижения, сила взрывных средств, количество изготовляемого цемента. Список подобных — экспоненциально растущих средств овладения, конечно, легко может быть увеличен. Несомненно, что рост некоторых из них выйдет в ближайшее время на насыщение (экспоненты заменятся на S-образные — логистические кривые), но им на смену придут другие, также экспоненциально растущие средства овладения — лазерная и голографическая техника, биотехнология и компьютерная техника (здесь безумный рост — удвоение по одним показателям происходит за каждые два года, по другим — даже за год). Сейчас, по-видимому, правомерно говорить об экспоненциальном росте процесса овладения природой в целом — он, правда, трудно фиксируем из-за того, что в игру включаются все новые и новые, не сопоставимые между собой факторы.

Безудержная устремленность к овладению природой порождает рост ряда негативных явлений. Одни из них носят общеэкологический характер: загрязнение среды обитания (особенно водных бассейнов); разрушение почвы; изменение атмосферы (озонные дыры) — парниковый эффект (судя по лету 1988 г.) становится реальностью. Другие касаются непосредственно человека: развитие некоторых специфических болезней, особенно психических; повышение рождаемости дефектных детей; рост самоубийств, преступности (особенно подростковой); рост наркомании или алкоголизма; потеря уважения к труду, интереса к серьезному обучению¹. Это уже в значительной степени вторичные явления, которые порождаются технизацией и дезиндивидуализацией труда, бюрократизацией социальных и государственных структур. Овладение природой и связанный с этим научно-технический прогресс, по-видимому, не снизил агрессивность — особенно коллективную, издревле присущую человеку. Вряд ли можно говорить о том, что человек стал умнее и терпимее, по крайней мере в плане своих социальных проявлений. Если бы кому-то вздумалось подсчитать среднее за каждое столетие число насильственно убиваемых людей, то стремительный рост этого числа, наверное, поразил бы нас.

¹В передовой газеты «Известия» (15.08.88г.) читаем: «...две трети детей уже в
пятом классе испытывают глубокое отвращение к учению!»

Требование к изменению образа науки

Сказанное здесь не нуждается в детальных комментариях, поскольку эта тема уже многократно обсуждалась в печати и на многочисленных конференциях. Важно подчеркнуть, что планета Земля — удивительное космическое убежище — оказалась в опасности вместе со всеми своими обитателями. Люди, несмотря на расширяющийся комфорт жизни, неожиданно начали утрачивать мотивацию — основное экзистенциальное начало человека. Опасность нарастает и обретает зловещий, т. е. экспоненциально выраженный характер. Теперь со всей очевидностью становится ясно, что научно-технический прогресс далеко не благо.

Социально-экономические проблемы прошлого, веками довлевшие над западным миром, начинают уступать свое место экзистенциальным проблемам. Снова стали появляться утопии — теперь, правда, уже направленные на поиски радикально иного модуса существования. Это отказ от устремленности к овладению природой. Поиск путей, открывающих возможность существования человека в содружестве с природой. Отказ от нескончаемой технизации и бюрократизации. Отказ от гедонизма. Поиски духовности в целостном видении Мира¹. Мы на грани новой, еще небывалой по своей серьезности Революции. Ведь устремленность к овладению миром нам была задана издревле.

Кто знает, что и как способно реализоваться в будущем. От нас закрыто даже ближайшее будущее. Но наша тема — изменение образа науки в смутно осознаваемом будущем. Желая приблизиться к пониманию этой темы, мы должны сформулировать следующий вопрос: как сможет существовать наука, если она не будет поддерживаться нарастающим развитием техники? Можно этому вопросу придать и более широкое звучание: как возможна наука в культуре, не ориентированной на овладение природой?

¹ Читая публикации на эти темы или слушая доклады на конференциях, я неизменно вспоминаю русского утописта П. Кропоткина, ученого (географа), путешественника и революционера-анархиста, весьма популярного перед русской Революцией и в ее первые годы, но теперь начисто забытого (даже на его могильном памятнике не сказано, что он был революционером, а на улице его имени поставлен памятник Энгельсу). Его анархизм — это устремленность к самоуправлению на основе этического начала, истоки которого он видел в самой природе. Одна из его книг [6] называлась «Взаимопомощь как фактор эволюции». Основой его мировоззрения была глубокая вера в человека и взаимосвязанность его с природой. И к ней — этой вере — мы должны снова обратиться, если хотим надеяться на децентрализацию, дебюрократизацию, экологизацию. Будучи революционером, Кропоткин, естественно, принял Революцию, но, приняв, пытался смягчить ее. Теперь становится очевидным, что отказ от безудержной власти над природой — это также не более чем одно из проявлений мировоззрения мирного анархизма.

