В.Н.Порус

 

"НАУЧНЫЙ РЕАЛИЗМ" И РАЗВИТИЕ НАУЧНОГО ЗНАНИЯ

(Аналитический обзор)

"Научный реализм" - безусловно, наиболее влиятельное течение среди  современных разновидностей реализма. Последний термин, имеющий  почтенную историю, восходящую к античности и средневековой схоластике,  тем не менее, не имеет однозначного и общепринятого смысла; обычно он  применяется по отношению к философским теориям, признающим объективное существование "реальности", понимаемой либо как бытие идеальных объектов (Платон, средневековый реализм), либо как объект познания, независимый от субъекта, познавательного процесса и опыта[1].

Термин "научный реализм" также употребляется в литературе неоднозначно, и потому "научными реалистами" с большим или меньшим основанием именуют себя философы, чьи взгляды иногда различаются даже по принципиальным вопросам (достаточно сказать, что в ряд "научных реалистов" ставят К.Поппера и П.Фейерабенда, Х.Патнема и У.Селларса., М.Хессе, Р. Бойда, Р.Харре и Дж.Коэна - философов, полемизирующих по таким фундаментальным проблемам, как познаваемость объективной реальности, истинность научного знания и т.п.). С наиболее общей точки зрения, "научный реализм" это философское направление, признающее существование объективной реальности и возможность ее познания, реализуемую в ходе исторической эволюции особых познавательных средств, какими являются научные теории; однако почти все понятия, входящие в это широкое определение, трактуются неоднозначно, и различные модификации и спецификации "научного реализма" как раз и зависят от того, что понимается под "научной теорией", "истинным познанием", "исторической эволюцией" и пр.

Как отмечает Н.С. Юлина, "смысл "научного реализма", собственно говоря, состоит в обосновании в противовес неопозитивистскому конвенционализму и инструментализму дескриптивистского, референциального, онтологического характера терминов науки. Вместе с тем "научные реалисты" сохраняют характерный для неопозитивизма "лингвистический акцент" и сциентистские мировоззренческие установки. Онтологическая проблема "Что есть в мире?" ограничивается ими анализом природы языка, статуса теоретических объектов науки, критериев онтологической отнесенности понятий науки, соотношения языка науки и традиционного философского языка и т.п. Для анализа этих вопросов широко используются аналитические методы"[2].

 

I. Перед лицом контраргументации инструменталистов

Первое возражение "научным реалистам" в их вере в объективную реальность заключается в указании на то, что "внешний мир", или "реальность", предстает перед наблюдателем как континуум объектов, их отношений и связей; разум с помощью особых, создаваемых для этой цели средств "рационализирует" этот мир, вносит в него определенный порядок, "вырезает" из нерасчленимой целостности некоторые фрагменты и укладывает их в категориальные и структурные рамки-каркасы. Поскольку цель такой "гармонизации" (рационализации) реальности заключается в использовании практических результатов, правомерны любые способы достижения этой цели. Таких способов может быть бесконечно много. А это значит, что возможны логически несовместимые, но "эмпирически эквивалентные" теоретические конструкции (с непересекающимися "онтологиями"). Можно ли в таком случае непротиворечиво мыслить "реальное" существование объектов, считающихся референтами теоретических терминов?

Нетрудно проследить философскую генеалогию такого рассуждения, сочетающего идеи И.Канта, Ч.Пирса.П.Дюгема, Д.Дьюи; в немарксистской философии и методологии науки проблема "эмпирически эквивалентных", но логически несовместимых теорий и выбора из них обсуждается весьма интенсивно (см., например, 4-9, 13-15).

Если, далее, вслед за сторонниками конвенции "научных революций" Т.Куна признать фатальную прерывность в эволюции научного знания, то следует допустить и принципиальную условность ("инструментальность") связи "научный термин -реальный объект" и, таким образом, отвергнуть реалистическую интерпретацию этой связи.

Следующее возражение (точнее, целый класс возражений) направлено против "реалистического" подхода к проблеме истины. Если опыт, с одной стороны, способен опровергнуть теории, считающиеся в настоящее время истинными, а с другой стороны, оказывается бессильным, когда надо выбирать между "эмпирически эквивалентными теориями", то не означает ли это, что попытки представить истину как соответствие с "реальностью" не могут опираться на опытные основания? И если "соответствие" между предложениями теории и реальным положением дел в мире не может быть удостоверено в опыте, нельзя обращаться и к метафизической аргументации, ибо это означало бы разрыв с традициями науки; отсюда противники "реалистической" теории истины выводят необходимость "теоретически-релятивного" подхода к истине, что противоречит "наивно-реалистическим" установкам.

