ПОСТПОЗИТИВИЗМ — совокупность концепций в фи­лософии и методологии науки, возникших как критическая реакция на программу эмпирического обоснования науки, выдвинутой логическим эмпиризмом (неопозитивизмом), а с распадом этой программы пришедших ей на смену. В значительной степени эта реакция была инициирована идеями К. Поппера, выраженными в его книге «Logik der Forschung» (1934), которая появилась в период, когда неопозитивизм имел преобладающее влияние, и сыграла едва ли не решающую роль в его критике. Сам Поппер заявлял, что он «убил логи­ческий позитивизм» (Popper К. Intellectual Autobiography.— В кн.: The Philosophy of Kari Popper. La Salle, 1974, p. 69). «Убий­ство», однако, направлялось благими намерениями: Поппер полагал, что ему удалось выполнить задачу, поставленную его оппонентами из Венского кружка: создать теорию научной рациональности, опирающуюся на эмпиризм и логику, кото­рая позволила бы строго разделить науку и ненаучные фор­мы мыслительной активности (см. Демаркации проблема). Судьба распорядилась иначе: критика позитивистской про­граммы вызвала «цепную реакцию», приведшую в итоге к ре­визии практически всех основных понятий философии науки, в первую очередь понятия «научной рациональности», к из­менению самого образа науки и понимания ее роли в культу­ре. Постпозитивизм эволюционировал от альтернативных ре­шений проблем, поставленных позитивистами, к признанию этих проблем неразрешимыми или бессмысленными и фор­мированию новой проблемной сферы. Прежде всего это относится к проблеме взаимоотношения между наукой и философией. Отталкиваясь от позитивистско­го лозунга «Наука—сама себе философия» и третирования «ме­тафизики» как совокупности положений, не имеющих науч­ного смысла, постпозитивизм вначале признал эвристическую ценность философской онтологии для науки (Поппер), затем нашел сходство между философскими дискуссиями и конку­ренцией научных «парадигм» в «Кризисные периоды» истории науки (Т. Кун), далее взял курс на «реабилитацию» метафизи­ки, которая должна была осуществляться теми же аналитичес­кими методами, с помощью которых неопозитивисты пытались ее дискредитировать (У. ван О. Куайн, У. Селларс, Дж. Смарт и др.), обнаружил, что защита «твердого ядра» научно-иссле­довательской программы от опровержений («негативная эври­стика») в периоды, когда эта программа обеспечивает прирост эмпирического содержания, делает это «ядро» методологичес­ки неотличимым от метафизики (И. Лакатос выяснил мифогенную и метафизическую «родословную» фундаментальных научных понятий — пространства, времени, причины, вероят­ности и др.) (К. Хюбнер), наконец, вообще признал «псевдо­проблемой» поиск каких бы то ни было «демаркаций» между наукой, мифом или метафизикой (П. Фейерабенд). В отличие от неопозитивистов, уповавших на установление несомненных оснований научного знания на почве чувственного опыта, постпозитивизм объявил «эмпирический базис» науки продуктом рациональной конвенции, выявил неустра­нимую «теоретическую нагруженностъ» (т. е. смысловую за­висимость от научных теорий, используемых в исследователь­ских процессах) терминов языка науки; тем самым была сня­та (или значительно ослаблена) дихотомия «теоретических» и «эмпирических» терминов языка науки (см. Стандартная концепция науки). Постпозитивизм фактически отказался στ различения контекста обоснования и контекста открытия (Рейхенбах) как от методологически бесплодного; напротив, именно методология, приближенная к реальной практике на­уки, обязана объяснить возникновение новых научных тео­рий и процессы их принятия научными сообществами (Лакатос, Агасси, К. Хукер, Э. Захар).