¹⁰ В. В, Налимов

Сейчас никто, наверное, не сможет дать ответ на подобные вопросы. Но, работая в университетах, мы должны не забывать о стоящей перед нами проблеме, должны приобщать к ней студентов.

2. Научна ли сама наука ?

...не существует ни одной более или менее интересной

теории, которая согласуется со всеми известными фактами.

...наука гораздо ближе к мифу, чем готова допустить

философия науки. Это одна из многих форм мышления,

разработанная людьми, и не обязательно самая лучшая.

П. Фейерабенд

Наше общество живет успокоенно — у него есть убежище: в своем подавляющем большинстве оно верит в тот ореол непогрешимости, который сложился вокруг науки, верит в ее безусловную объективность. Верит так, как раньше верили в непогрешимость религии и всемогущество магии. В нашей стране всякое серьезное решение обычно сопровождается заклинанием, звучащим так: «...предлагаемое решение научно обосновано...»

Но отвечает ли сама наука идеалу научности, сложившемуся вокруг нее? Становится ли наука более научной по мере развития научно-технического прогресса? Мы рассмотрим эти вопросы в двух аспектах: преимущественно индуктивном — когда речь идет о заключениях, следующих непосредственно из эксперимента (при небольшой предварительной тео-ретизации), и преимущественно дедуктивном — когда вначале выдвигаются некоторые серьезные теоретические построения, подлежащие в дальнейшем лишь сопоставлениям с экспериментом.

I. Преимущественно индуктивный метод. Здесь мы явно имеем дело с различной степенью научности. Даже при явной недостаточности исходных знаний эксперимент все же отвечает на некий, четко поставленный вопрос — это фактор, привносимый наблюдателем. И именно глубина и четкость вопроса прежде всего определяют научность исследования. Дальше степень научности будет зависеть от способа обработки данных. Здесь может идти речь о редукции данных к стандартным вероятностно-статистическим структурам (функции распределений, кластерограммы и пр.), которые легко поддаются предметной идентификации. Это принятый в науке путь индуктивных умозаключений. Наукометрические данные свидетельствуют о росте числа публикаций с заключениями подобного рода. В качестве примера укажем на то, что даже в такой трудно квантифицируемой области знания, как психиатрия, в большинстве статей используются ста-

Требование к изменению образа науки

тистические методы (по данным Дегроота и Мессиха [17], обследовавших три хорошо известных психиатрических журнала за 1980 г.).

Но с индуктивным анализом данных далеко не все просто. Обращение к математической статистике позволяет включать в рассмотрение (при современной компьютерной технике) необычайно большое число независимых переменных (скажем, 100 и более), повышая тем самым серьезность исследования. Но при этом результаты анализа теряют свою привычную четкость. Обостряется проблема выбора измерительных шкал, задающих метрику того пространства, в котором ведется поиск кластеров. Однако выбор метрики — это уже внесение существенно дедуктивной операции в индуктивную процедуру. Всегда ли готов к этому исследователь? Возможно, конечно, вести поиск кластеров в пространствах с разной метрикой, и тогда мы будем видеть экспериментальные данные через множество различных фильтров, произвольно заданных нами... А это уже нечто новое в науке. И новизна эта с позиций прежних представлений, несмотря на всю ее привлекательность, выглядит скорее как ненаучность.

Всякий вопрос имеет не только вопрошающую, но и утверждающую часть, делающую вопрос возможным. Утверждающая часть того основного вопроса, с которого начинается исследование, может быть задана аналитическим видом некой математической модели. Тогда вопрошающей частью будет численная оценка параметров, проверка адекватности модели или выбор одной из конкурирующих моделей (если априори их было задано несколько) и, наконец, интерпретация выбранной модели. Априорный (т. е. осуществленный до эксперимента) выбор модели — это опять внесение серьезного дедуктивного момента в индуктивное, по существу, исследование. Если это сделано, то возможным становится и априорное математическое планирование эксперимента (см., например [26]). В результате резко снижаются ошибки в оценке параметров (особенно при большом числе независимых переменных) и элиминируются систематические ошибки. Но планирование эксперимента, хорошо разработанное теоретически, несмотря на все его преимущества, до сих пор не обрело достаточно широкого применения. Требование к априорному выбору модели, по-видимому, оказывается трудновыполнимым. А можно ли назвать научным эксперимент, который не планируется в соответствии с математически четко осмысленными критериями оптимальности?