Список подобных возражений может быть продолжен. Нетрудно заметить, что в них есть нечто общее: все они метят в ахиллесову пяту "научного реализма", указывая, что эта доктрина не дает убедительных аргументов в пользу теории "соответствия" как теории истины и "сверхупрощенно" трактует отношение между научными терминами и "реальными объектами", обозначаемыми этими терминами.

Что может возразить в ответ на такую критику "научный реалист"?

Он может: ссылаться на "реалистические склонности" ума ученых, которые видят за теориями реальность[3]; утверждать, что только реалистическая интерпретация способна объяснить "чудо науки", т.е. способность науки к прогрессивному развитию; апеллировать к здравому смыслу и интуиции (4). Но эти аргументы скорее риторичны, чем убедительны по научным критериям; кроме того, некоторые из них (обращение к здравому смыслу и интуиции) могут быть обращены против самого же "научного реализма". Большинство приверженцев этой доктрины, соглашаясь со своими критиками в том, что в наивной форме она не может быть защищена, пытаются прежде всего усовершенствовать ее.

Как можно это сделать? Прежде всего, по мнению многих авторов, следует дифференцировать тезисы "научного реализма" так, чтобы сохранить одни и отказаться от других, не выдерживающих критики. Были предложены различные способы такой дифференциации. Например, А.Масгрейв называет четыре тезиса "научного реализма" в широком смысле: 1) научные теории являются истинными либо ложными описаниями реальности и используются для объяснения свойств последней; 2) ученые способны установить, какие теории являются истинными; 3) некоторые теории являются окончательно истинными и не могут быть объяснены через истинные теории более высокого ранга; 4) в принципе возможна некоторая "всеобъемлюще" истинная теория, объясняющая весь универсум (12, с.740). Теперь можно "развесить ярлыки". Итак, "догматический реализм" характеризуется признанием первых двух тезисов, "эссенциализм" -первых трех, "абсолютный эссенциализм" - всех четырех; "умеренный реализм" (к которому А.Масгрейв относит и себя) принимает первый тезис, но не принимает остальных, "дескриптивный реализм" вдобавок отрицает еще и вторую часть первого тезиса, т.е. не признает за теориями способности к объяснению; и лишь отрицание всех четырех тезисов характерно для инструментализма.

От чего же отказывается "умеренный научный реалист"? Прежде всего от "абсолютного эссенциализма" (термин, заимствованный у К.Поппера, писавшего: "То эссенциалистское учение, которое я оспариваю, есть только учение о том, что наука стремится к окончательному объяснению, т.е. к такому объяснению, которое (в силу своей природы) не допускает дальнейшего объяснения и не нуждается в нем" (2, с.302), выступающего как крайняя и потому также неприемлемая противоположность инструментализма. Одновременно отвергаются "догматический" (т.е. "некритический") реализм, выступающий как противоположность попперовского "предположительного реализма" (Масгрейв полагает, что, если ученые даже и имеют дело с истинной теорией, они не могут установить это!), а также "дескриптивный реализм", в котором можно узнать позицию "конструктивного эмпиризма" Б. ван Фраассена и некоторых более радикальных противников "экспланативистских" вариантов реализма. "Умеренному реализму" остается следующее: теории объясняют реальность, а не только "спасают явления"; объяснение адекватно, если теория истинна, и неадекватно в противном случае.

Очевидно, что "умеренный реализм" фактически оставляет открытыми основные вопросы, вокруг которых собственно и разворачивается полемика: каким образом может быть установлено соответствие между реальностью и ее описаниями в научных теориях, т.е. какой смысл вкладывается в понятие истинной (ложной) научной теории?

Несколько иной способ дифференциации "научного реализма" предложен в работах Дж.Меррила, П.Хорвича (9). Они различают "семантический реализм" (теоретические термины являются обозначающими, а не символами "компактной записи"), "эпистемологический реализм" (теоретические высказывания могут быть верифицированы либо фальсифицированы, т.е. являются либо истинными, либо ложными) и метафизический

реализм (верификация либо фальсификация теоретических высказываний и теорий в целом детерминируется существующей независимо от нашего знания "реальностью"; истинность таких высказываний -это соответствие с реальностью).

