ИСТИНА — категория философии и культуры, обозначаю­щая идеал знания и способ его достижения (обоснования). Это ценностно-теоретическое понятие, предполагающее, с одной стороны, рефлексивно-конструктивную разработку критериев совершенства и совершенствования знания, а с дру­гой — отнесение к системе ценностей, в которой идеал дан­ного совершенства определяется контекстуально, через свя­зи с другими ценностными категориями. Понятие истины все­гда служило источником острых дискуссий и знаменовало со­бой поляризацию философских учений. При этом споры об истине имели своим предметом именно специальную фило­софскую категорию, порождая многообразие конкурирующих теорий, совокупность которых и дает наиболее полный фи­лософский образ истины. Вместе с тем истина как ценность европейской культуры сохраняла относительно устойчивое содержание в обыденном сознании, религии, науке. История понятия «истина» как своеобразной исследовательской про­граммы может быть описана как медленная трансформация жесткого ценностно-культурного ядра, идущая параллельно постоянной пролиферации (размножению) теорий на уровне философского защитного пояса.

ИСТОРИЧЕСКИЙ И ТИПОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ ПО­НЯТИЯ ИСТИНЫ. В философии различаются две основные позиции по отношению к истине — узкая и широкая. Узкая позиция предполагает отнесенность понятия истины только к логически правильно построенным предложениям есте­ственных и искусственных языков, а именно к утвердитель­ным суждениям субъектно-предикатного вида, к которым применима бинарная истинностная оценка (истина-ложь). Это — операционалистская позиция, позволяющая однознач­но различать истинные и ложные суждения с помощью определенного критерия истины. Так, если логически истинным признается заключение, выведенное из истинных посылок по определенным правилам, то истинность правил вывода тре­бует независимого основания: в данном случае она зиждется на авторитете данной логической системы в целом. Такова семантическая концепция А. Тарского и ее интерпретация в нео­позитивизме; обнаружение метаязыкового характера понятия истины позволяет свести ее к логической онтологии, к отно­шениям между предложениями (напр., таблицы истинности для логики высказываний). Это имело неоднозначные след­ствия. С одной стороны, утрачивала смысл реалистическая позиция, видевшая в истине отношение между знанием и не­которой внешней ему реальностью. Из этого было недалеко до вывода о том, что понятие истины может быть вообще ис­ключено из науки в качестве «псевдопредиката» (А. Айер). С другой стороны, получало новые импульсы и аргументы по­нятие теоретической истины, относящееся к семантическим связям внутри сложных концептуальных образований и не предполагающее сопоставление ни с какой онтологией, кро­ме производной от данной теоретической системы. Эмпирическая истинность, напротив, может устанавливаться с помощью процедуры эмпирической проверки (верифика­ции), однако сама верификация на деле представляет собой не непосредственное сопоставление знания с внешней ему реальностью, но сравнение «протокольного предложения» наблюдения с предложением, являющимся логическим след­ствием из теории. Если же истинность верификации должна быть независимо обоснована, то это могло быть выполнено лишь в рамках реалистической позиции, напр., с помощью представления ее в качестве метода, объединяющего теорию с практикой. Критерий истины имеет, таким образом, во всех случаях онтологический характер, т. е. включает предпосыл­ку об особом характере реальности, отнесение к которой обеспечивает совершенство знания. И только с точки зрения ре­алистической позиции критерий истины имеет сугубо внеш­ний по отношению к понятию истины характер. Известный тезис В. И. Ленина о том, что практика выше теоретического познания, типичен как раз для такого объединения гносео­логических и онтологических предпосылок в качестве поня­тия и критерия истины в условиях приоритета последнего. Однако в рамках марксистско-ленинского понимания исти­ны реализм оказался несовместим с узким подходом в силу расплывчатости и предельной широты понятия практики. Узкий подход является источником как философских, так и специальных, нефилософских теорий истины, а широкий под­ход, как правило, ограничен философским пониманием исти­ны. В этом случае теряет смысл жесткое противопоставление суждения и понятия, а также онтологизация определенной логической формы предложений вообще. В рамках широкого подхода истинным может быть не только утвердительное опи­сательное суждение, но и модальное суждение (моральная норма, эстетический идеал, критическая оценка), вопроситель­ное предложение, философская или научная проблема, не­явно (невербально) выраженное убеждение, практическое действие. В качестве двух наиболее представительных концеп­ций внутри широкого подхода можно назвать онтологичес­кую и трансценденталистскую концепцию истины. Приме­ром первой является позиция М. Хайдеггера, придававшего понятию истины всеобъемлющий характер и приписывавше­го ему предикат «изначальности» (abkunftig) и «открытости» (букв, «несокрытости» — Unverborgenheit), т. е. подлинности, высшей реальности почти в платоновском духе. Эта позиция и в самом деле ведет свое начало от античности. Истина яв­ляется определяющей для характеристики описываемого Пла­тоном верховного мира идей, для Аристотеля понятия бытия и истины почти синонимы. Главное содержание понятия ис­тины в античной философии не идеал рассуждения, но идеал чувственных несовершенных вещей, которому на деле стре­мится соответствовать в своей работе ремесленник, политик и художник. И то классическое определение истины, кото­рое мы находим у Фомы Аквинского («veritas est adaequatio rei et intellects» — «истина есть тождество вещи и представ­ления»), следует понимать именно в данном контексте. Эта формула многозначна: латинское «res» может переводиться и как «предмет», «мир», «природа», «сущность», «факт», «содер­жание», «причина», a «intellectus» — как «восприятие», «понятие», «рассудок», «значение» и «смысл». Здесь речь идет об истине как форме всеобъемлющей гармонии (согласованнос­ти, соответствия) — важнейшем признаке совершенства как реальности, так и знания о ней.