Планирование эксперимента особенно важно и в задачах дискриминации, когда из нескольких конкурирующих моделей надо выбрать лучшую. В этом случае математика используется для того, чтобы выбрать оптимальное для решения данной задачи расположение экспериментальных точек в пространстве варьируемых переменных. Но успех решения задачи здесь

¹² В. В. Налимов

опять-таки зависит от наблюдателя — все зависит от того, включил ли он действительно хорошую («истинную») модель в число испытуемых¹.

Надо учитывать еще одно очень существенное обстоятельство: для того чтобы выявить систематические ошибки, эксперимент должен быть подвергнут межлабораторной проверке. Всякий, кто имел дело с такого рода проверками, знает, сколь неожиданными могут быть расхождения результатов, полученных в разных лабораториях. И сейчас — как бы парадоксально это ни звучало — мы должны признать, что развитие техники здесь стало оказывать тормозящее влияние. Вот что пишет по этому поводу биохимик А. Ньюфельд [28]:

«Сегодняшний эксперимент зависит от первоклассной техники и изощренного оборудования и часто выполняется и анализируется с помощью компьютера. Оборудование или техника дорогостоящи и сложны и могут потребовать годы и годы обучения одного из авторов.

Кто может потратить несколько лет своей карьеры и воспроизвести эти эксперименты?...

Уменьшение потребности, способности и ожидания относительно воспроизводимости результатов является главным изменением в том, как мы строим научное обоснование для гипотез, которые мы выдвигаем».

Главные выводы по этому разделу будут звучать так:

1 ) Даже в чисто экспериментальной деятельности — в какой бы области науки она не производилась — существенна роль наблюдателя, ведущего исследование. Нельзя говорить о какой-то особой — научной объективности.

2) Нельзя однозначно говорить о том, что научно-технический прогресс повышает степень научности научного эксперимента.

II. Преимущественно дедуктивный метод. Серьезные теории строятся преимущественно дедуктивно, и здесь возникает вопрос об их согласовании с экспериментом.

Карл Поппер убедительно показал, что критерием демаркации должна быть не верифицируемость, а фальсифицируемость. Отсюда следует, что гипотеза всегда остается открытой для дальнейшей проверки [13]. Идею фальсифицируемости, правда, можно было найти и в любом сколько-нибудь серьезном руководстве по математической статистике. Задачей статистического анализа данных как раз и является забота о том, чтобы по-

¹ Пример: пять моделей подвергались исследованию в лабораторных условиях. Одна из них оказалась безусловно лучшей. При переходе к промышленным испытаниям существенно лучшей оказалась другая — плохо показавшая себя в лабораторном испытании. Объяснение: выбранные модели оказались не инвариантными к масштабным изменениям. В результате лабораторное исследование ввело только в заблуждение, хотя всё формально делалось безупречно

Требование к изменению образа науки

ставить гипотезу в условия риска при сопоставлении с данными эксперимента¹. Но можно ли поставить в условия риска дедуктивные концепции широкого философского звучания? Как быть с эволюционной теорией Ч. Дарвина или с концепцией бессознательного 3. Фрейда?

В наши дни, кажется, и физические науки начинают становиться не-попперовскими. Приведем здесь следующие, на наш взгляд, весьма серьезные высказывания Р. Морриса:

«Я хочу только обратить внимание на то, что наблюдается расширение бреши между теорией и экспериментом. Оказалось, что физики отодвинули границы науки так далеко, что рискуют выдвигать проблемы не проверяемые и потому, возможно, бессмысленные.

С другой стороны, можно стать на ту точку зрения, что наиболее далеко идущие спекуляции служат разумным научным целям. Если ученые не попытаются вообразить, какой бы могла быть истина, они никогда не смогут сказать, что есть истина. Можно утверждать, что даже если мы никогда не сможем решить, существуют ли сверхвысокие размерности пространства, само открытие того, что они могут существовать, уже пополняет фонд нашего знания. И точно так же, если физики не попытаются раскрыть возможное существование теневой материи, они никогда не узнают, реально ли это необычное вещество.

Разумнее всего было бы перестать рассуждать и просто согласиться с тем, что природа теоретических построений изменилась. В первые десятилетия двадцатого века они казались такими же причудливыми, как и сейчас. Однако в те дни спекулятивные построения либо немедленно проверялись в лабораториях, либо отбрасывались как несостоятельные. Сегодня все не так. К 80-м годам сформировалась тенденция громоздить спекуляции друг на друга. И пока еще слишком рано говорить, к чему это приведет» [23. Р. 112-113].