 

2. "Научный реализм" без "метафизического реализма"

Лишь немногие "научные реалисты" отваживаются на признание "метафизического реализма" (Глаймур, Бойд): слишком многим трудностям подвержена теория истины как "соответствия с реальностью". "Метафизический реализм" служит мишенью не только для откровенных антиреалистов; даже авторитеты "научного реализма" (Х.Патнем, M.Хecce, У.Селларс и др.) настоятельно подчеркивают ошибочность этого тезиса и (каждый по-своему) отмежевываются от него.

Например, для Х.Патнема решающим аргументом против "метафизического реализма" является возможность эмпирически эквивалентных, но логически несовместимых теорий. Эта мысль, особенно резко выраженная им в книге "Значение науки о нравственности" (14), была воспринята некоторыми "научными реалистами" как прямое отступничество от принципов доктрины (см. 7, 19, 26). Патнем подчеркивает, что "метафизический реализм" использует понятие истины, которое не удовлетворяет "эпистемическим" критериям. Это означает, что даже идеальная с точки зрения таких критериев теория (удовлетворяющая всем требованиям операциональной применимости, когерентности, простоты, наибольшей вероятности и т.п.) все же может оказаться ложной (т.е. "не соответствовать реальности"). Но каким образом можно сопоставлять такую теорию с реальностью, если не опираться на указанные "эпистемические критерии" соответствия? "Метафизический реалист", заявляет Патнем, не может дать вразумительного ответа на этот вопрос. В то же время, согласно известной теореме Левенгейма-Скулема, непротиворечивая теория (а непротиворечивость является как раз важнейшим эпистемическим критерием!) должна иметь бесконечное множество моделей и, следовательно, среди них найдется модель-интерпретация, при которой теория необходимо должна быть истинной. Отсюда следует, что именно разрыв "метафизического реализма" с теоретико-модельным представлением теории, позволяющим успешно работать с эпистемическими критериями "приемлемости" и "рациональности" как индикаторами истинности, лишает его устойчивой опоры в стремлении обосновать "соответствие теории и действительности" (14, с. I23-I27).

Эта неустойчивость "метафизического реализма" особенно явно выступает, когда надо выбирать "истинную" теорию из пары теорий, равно подтверждаемых эмпирически, но противоречащих друг другу. Тогда "метафизический реалист" вынужден апеллировать к "реальному" положению дел .... о котором он ничего сказать не может! Либо он должен настаивать на том, что "эмпирическая эквивалентность" теорий - дело временное и впоследствии ситуация должна измениться так, что более совершенный опыт все-таки однозначно выскажется в пользу одной и против другой теории. Однако, возражает Патнем, "истинная теория, если таковая имеется, всегда будет сопоставляться с бесконечным множеством математически и эмпирически эквивалентных вариантов, обладающих несовместимыми интерпретациями" (13, с.198). Но это и означает, что столь желанной для "метафизического реалиста". "истины", т.е. единственного и абсолютного "соответствия с реальностью", нет и быть не может! Это абсолютно "неработающее понятие", поскольку оно не может быть непротиворечиво применено в реальных ситуациях научного выбора. Поэтому, продолжает Патнем, "я не отношу себя к "метафизическим реалистам". С моей точки зрения, истина как понятие не имеет иного содержания, кроме правильной применимости суждений (при благоприятных условиях). Вы спросите, каковы же эти благоприятные условия? Их слишком много, и я не могу представить некоторую общую теорию. Истина так же плюралистична, неоднозначна и незамкнута, как мы сами" (13, с.198).

Критика "метафизического реализма" приводит Патнема к утверждениям, почти неотличимым от тезисов критикуемого им самим инструментализма. Со всей откровенностью по этому поводу высказывается Н.Решер. Он согласен с тем, что "реалисты" в отличие от инструменталистов ищут необходимую связь между утверждениями науки и объективной реальностью. Но это лишь "цель и притязание" науки; само понятие реальности - это просто "вера в возможность истинного познания". "Реализм, таким образом, - это не собрание фактов о мире, а грань нашего представления о мире; не информация, а методологическая предпосылка научного исследования и коммуникации; условие начала исследования, а не вывод из него. С этой точки зрения, такая предпосылка не зависит от нашего знания о реальности, а играет регулятивную роль как необходимое условие интеллектуальных усилий по созданию концептуального каркаса. Так мы приходим к реализму, который основан на предпосылках идеализма и оправдывается ими. Как это ни парадоксально, мы получаем реализм, который стоит на идеалистическом фундаменте" (20, с.268).