Новое время вносит принципиально новое звучание в дан­ное определение истины. Дуалистическая картина мира по­зволяет вывести из нее и кантовское согласие мышления с самим собой, и гегелевское тождество понятия и предмета, и позитивистское соответствие восприятия и факта, и многие другие более поздние теории истины. Однако важнейшая но­вация вызвана дальнейшим обособлением, специализацией и секуляризацией познавательной деятельности и состоит в том, что взаимоотношение бытия и познания, объекта и субъекта самым радикальным образом ставится под вопрос: их соот­ветствие из практикуемой высокой нормы бытия превраща­ется в уже почти недостижимый идеал знания. Из области оснований бытия истина перемещается в сферу обоснования знания.

Философско-онтологическая идея соответствия, как она фор­мулируется Платоном, Фомой Аквинским и Гегелем, в пози­тивистских, неокантианских и прагматических учениях выхо­дит за пределы широкого подхода к истине и становится пре­имущественно теоретико-познавательным и методологичес­ким требованием к ставшему и развивающемуся знанию (познанию). В основу двух наиболее общепринятых концеп­ций истины — корреспонденткой и когерентной — кладется внешнее соответствие знания реальности в рамках определен­ного вида деятельности или внутреннее соответствие элемен­тов знания друг другу в пределах некоторой концептуальной системы.

Системность, присущая знанию, является не просто внеш­ней связью элементов, но выражает его внутреннее содержа­ние, в котором целое богаче (истиннее) суммы его частей (пос­ледние по отдельности могут обладать лишь частичной ис­тинностью). Эта теория, будучи исторически производна от идеи всеобщей логико-метафизической связи (Лейбниц, Ге­гель), опиралась на идеал чистой математики, но затем была распространена на различные концептуальные системы. Как следует из тезиса Дюгема — Куайна, в системе научного зна­ния смысл всякого понятия задается другими понятиями. Эта идея концептуального каркаса или даже концептуальной тюрь­мы еще более рельефно формулируется в тезисе Куна — Фейерабенда о власти парадигм, или теоретической нагруженности знания. Если целостность и системность рассматривают­ся как смыслообразующие факторы знания, то и истина ста­новится производной от них связью, в которой элементы знания достигают своего совершенства. Вытекающая из дан­ной установки когерентная теория истины фактически обес­смысливает истинностную оценку отдельного суждения и смыкается с теорией «принятия знания в качестве истинно­го» (согласно Ю. Хабермасу, «консенсусной теорией истины»). Совершенство знания признается постоянной величиной (коль скоро построена система, то и заданы истинностные критерии), что и исключает понимание познания как стрем­ления к истине. Кроме того, представление о том, что всякой системе знания соответствует своя истина, исключает логи­ческие способы их сопоставления (тезис несоизмеримости) и приводит к выводам в духе крайнего релятивизма, отрицаю­щего специфику познания по сравнению с другими культур­ными процессами. Область применения когерентной теории истины ограничена замкнутыми и самодостаточными систе­мами, в которых развертывание значения термина совпадает с определением его истинности.