Обдумывая эти интересные высказывания, хочется все же отметить, что фундаментальные для своего времени спекулятивные построения (не поставленные в условия риска при сравнении с опытом) были всегда, но они не толпились вместе — не создавали кучи. И именно они делали науку возможной, независимо от степени своей правомерности с позиций ученых последующих эпох. Без них невозможно было бы задавать вопросы — не было бы утверждающей части². Ограничимся здесь одним примером: начиная со времен Демокрита, была уверенность в том, что материя состо-

¹ Подробнее критический анализ взглядов Поппера на развитие науки нами был
развит в статье [8] и в первой главе книги [24].

² В своих предыдущих публикациях (см., например, [24]) я уже обращал внима-
ние на то, что алхимия в своих реальных достижениях развивалась очень медлен-

¹⁴ В. В. Налимов

ит из неких неделимых элементарных составляющих. Это утверждение входило в утверждающую часть многих вопросов, задаваемых физиками природе. Сейчас мы знаем, что представление об элементарных частицах иллюзорно: все они не элементарны, представляя собой сложные системы; можно говорить, что каждая из них состоит из всех остальных или что все они представляют собой проявления некоего единого поля. Но могла бы физика развиться без фундаментального представления о существовании материи в виде элементарных частиц? Наблюдение, сделанное,Мор-рисом, свидетельствует о том, что в мире физических наук все же произошло нечто очень серьезное: фундаментальные представления, потеряв совесть, стали громоздиться друг на друга.

Но на все сказанное Моррисом можно взглянуть и с позиций П. Фейе-рабенда, предлагающего вообще действовать контриндуктивно. Вот одно из его высказываний:

«Некоторые, наиболее важные формальные свойства теории также обнаруживаются благодаря контрасту, а не анализу. Поэтому ученый, желающий максимально увеличить объем эмпирического содержания своих концепций и как можно более глубоко уяснить их, должен вводить другие концепции, т. е. применять плюралистическую концепцию. Otf должен сравнивать идеи с другими идеями, а не с "опытом", и пытаться улучшить те концепции, которые потерпели поражение в соревновании, а не отбрасывать их... Познание, понимание, таким образом, не есть ряд противоречивых тео-рий, приближающихся к некоторой идеальной концепции. Оно не является постоянным приближением к истине, а скорее представляет собой увеличивающийся океан взаимно несовместимых (быть может, даже несоизмеримых альтернатив), в котором каждая отдельная теория, сказка или миф являются частями одной совокупности, побуждающими друг друга к более тщательной разработке; благодаря этому процессу конкуренции все они вносят свой вклад в развитие нашего сознания» [15. С. 161].

Рассмотрим один пример концептуального полиморфизма. Ректор МГУ А. А. Логунов¹ [7] выступает против общей теории относительности (ОТО) Эйнштейна, полагая, что она излишне сложна и в то же время не полна. В краткой и весьма схематической форме позиция Логунова может быть изложена в следующих словах:

...Эйнштейн сознательно отошел от концепции гравитационного поля как физического поля Фарадея—Максвелла... (С. 216); ...в ОТО ...нельзя

но. Алхимик мыслил мифологически, а не гипотетически — у него не было возможности задавать вопросы природе, так как не было содержательных формулировок для их утверждающей части.

¹ Книга Логунова читается отнюдь не просто — в ней более 700 только перену-
мерованных формул. Она написана резко — с вызовом.

Требование к изменению образа науки

вывести закон сохранения энергии-импульса вещества и поля вместе взятых (С. 217)... перенос гравитационной энергии в пространстве от одного тела к другому невозможен (С. 217). ...Согласно идеологии ОТО принцип относительности неприменим для гравитационных явлений. Именно в этом центральном пункте... Эйнштейн и Гильберт... совершили... принципиальный отход от специальной теории относительности, который и привел к отказу от законов сохранения энергии-импульса и моментов количества движения... (С. 217). ... Инертная масса, определенная в теории Эйнштейна, не имеет физического смысла... (С. 218). ...В настоящее время принято считать доказанным, что гравитационная масса (или, как ее иногда называют, тяжелая масса) системы, состоящая из вещества и гравитационного поля, равна ее инертной массе... Однако этот вывод является неправильным (С. 221).