Отрицание "метафизического реализма" в споре "научных реалистов" и инструменталистов неизбежно ведет, считает Дж. Уоррэл, к позиции "предположительного реализма" К.Поппера. Суть этой позиции, как известно, заключается в том, что научные теории следует рассматривать лишь как попытки истинного описания мира. Таким образом, "научный реализм" К.Поппера вовсе не претендует на "соответствие между миром и теорией", но только сохраняет "интенциональность"'- направленность на объективный мир. "Главное достоинство предположительного реализма, насколько я понимаю, - пишет Уоррэл, -заключается просто в том, что он, не хуже инструментализма Дюгема-Пуанкаре, согласуется с фактами развития науки, но в то же время удовлетворяет нашим реалистическим склонностям" (27, с.231).

Ром Харре (преподаватель философии науки в Оксфорде) развивает концепцию так называемого референциального реализма, согласно которому "существование первично теории" (8, с.5). Различаются три типа научных теорий, относящихся соответственно к наблюдаемому, непосредственно не наблюдаемому и вообще не наблюдаемому бытию. Им отвечают три сферы онтологии и дискурса: I) объектов актуального опыта, 2) объектов возможного опыта и 3) объектов невозможного опыта. "В моем подходе, - пишет Харре, - решающими моментами в оценке теорий являются опредмечивание событий, демонстрация существования локализованного материально-когнитивной практикой бытия и предписанной референциальной решетке, установление физической связи между этим бытием и ученым и, наконец, обнаружение того, что бытие удовлетворяет предписываемому теорией его видовому и индивидуальному существованию" (8, с.222).

Оппонентами реализма являются инструменталисты и логические эмпирицисты. И те, и другие не станут (во всяком случае, не должны) спорить с "вариантом", предложенным "умеренными", т.е. "неметафизическими реалистами", ибо спорить действительно не о чем. Ведь сформулированная задача - установить критерии адекватности отображения "реальности" в научных теориях - свелась к разговору о внутренних "критериях совершенства" этих теорий (Х.Патнем так и называет свою концепцию - "внутренний реализм"). Поэтому предпосылка объективности знания, существование реального мира, в соответствии с которым заключается гарантия истинности, по существу стала не более чем "метафизической декламацией" и данью устаревшей философской традиции, некогда разгромленной еще Кантом. В этом смысле позиция Х.Патнема, как и других "научных реалистов" У.Селларса, Дж.Розенберга, А.Масгрейва, - не только приемлема для инструменталистов, но даже вполне совместима с "логическим эмпиризмом".

Мы .видим, что-наиболее уязвимым местом "метафизического реализма" является "корреспондентская теория истины" и вытекающая из нее апелляция к "объективному миру", "трансцендентной реальности", иначе говоря, "онтологии", которая не постулируется теорией, а предпосылается ей. Фактически "метафизический реализм" использует кантовское понятие "реальности" как "вещи-в-себе", но пытается соединить несоединимое: утверждает познаваемость того, что по самому смыслу кантовского понятия является непознаваемым; отсюда эклектичность и непоследовательность этой концепции.

Понятно и стремление некоторых "научных реалистов" усилить свою аргументацию таким образом, чтобы, с одной стороны, защититься от указанной выше критики, а с другой – сохранить онтологический статус доктрины. Иногда для такого усиления они прибегают к терминам, заимствованным не из привычного для англо-американских философов аналитического лексикона, а из другой - диалектической - философской традиции. Например, профессор Корнеллского университета (США) Р.Бойд считает, что радикальным усилением контраргументации "научного реализма" было бы одновременно выполнение трех основных требований к адекватной теории науки: она должна быть реалистической, натуралистической и диалектической.

Выполнение первого требования, согласно Бойду, означает, что опытные свидетельства в пользу или против теории не должны пониматься исключительно как непосредственные наблюдения экспериментатора, а включают и теоретические соображения. Это, между прочим, означает, что теория не могут быть "эмпирически эквивалентными" и, следовательно, один из основных аргументов против "научного реализма" не имеет силы.

Второе требование - натурализм - является дополнением реализма в том смысле, что внутренняя организация теоретических структур оправдывается именно их применимостью к познанию естественных явлений, а не какими-либо априорными соображениями; кроме того, реалистической интерпретации подлежат естественные причинно-следственные связи, которые в позитивистской традиции объявлялись метафизическими сущностями, неуместными в научном познании и потому заменяемыми описаниями эмпирических регулярностей.

Третье требование - диалектика. В употреблении Р.Бойда этот термин обозначает следующее: I) теория науки должна изучать не только структуры готового знания, но и механизмы его становления и преобразования; 2) такое изучение имеет цель - достижение истинного знания; 3) в его процессе постоянно взаимодействуют различные компоненты знания: язык, методы, процедуры измерения и т.п. (4, с.616-620; 5, с.68-69).