Основой корреспонденткой теории истины является идея не­зависимой от субъекта и его языка объективной и открытой познанию реальности, сопоставление с которой выполняет критериальную функцию. Подходы к данной теории наме­чаются уже в античной философии (Платон, Аристотель, скеп­тики) в рамках общей проблемы достоверного знания как особого рода бытия. Отдельных аспектов теории корреспон­денции касались средневековые философы в анализе логи­ко-грамматических условий истинности. Эмпиризм Нового времени усматривал истину во взаимном соответствии чув­ственных впечатлений или в соответствии впечатлений и идей. В 20 в. различные варианты понятия истины включали та­кие интерпретации, как соответствие предложения и того, о чем оно говорит; суждения и его объекта, убеждения и факта (Дж. Мур, Б. Рассел, Л. Витгенштейн). К. Поппер, сторонник теории корреспонденции, обнаруживает ее точную формули­ровку в семантической трактовке истины А. Тарским. Одна­ко у Тарского речь идет о соответствии суждения метаязыка суждению языка-объекта, поскольку реальность попадает в сферу теории истины только тогда, когда дана нам в некото­рых знаково-языковых формах. У самого Поппера эмпири­ческий базис науки также не является абсолютным, содер­жит конвенциональные элементы. Реалистическая позиция Поппера находит свою основу в платонизме в стиле Г. Фреге и его понятии «третьего мира». Концепция практики как ос­новы и критерия истины, сформулированная в марксистско-ленинской версии корреспонденткой теории, точно так же не способна преодолеть трудности, связанные с реальным оперативным отнесением к реальности. Открытость реально­сти самой по себе, дискурсивно выражающая претензии на гносеологическую значимость, проявляется в том, что и прак­тика, и реальность оказываются лишь уровнями, или форма­ми, совокупной знаково-языковой реальности, а истина — со­поставлением теоретического и эмпирического знания (напр., теоретических терминов и протокольных предложений). Вместе с тем признание возможности установить совпадение знания с объективной реальностью (в марксизме — достиже­ние абсолютной истины) равнозначно отказу от принципа развития знания. И Поппер, и сторонники марксистского уче­ния об истине стремятся преодолеть эту трудность, объединяя идею корреспонденции с прагматистским подходом к ис­тине. Они рассматривают истину не как актуальное облада­ние совершенным и полным знанием, но как процесс при­ближения к идеалу (здесь понятие «правдоподобия», или «приближения к истине», Поппера аналогично марксистско­му понятию «относительной истины»). Тем самым понятия практического успеха, или интерсубъективно фиксируемого прогресса познания, который опять-таки является свидетель­ством успеха теории, молчаливо подменяют ключевое, но про­блематичное понятие реальности самой по себе. Итак, если реальность трансцендентна, то установить истин­ность знания путем теоретического или практического отнесения к ней невозможно. Если реальность имманентна, дана нам в форме знания или практического акта, то отнесение к ней бессмысленно, поскольку не дает независимого основа­ния. Удостоверить истинность знания — значит совершить рефлексивно-познавательный акт, добавляющий нечто к со­держанию знания. Но тогда мы имеем дело уже с новым зна­нием, об истинности которого нужно судить заново, что ве­дет к регрессу в бесконечность. Здесь мы не можем выйти за пределы дуалистического противопоставления знания и ре­альности, знания и рефлексии о нем, что и фиксирует боль­шинство современных теорий истины. Все они так или иначе комбинируют элементы корреспонденткой, когерентной и прагматистской концепций, исходя из разных интерпретаций понятий «реальность», «деятельность», «знание», «развитие знания», «коммуникация» (нео- и постпозитивизм, прагма­тизм, конвенционализм, инструментализм). Сведение пробле­мы истины к вопросу о свойствах знаковых систем в немалой степени способствовало тому, что для целого ряда философ­ских учений и направлений понятие истины вообще утрачи­вает какую-либо значимость (философия жизни, экзистен­циализм, структурализм, постмодернизм) и объявляется «ус­таревшим», «бессмысленным», «идеологически нагруженным» (Ж. Деррида, П. Фейерабенд, Р. Рорти). Подобная критика попыток обоснования понятия истины вынуждает сужать содержание данного понятия, придавать ему как можно более однозначный и операциональный смысл. Главная проблема, возникающая в этой связи, состоит в необходимости совме­щения нормативного и дескриптивного, критического и по­зитивного аспектов понятия истины.