Логунов строит релятивистскую теорию гравитации (РТГ), в основе которой:

...лежит представление о гравитационном поле как физическом поле в духе Фарадея — Максвелла, обладающем энергией-импульсом (С. 219). Геометрия пространства-времени для всех физических полей является псевдоевклидовой (пространство Минковского) (С. 219)... законы сохранения энергии-импульса и момента количества движения строго выполняются (С. 219). РТГ объясняет всю имеющуюся совокупность наблюдательных и экспериментальных данных для гравитационных эффектов в Солнечной системе (С. 256).

Итак, мы видим, что по крайней мере в пределах слабого гравитационного поля Солнечной системы две теории — ОТО и РТГ — нельзя поставить в условия риска при сопоставлении. В то же время предсказания двух теорий существенно различны. Скажем, РТГ не допускает возможности существования черных дыр в пространстве-времени, предсказанных ОТО. Но черные дыры еще не обнаружены, и найти их, если они даже есть, совсем не просто.

Как же реагировать на такое противостояние гипотез, направленных на понимание основ мироздания? В нашей стране идут активные дискуссии. Происходит поляризация, и РТГ находит своих сторонников. Критерием выбора оказывается все же только красота построения, что носит, конечно, глубоко личностный характер. Есть и успокаивающие высказывания. Скажем, В. Л. Гинзбург, известный наш физик, в научно-популярной статье пишет:

«Итак, руководствуясь мудрым принципом "наибольшего благоприятствования", в настоящее время следует считать РТГ альтернативной теорией гравитации, нуждающейся в соответствующем анализе и обсуждении...

¹⁶ В. В. Налимов

Вместе с тем говорить о том, что ОТО в настоящее время в чем-то поколеблена, нет никаких оснований... чем больше приходилось и приходится сталкиваться с общей теорией относительности и ее критикой, тем больше у меня крепнет впечатление о ее исключительной глубине и красоте» [2.С.48].

Я бы сформулировал все иначе. То, что мы наблюдаем, свидетельствует о существовании глубокого релятивизма в глубинах самой науки. Нужно признать, что как ОТО, так и РТГ — это все же только метафоры, хотя и очень серьезные. Ведь из ОТО следует, что гравитация — явление чисто физическое — может трактоваться как чисто геометрический феномен, и эта трактовка, как это ни странно, приводит к новым, серьезным и неожиданным высказываниям о возможном устройстве мира.

Мы остановились подробно на этом примере, так как на наших глазах раскрывается событие, возможно, исторического значения.

Но здесь есть и еще один, чисто социальный аспект явления. Так рисковать мог только ученый высокого ранга. Что было бы, если бы альтернативную теорию подобной значимости предложил рядовой ученый? Как мог бы он собрать вокруг себя коллектив помощников? Кто стал бы его слушать? Скорее всего, он просто потерял бы свою должность. Оказывается, что наука подвластна действию и явно ненаучных факторов.

Обратимся теперь к таким наукам, как биология, психология, социология. В них вообще нет дедуктивных построений такой силы, как в физических науках. В биологии есть теория Дарвина, правда, сильно модифицированная сейчас. Однако и в новой форме ее нельзя поставить в условия риска при сопоставлении с наблюдениями. Имеется множество публикаций, относящихся критически к дарвинизму: укажем хотя бы книги Л. Берга [l], P. Шовина [16], В. Красилова [5], В. Налимова [25; 27]. Но дарвинизм все же остается непоколебимым. Почему? Ответ, кажется, звучит просто: другой теории нет, а оставаться совсем без теории представляется очень неуютным.

Итак, что означает быть научным в науке?

Мне представляется, что быть научным — это быть метафоричным: способным создавать плодотворные метафоры, возбуждающие воображение и тем самым расширяющие наше взаимодействие с миром. И действительно, с развитием науки увеличивается степень метафоричности ее гипотез. Одновременно с этим естественно растет и плюрализм в системе научных построений. Но отвечает ли все это традиционно принятому представлению о научности науки?

Требование к изменению образа науки

3. Обладает ли наука прогностической силой?

Принято считать, что прогноз — это одна из прерогатив науки. Выражение «научно обоснованный прогноз» стало звучать как заклинание, хотя смысл этого высказывания далеко не всегда ясен, поскольку сам термин «прогноз» весьма полиморфен.

Рассмотрим здесь несколько возможных вариантов.

1. Прогноз в физических науках. Здесь все достаточно ясно: основой
прогноза является серьезное дедуктивное построение, математически вы-
раженное, содержащее фундаментальные, т. е. никогда не меняющиеся
константы. Такой прогноз может выходить за пределы того, что следовало
из предыдущего опыта, — так, скажем, было с предсказанием возможно-
сти получения громадной энергии непосредственно из атома.