Унаследовав от неопозитивизма проблему «рациональной ре­конструкции» истории науки (т. е. объяснения исторической эволюции научного знания с помощью «нормативных» методологических концепций), постпозитивизм затем пришел к плюрализму методологий, к идее принципиальной ущербно­сти любых попыток «втиснуть» историю науки в какую-то единую методологическую схему, наконец, к «дескриптивизму», т. е. сведению задач методолога к описанию конкретных приемов, методов, условий, которыми направляются научно-исследовательские действия, приводящие ученых к успеху. Тем самым постпозитивизм отказался видеть в методологических нормах универсальные критерии научной рациональности. Лакатос объявил историю науки «пробным камнем» методологической концепции; при последовательном развитии этой мысли история науки должна рассматриваться как «резерву­ар» поучительных (как для ученых, так и для методологов) примеров, а не развернутая во времени реализация универ­сального научного метода. Отсюда—постепенный отход пост­позитивизма от свойственных критическому рационализму установок на нормативную методологию и усиление интере­са к «ситуационному анализу» (case study) этих примеров с при­влечением социологических, социально-психологических и др. факторов, не принимавшихся в расчет методологами-нормативистами; сюда же относится проект «натурализованной эпи­стемологии» (Куайн), согласно которому задача эпистемоло­гии состоит в изучении психологических закономерностей на­учно-исследовательских процессов; тем самым эпистемология выступает как раздел когнитивной психологии. От критики индуктивизма и кумулятивизма, свойственной неопозитивизму, постпозитивизм перешел к радикальному пе­ресмотру представлений о науке как целенаправленном по­иске истин. Само понятие «истины» либо вовсе устранялось из методологических рассуждений, либо подвергалось специ­фической интерпретации, приспособленной к антикумулятивистским, «дискретным» моделям эволюции науки. В этих моделях история науки распадалась на ряд «несоизмеримых» периодов, связь между которыми устанавливается не логико-методологическими, а историко-научными методами в соче­тании с социологическими и культурологическими экскурса­ми. В связи с этим подверглись ревизии представления о на­учной рациональности; это понятие стало трактоваться как исторически относительное, «гибкое», включающее в свое содержание ценностные и культурные ориентиры. Вместе с понятиями «истины» и «рациональности» было пересмотре­но и понятие «прогрессивного развития научного знаний»: под «прогрессом» стали понимать не целенаправленное «прибли­жение» к истине (подобный «телеологизм» был объявлен пе­режитком устаревшей метафизики), а «увеличение эмпирического содержания», т. е. способности научных теорий объ­яснять и предсказывать научные факты (Лакатос), или рас­ширение возможностей разрешать теоретические проблемы (Л. Лаудан); по словам Куна, «науки не нуждаются в прогрессе иного рода» (Кун Т. Структура научных революций. М., 1975), и это стало общим местом философии науки постпо­зитивизма. Если «критические рационалисты» еще говорили о «росте» научного знания и искали методологические кри­терии такого роста, то их оппоненты (Кун, Фейерабенд и др.) предпочитали говорить только об «изменении» научного зна­ния, в связи с чем был остро поставлен вопрос о самой при­роде последнего, разделивший постпозитивизм на сторонни­ков научного реализма и инструментализма. Постпозитивизм отказался от неопозитивистского идеала на­учного знания как логически систематизированного множе­ства высказываний, образцами которого считались теории ма­тематического естествознания; анализ был переориентирован на динамику научного знания, которое стало трактоваться как жизнь «популяции» понятий в интеллектуальной среде (Тулмин), конкуренция научных сообществ (Кун), «пролифера­ция» научных теорий в атмосфере безграничной свободы ин­теллектуального соперничества ученых (Фейерабенд). Само понятие «научного знания» подверглось принципиальной дифференциации: напр., Полани рассматривал «невербализу­емое», личностное, или «периферийное», знание как важней­шую составную часть стиля научного мышления. Одной из основных тенденций постпозитивизма стало «коллективистское» понимание субъекта научного познания: «стиль мышления», включающий ценностные ориентации наряду с понятийными «каркасами», детерминируется науч­ным «сообществом» и выступает как «априорное» условие вся­кой научно-познавательной деятельности. Научные комму­никации, институциональная организация науки, научные традиции, профессиональное обучение — все то, что способ­ствует формированию стиля мышления, научных «парадигм», вошло в предметный круг философии науки, которая, т. о., во все большей степени превращается в междисциплинарную область исследований. Значительное внимание стало уделять­ся «этнометодологическим» исследованиям, которые ранее относились исключительно к компетенции социологии науки. Это означало уже полный отход от проблемного поля нео­позитивизма, и, следовательно, наименование «постпозити­визм» стало терять свое исходное значение. С эволюцией от неопозитивизма к постпозитивизму связано изменение некоторых мировоззренческих установок филосо­фии науки — разочарование в безусловных, рационалистичес­ки трактуемых ориентирах культуры (в т. ч. в доминирующей роли науки и научного знания) и склонность к мозаичному, калейдоскопическому и плюралистическому видению мира и места человека в нем, акцент на относительности, историчес­кой обусловленности познавательных ценностей и результа­тов. Безусловно, это изменение не является ни всеохватным, ни необратимым; критический анализ связанных с ним про­цессов является необходимым условием дальнейшего разви­тия философии науки.

Лит.: Структура и развитие науки. М., 1978; Философия и методоло­гия науки. М., 1996; Никифоров А. Л. Философия науки: история и методология. М., 1998. См. также лит. к ст. Философия науки.

В. Н. Порус