ИСТИНА КАК НОРМА. В современной теории познания проблема объективного содержания знания трансформиру­ется в проблему его обоснования, т. е. выяснения условий его интерсубъективной приемлемости. Поэтому вопрос об исти­не—это вопрос об особых способах дискурса, легализующихся благодаря связи с исторически конкретными культурными предпосылками. Данные дискурсивные формы выражены нормативными суждениями.

Современные нормативные теории истины обладают обыч­но трехчленной структурой. Во-первых, они содержат онто­логический постулат о том, чем является истина (напр., со­ответствие знания и реальности, или мышления и восприя­тия, или внутренняя гармония знания и т. д.). Однако такой постулат сам по себе еще не позволяет дать характеристику некоторой теории истины: понимание истины как, скажем, соответствия знания реальности еще не проясняет вопроса о том, как устанавливается данное соответствие. Поэтому, во-вторых, оценка знания как истинного предполагает явно сформулированные нормы, задающие применение понятия истины в ходе обоснования и развития-знания. Это норма­тивное понятие получает название «критерия истины». Од­нако данный критерий не функционирует автоматически, оп­ределяясь, в-третьих, способом его операционализации. При­менение критерия истины предполагает целый набор конвен­ций, принятых данным познающим сообществом в целом по поводу понятий «реальность», «прогресс», «время», «простран­ство», «системность», «логика», «познание». Поэтому в про­цессе истинностной оценки знанию последовательно припи­сываются предикаты, имеющие лишь косвенное отношение к понятию истины — «правильное», «проверенное», «глубо­кое», «всестороннее», «успешное», «эффективное», «адекват­ное». Абстрактно сформулированная норма нуждается для своего применения в опосредствующих звеньях, правилах соответствия. В этом случае используются специальные мето­дологические критерии, связь которых с истиной далеко не самоочевидна (соответствие правилам логического вывода, ве­рификация, фальсификация, требование эмпирического рос­та знания).

Такая оценка знания основана на вере в достаточность дан­ного отрезка времени для анализа знания и на логике ин­дуктивной экстраполяции. Понятие нормы вообще производно от понятия времени в том смысле, что всякое совершен­ство оценивается с точки зрения возможности его достиже­ния в условиях пространственно-временного континуума, соразмерного человеку. Совершенство либо в принципе не­достижимо для человека, будучи свойством природных явле­ний и процессов, либо абсолютно антропоморфно, если рас­сматривается как состояние, в которое человек приводит вещь в соответствии со своими понятиями. Итак, операциональный диктат специальных критериев или рассуждения об истине вообще — такова дилемма, с которой сталкивается всякая нор­мативная теория истины.

При наложении нормативного понятия истины на живую ре­альность процесса познания возникают два варианта. Если с самого начала направлять данный процесс определенными нормами, то большая часть новых результатов будет отсекать­ся. Если либерализировать нормы, то они утрачивают смысл. Таким образом, истина, как и всякая норма, имеет двойствен­ную природу. Во-первых, она действует как элемент теорети­ко-познавательной идеологии, направленный на блокировку некоторых форм и результатов мышления и деятельности. Во-вторых, норма описывает среднестатистический уровень мыш­ления и деятельности в качестве исходного пункта всякого анализа и оценки. Эти два аспекта нормы исключают друг друга, обладая взаимной дополняемостью, и это в полной мере характеризует понятие истины.