2. Прогноз биологических или социальных систем. Здесь ситуация су-
щественно иная: обращаться приходится к индуктивно строящимся моде-
лям, опирающимся далеко не на все независимые переменные системы;
параметры таких моделей не обладают безусловной устойчивостью. Три-
виальный прогноз, т. е. прогноз развития процессов в существенно не из-
меняющейся системе, конечно, возможен и при таком моделировании.
Но все усилия могут потерять всякий смысл при нетривиальном прогнозе,
когда надо предсказывать поведение системы при ее резком изменении,
как это, скажем, наблюдается при целенаправленном антропогенном воз-
действии на ту или иную экосистему. Научно управлять природой мы н«
можем. Всякое искусственное вмешательство в естественные системы лег-
ко превращается в их разрушение. Очень важно это хорошо осознать¹.

4. В чем познавательная сила науки?

Весь познавательный аппарат есть абстрагирующий и
управляющий — направленный не на познание, а на

овладение вещами...

...Мир представляется нам логичным, поскольку мы его

сначала логизировали.
Ф. Ницше

Познание — приобретение знания о Мире — обычно отождествляется с представлением о познании законов, действующих в природе. Но можно ли принять тезис о подлинном существовании законов, задающих суще-

| ¹ Принципиальные трудности, связанные с нетривиальным прогнозом, подроб-

I но обсуждены мною в работе [25].

2 Зак 4063

¹⁸ В. В. Налимов

ствование Вселенной? Поппер, считающий себя критическим реалистом, говорит: «Мой ответ на этот вопрос — "Да"» [13. С. 230].

Но если «Да», то это значит, что мы безусловно верим в рациональность мироустройства. Иными словами, мы допускаем существование некой грандиозной структуры, логически достаточно богатой для того, чтобы войти в столкновение с ограничительной теоремой Геделя. Реально — в текущей своей работе ученый не сталкивается с этой неприятностью, поскольку имеет дело с локальными описаниями мироздания.

Мы, в силу особенности нашего мышления, приписали Миру статус — быть рациональным. Это хорошо понимал уже Ницше:

«...Логика есть попытка понять действительный мир по известной, созданной нами схеме сущего, правильно говоря: сделать его для нас более доступным формулировке и вычислению» [11].

Сейчас намечаются четкие попытки отойти от панлогицизма: релятивизм по отношению к теориям, право рассматривать их как метафоры; возможность приписать статус метафоры основополагающим представлениям — пространству, времени, числу, материи [21]; вводится, правда, пока еще робко, идея спонтанности как основного фундаментального начала мироздания (подробно эта тема рассматривается в нашей работе [10], а также в книге Грэхема [19]).

И все же мы уверены в том, что наука обладает познавательной силой, хотя, может быть, и не так широко понимаемой, как это было раньше. Наша уверенность может быть поддержана следующими соображениями:

1) Сколь бы условными ни были научные построения, они все же неизменно сопровождаются овладением Мира. В реальности этого процесса сомневаться не приходится — здесь все очевидно, здесь нет необходимости формулировать какие-либо критерии. Овладение Миром сопровождается расширением нашего взаимодействия с ним. Спектр нашего взаимодействия непрестанно расширяется. Этот процесс, несомненно, является познавательным. По мере овладения Миром мы узнаем о нем все больше и больше. Это — реальное знание, хотя оно и не укладывается в бесспорные, однозначно оцениваемые гипотезы. В этом процессе овладения Миром гипотезы играют скорее всего вспомогательную роль¹.

¹ Представление о познании как об овладении окружающим нас Миром, конечно, не ново. Это каким-то образом понял уже Ницше, что следует из его высказывания, приведенного в качестве эпиграфа к этому параграфу. Из каких-то не совсем мне понятных соображений к подобным представлениям подошел и марксизм-ленинизм. В «Философской энциклопедии» мы читаем следующие слова: «Познание, как отмечал Ленин, а следовательно и знание, есть процесс погружения ума в действительность, ради подчинения ее власти человека» [4. С. 562].

Требование к изменению образа науки

2) Наука позволила людям избавиться от примитивных представлений
о Мире, задаваемых непосредственным чувственным общением с ним, под-
держанным буквальным пониманием религиозных мифов.

3) Наука раскрыла человеку доступные его пониманию абстрактные
структуры: пространство с различными геометриями; время в различных,
мыслимо возможных его проявлениях; богатство представлений о числе и
мере; представление о вероятностной мере, задающей размытость наших
понятий и самих вещей, существующих в Мире; представление о беско-
нечно малых и их исчислении; представление о множествах; представле-
ние о возможных логиках... Опираясь на эти структуры, оказалось возмож-
ным создать многообразие языков, различным образом отражающих наше
отношение к Миру и к самим себе. Вряд ли можно и нужно что-либо гово-
рить об адекватности этих языков — они будут активно использоваться до
тех пор, пока на них можно будет сообщать что-то новое.

5. Готовы ли к изменению своего курса науки,
традиционно считающиеся индуктивными?

...необходимо класть в основу всего число.

Платон

...я утверждаю, что в любом частном учении о природе

можно найти науки в собственном смысле лишь столько,

сколько имеется в ней математики.

Кант

Остается все же неясным, могут ли науки, ранее считавшиеся повествовательными и чуждавшиеся теоретизации, обратиться к языкам, несущим абстрактные понятия.

Вихрь компьютеризации захватывает все новые и новые территории. Вместе со своими сотрудниками я уже более пяти лет оказываюсь вовлеченным в преподавание биологам того, что у нас называется информатикой. Фактически речь здесь идет не столько о математизации биологии, сколько о ее компьютеризации. Определенный успех достигнут. Биологи научились компьютерно решать сложные биометрические задачи, часто с очень большим числом независимых переменных. Но готовы ли биологи, освоившие работу с компьютером, к тому, чтобы оценить реалистичность тех исходных посылок, которые должны быть положены в основу построения той или иной модели¹? А если нет, то не поведет ли вся эта активность просто к засорению нашей интеллектуальной среды обитания?

¹ Поясним сказанное двумя примерами: 1) Допустим, что биолог обращается к многомерному регрессионному анализу. Известна теорема о том, что оценки пара-

²⁰ В. В. Налимов

Может быть, компьютеризации биологии должна предшествовать математизация ее фундаментальных представлений. Но это значит, что биология должна стать дедуктивной наукой, хотя бы в той далеко не полной степени, как стала сейчас физика. Возможно ли это?

Мне могут возразить: а как же оценивать громадное количество публикаций¹ по математизации биологического знания? Да, они, конечно, достаточно серьезны. Но в них все же преобладают мотивы, заимствованные из физики и физической химии. Особенности проявления живой природы оказываются утерянными.

Посмотрим, в качестве примера, на то, что происходит в большой экологии. Ю. М. Свирежев [14], давно работающий в области математической экологии, обращает внимание на неразъясненные вопросы: «как на множестве непрерывно изменяющихся параметров получить дискретные структуры» (Там же. С. 360); «как вообще можно объяснить направленность эволюции и ее принципиальную необратимость во времени» (Там же. С. 363). Оценивая ситуацию в целом, он пишет: «Вообще, проблема выбора адекватного математического описания в экологии стоит очень остро. Заимствованные из других, более математизированных наук способы описания в значительной мере себя исчерпали. Необходимо искать новые, нетрадиционные подходы, но которые вполне могут опираться на известные математические концепции» [Там же. С. 360].

Но можно ли вести поиск адекватного математического языка, не задав биологической аксиоматики — не определив того, что есть биологическое пространство и время, что есть изменчивость и как она соотносится с биологической стабильностью, и, наконец, — что есть сама жизнь.

Существующая сейчас математизация биологического знания сделала свое дело — она со всей очевидностью обнажила ту механистичность, на которой зиждется современная биологическая наука, и показала всю недостаточность механистического подхода.

метров уравнения регрессии, сделанные методом наименьших квадратов, являются несмещенными и оптимальными на классе линейных оценок. Но эта теорема справедлива только тогда, когда все независимые переменные включены в рассмотрение. А когда эта предпосылка выполняется в биологических исследованиях? И какова ценность смещенных оценок — особенно в задачах управления системой, когда меняется ее ковариационная структура. 2) Во втором параграфе этой работы мы уже ставили вопрос — как можно признавать объективным результат той или иной классификации, если произвольна метрика пространства классифицируемых объектов? Чтобы содержательно обсуждать эту тему, биологу нужно будет начать мыслить биологическую задачу в геометрических представлениях.

¹ Укажем здесь хотя бы на серию книг «Lecture notes in biomathematics», изда-
ваемую Springer-Verlag. В этой серии в 1988 г. издан уже 74-й том.