ИСТИНА КАК ДЕСКРИПЦИЯ. Нормативное понимание ис­тины предполагает соответствующий образ познавательного процесса, в котором познание имеет кумулятивный и линей­ный вид, а между наукой и всем иным знанием проведена де­маркация. Нормативная теория науки, стремящаяся проти­вопоставить друг другу разум и опыт, с одной стороны, и веру и чувство — с другой, выразила идеологическими средствами лишь определенные социально-культурные условия: мощь современной науки и техники, требующую соответствующе­го философского оправдания.

Сциентистский образ познания привел к недооценке субъек­тивной стороны познания. Так, марксистское положение о конкретности истины требовало всеобъемлющего и деталь­ного исследования объекта познания, т. е. установления его важнейших и существеннейших свойств, взаимосвязей, тен­денций развития и т. п. При этом принималось за самооче­видное, что чем большую область знания занимает отнесенность к субъекту, тем больше знание теряет в истинности и объективности, и потому субъект следует ограничивать абст­рактным, подчиненным объекту состоянием и в идеале во­обще выводить за пределы знания. Такое представление об истине отчуждает субъекта от результатов познавательного процесса и обессмысливает знание.

Для более глубокого постижения субъективной стороны по­знания необходимо учитывать совокупный познавательный процесс, что позволяет построить достаточно богатый образ знания по сравнению с нормативными моделями, простота и понятность которых явно идет в ущерб их адекватности. Идея конкретности истины, в целом не подвергаемая сомнению, не может опираться лишь на конкретность и многообразие образа объекта, но должна быть понята и как утверждение о многообразии форм деятельности и общения субъекта, от­кладывающихся в содержании знания. Многообразие форм и типов знания, отнесенных к многообразию человеческих практик и познаваемых реальностей, ведет к расширению предмета теории познания и вовлекает в него такие контек­сты, которые до недавнего времени находились в исключи­тельной компетенции социологии знания и истории культу­ры. С этой точки зрения каждый отдельный познаватель­ный акт (и его результат) выступает как элемент некоторого единства, связанный с другими элементами и рассматривае­мый в синхронном и диахронном аспектах. При таком под­ходе сливаются воедино все времена и пространства знания, здесь нет постоянных иерархий и критериев истины или про­гресса, хотя идет бесконечный процесс возникновения но­вых теорий и метатеорий, сменяющих друг друга. Каждая часть этой целостности обладает собственной рациональностью, формами обоснования и правом делить успех или поражение с другими. Не нормативное противопоставление, но описа­ние и взаимное сравнение разных форм и видов знания позволяет дать всеобъемлющий образ познавательного про­цесса.