Требование к, изменению образа науки

Заканчивая этот раздел, хочется поставить вопрос: не приведет ли неловкая и слишком поспешная математизация традиционно нематематизированных разделов знания, усиленная мощью компьютеризации, к дальнейшей потере наукой степени ее научности?

6. Раскрытие знания через научно
аргументированное незнание

Мы должны признать, что вместе с ростом науки растет и наше незнание — не вульгарное, невежественной, а рафинированное, научно раскрываемое. Научный релятивизм, находящий свое выражение во множестве равноправных, но несовместимых гипотез, непрестанно расширяет спектр нашего незнания. Мы начинаем видеть Мир через множество разноликих образов, доступных нашему сознанию. Знание, основанное на расширяющемся незнании, — это совсем особое знание, оно внекритериально, оно не опровергаемо, а только расширяемо. У нас оно гораздо больше, чем это было у человека далекого прошлого, и много больше, чем у ученых прошлого поколения. Мы, скажем, сейчас очень много знаем о геометриях различных пространств, наверное, многое еще узнаем, но никогда не узнаем о том, в каком пространстве мы реально живем, и, более того, — теперь, с позиций иных, чем это было у Канта, готовы к тому, чтобы признать, что сама идея пространства — это не более чем наш образ — образ, способный к нескончаемому усложнению, но не к какому-либо конкретному приземлению.

Мы, кажется, должны признать, что в Мире есть Тайна — нам дано только ее углублять.

Конечно, все сказанное здесь не ново. С несколько иных, как нам кажется, менее общих позиций похожую мысль развивает Гаррисон: «Несомненно, в будущем многое будет понято из того, что для нас сейчас остается темным, ставящим в тупик. Но при этом, конечно, нам придется столкнуться с новыми загадками. Неизвестное, как и раньше, будет казаться угрожающим, возможно даже еще более угрожающим, чем раньше. Но сердце все равно будет жаждать откровения, которое, состоявшись, повлечет за собой новую тайну. Чем больше мы узнаем, тем больше мы оказываемся осведомлены о том, чего не знаем» [20. С. 171].

Далее Гаррисон обращает внимание на высказывания, сделанные еще Николаем Кузанским: «В своей работе "Об ученом незнании", написанной в 1440 году, Николай Кузанский утверждает, что темнота неграмотного незнания, рассеянная в свете знания, является другой стороной незнания, называемого им ученым незнанием, которое растет со знанием и мудро-



	РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ИСТОРИИ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ И ТЕХНИКИ ИМ. С. И. ВАВИЛОВА

	ПРОБЛЕМА ЗНАНИЯ В ИСТОРИИ НАУКИ И КУЛЬТУРЫ

	Ответственный редактор: канд. филос. н. Е. Н. Молодцова

	Санкт-Петербург Издательство «АЛЕТЕЙЯ» 2001



ББК Ю251 УДК 001:1 П78 П78	Проблема знания в истории науки икультуры: — СПб.: Алетейя, 2001; М.: Институт истории естествознания и техники Россий- ской Академии наук, 2001, — 224 с. ISBN 5-89329-412-2

В предлагаемой вниманию читателя книге собраны статьи историков науки и культуры, посвященные «нетрадиционным» трактовкам проблемы знания.

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского Гуманитарного Научного Фонда (РГНФ), проект № 00-03-16036

ISBN 5-89329-412-2		Издательство «Алетейя» (СПб.)» 2001 г. Коллектив авторов, 2001 г.

9»7 8 5 8 9 3 "2 9 4 1 2 5 »



	ПРЕДИСЛОВИЕ Перед историком научного знания неизбежно встает методологическая проблема определения предмета своего исследования, то есть вечный вопрос: «Что есть знание?», выходящий за рамки чисто научной проблематики. В связи с этим в Институте истории естествознания и техники им. С. И. Вавилова Российской академии наук в 1998-1999 гг. работал методологический семинар «Проблема знания в истории науки и культуры». Результаты его работы представлены в данном одноименном сборнике, в который вошли статьи ведущих ученых Института — историков физики, историков математики, историков психологии, методологов науки, культурологов, представляющих сложившуюся за годы существования Института научную школу. В сборник включены также статьи ученых, ранее участвовавших в наших семинарах, в том числе сотрудников Индийского национального института науки, технологии и изучения развития. Цель сборника — эксплицировать понимание историками и методологами науки специфики знания в различных дисциплинах, в различных научных традициях и в различных культурах, что поможет осознать те изменения в образе современной науки, которые остаются пока вне поля зрения самих ученых. Е. Н. Молодцова