ИСТИНА, ДЕСКРИПЦИЯ И ЭКСПЕРТИЗА. Вопрос о со­циальной ответственности ученого ставится обычно в связи с применением или использованием его научных достижений в рамках социума. Истина, напротив, рассматривается как не­что ценностно-нейтральное, независимое от возможного ис­пользования знания. Поэтому экспертиза в социальной и гу­манитарной области (которой предстоит оценить научные ре­зультаты с точки зрения их функции в обществе) может аб­страгироваться от вопроса об их истинности. Экспертиза устанавливает, в какой степени продукт науки или иной деятельности соответствует социальным потребностям, не нару­шает ли он социальных запретов, насколько общество в со­стоянии его использовать с экономической, экологической, юридической и пр. точек зрения. В ходе экспертизы речь идет не о соответствии знания реальности, или об истине, но о проверке средств и условий деятельности с точки зрения со­циальных конвенций. Экспертиза — это открытая, демокра­тическая дискуссия и оценка определенной деятельности и ее результатов, предполагающая их обстоятельное описание, анализ, историческую реконструкцию и социальный прогноз по поводу содержащихся в ней субъективных элементов и свя­занной с этим ответственностью. Истина же в традиционном понимании представляет собой рассмотрение познавательной деятельности и ее результатов с некоторой бессубъектной по­зиции. И напротив, разработка истинностной оценки знания с помощью экспертизы вводит в контекст теории истины со­циального субъекта, в силу чего проясняется многообразие смыслов и способов использования знания в социуме. Аналогичное понимание истины как «свободного синтеза», призванного «раскрыть всеобъемлющий смысл бытия-в-истине», сформулировал К. Ясперс. В этом случае нормативный образ истины уступает место его дескриптивному пониманию, складывающемуся в контексте взаимного сравнения и диа­лога различных идей, теорий и форм знания, связанных с ними практик и социальных реальностей. Проблема истины возникает именно тогда, когда в ходе исследования нужно выбирать между множеством концепций, гипотез, фактов и свидетельств. В результате рассмотрения познавательной си­туации складывается многообразие видения, методов, предпосылок, возможных результатов, что сравнивается с описа­ниями данной ситуации ее участниками, а также историками и социологами культуры. Так, рассматривая конкуренцию птолемеевской и коперниканской картины мира, эпистемолог не просто сравнивает их с точки зрения точности предсказаний и методологической простоты, исходя из количества вводи­мых эпициклов, эквантов, эксцентриков и т. п. Он последова­тельно принимает точки зрения Птолемея, Бруно, Коперни­ка, Тихо Браге, Кеплера и др., критически оценивая своих про­тивников, как если бы они собрались в одной аудитории или хотя бы все их тексты могли быть доступны каждому из них. Полученное при этом многообразие мнений сравнивается за­тем с современным представлением о том, что Коперник по­бедил Птолемея, что его картина мира прогрессивнее. Ясно, что результатом такого сравнения может быть лишь поверхностное представление. Не оно, а именно многообразие по­зиций, исчерпывающее данную познавательную ситуацию, оказывается истиной. Истина в философско-теоретическом смысле является, с одной стороны, критическим сравнением разных концепций и тем самым служит всеобщей рационали­зации знания. С другой стороны, истина в ее ценностном ас­пекте совпадает с правдой, интегрируя знание в культурный контекст.

Философское понятие истины не имеет денотата, объектив­ного в конкретно-эмпирическом смысле, оно дескриптивно и интерпретативно и не исходит из физических эксперимен­тов или астрономических наблюдений. Философия постига­ет интегральную детерминацию и многообразие культурных смыслов знания. Истина производна от контекста человечес­кого бытия. Теоретико-познавательная категория истины об­ладает регулятивной функцией, но не предлагает операцио­нальной основы для конкретной — нефилософской — дея­тельности. Вместе с тем эта категория является конкретным идеалом многообразной, рефлексивной и всегда отнесенной к более широкому контексту познавательной деятельности. Философское понятие истины указывает на то, каким может и должен быть ее субъект с точки зрения его отнесенности к конкретной ситуации, при каких условиях и какую социаль­но-культурную роль может выполнять вырабатываемое им знание.

Лит.: Горский Д. П. Истина и ее критерий. — «ВФ», 1962, № 2; Мальбранш Н. Разыскания истины, т. 1—2. СПб., 1903—06; Ойзерман Т. И. Проблема истины и ее критерия. — «Вестник МГУ, сер. экономики, философии и права», 1956, № 1; Рассел Б. Человеческое познание, его сфера и границы, пер. с англ. М., 1957; Чудинов Э. М. Природа научной истины. М., 1977; Касавин И. Т. О дескриптивном понима­нии истины. — «ФН», 1990, № 8; Ayer A. Language, Truth and Logic. L., 1958; Brentano F. Wahrheit und Evidenz. Lpz., 1930; Heidegger M. Zur Sache des Denkens. Tub., 1969; O'Connor D. The Correspondence Theory of Truth. N.Y., 1975; Habermas J. Wahrheitstheorien. — Festschrift fur W. Schulz. Pfullingen, 1973; Jaspers K. Von der Wahrheit, Munch., 1947; Pitcher G. (ed.). Truth. Enlegwood Cliffs-N. J., 1964; Popper K. R. Objective Knowledge. Oxf., 1979; Resher N. The Coherence Theory of Truth. Oxf., 1973; Tarsky A. Der Wahrheitsbegriff in den formalisierten Sprachen. — Studia Philosophica, Bd.l. Lemberg, 1935.

И. Т. Касавин