Мы видим, что Р.Бойд улавливает некоторые действительно диалектические черты развития научного звания и верно указывает, что сама концепция "научного реализма", если она претендует на то, чтобы быть адекватной теорией научного познания, непременно должна включать процессуальные характеристики. Справедливо и основное требование, на котором Р.Бойд настаивает во всех своих работах; без понятия истины как цели и регулятива научного исследования никакая адекватная концепция науки невозможна. Отсюда, по-видимому, должно непосредственно следовать, что "научному реализму" недостает диалектической теории истины, чтобы стать концепцией неуязвимой для критики позитивистов и релятивистов.

Однако, если судить по тому, что предлагает Р.Бойд в качестве диалектики, приходится констатировать, что благие пожелания у него еще весьма далеки от реализации. Диалектика трактуется им односторонне, лишь как требование учитывать взаимообусловленность различных факторов познавательного процесса. Мы не находим у Р.Бойда того, что, по словам В.И.Ленина, составляет "ядро" диалектики - механизма возникновения и разрешения диалектических противоречий познания; диалектика относительной и абсолютной истины также не находит своего воплощения и подменяется разговором об аппроксимативном характере истинного знания.

 

3. От "эпистемического реализма" к прагматизму

Что же остается от "научного реализма" без тезиса "метафизического реализма"?.

Согласно П.Хорвичу (9), "эпистемический реализм" требует, чтобы теоретические высказывания обладали истинностным значением, которое может быть установлено исследователем, однако эта верификация (или фальсификация) не имеет непосредственно эмпирического характера. Опыт наблюдения не может ни подтвердить, ни опровергнуть высказывания о "ненаблюдаемых" объектах, их свойствах и отношениях. Не проходит также и эссенциалистский вариант "корреспондентной теории истины" - природные сущности не могут быть призваны на очную ставку с теоретическими конструктами.

Отсюда следует, что необходимо обратиться к иным критериям истинности. Поиск этих критериев приводит многих "научных реалистов" к идеям Ч.Пирса, которого в современной англо-американской литературе все чаще называют предтечей этого философско-методологического направления.

Ч.Пирс определял истину как "согласие абстрактного утверждения с идеальным пределом, к которому бесконечное исследование привело бы мнение ученых" (18, с.394). Это значило, что, последовательно проходя все стадии от смутных чувственных образов до фиксированных регулярностей и законов и затем к синтетической картине мира, познание устремлено к истине как полному и абсолютному совпадению "реальности-в-себе" и "реальности-для-нас". Абсолютная (и потому недостижимая в любом конечном исследовании) истина является "регулятивной идеей", идеалом; что же касается истинности какой-либо данной научной теории или даже отдельно взятого высказывания, то этот вопрос решается коллективным приговором ученых: истинным признается то, относительно чего в настоящее время у научного сообщества нет достаточно веских сомнений.

На каком основании выносится этот приговор? Можно ли быть уверенным в объективности мнения ученых? Ведь коллективность не может считаться достаточным гарантом объективности - коллективным может быть заблуждение. Но еще большая трудность состоит в том, чтобы определить, в каком направлении познание стремится к истине как к своему идеальному пределу. Существует ли единственный путь к единственной истине? Или, что еще более важно, как узнать, находимся ли мы на верном пути к истине? Ведь никакое считающееся сегодня истинным знание не гарантировано от опровержения завтра, откуда же берется уверенность в том, что освобождение от сегодняшних заблуждений ведет к истине, а не к следующим заблуждениям - так без конца? У Ч.Пирса мы не находим ни достаточно убедительных, ни последовательных ответов на эти вопросы.

Поэтому из многочисленных, но противоречивых высказываний Пирса об истине современные западные критики отбирают те, которые в большей степени согласуются с их собственной гносеологической позицией. Так, Р.Олмидер (3) считает, что теория познания Пирса представляет собой интересную и уникальную смесь концептуального идеализма и эпистемологического реализма. Напомним, что "концептуальным идеализмом" называет свою гносеологию Н.Решер, а "эпистемологический реализм" характерен для таких "научных реалистов", как У.Селларс и Х.Патнем. Таким образом, у Пирса имеются, по сути, два понятия истины, которые, как считает Р.Олмидер, не противоречат, но дополняют друг друга: истина как характеристика знания внутри данного "концептуального каркаса" безотносительно к вопросу о соответствии реальности и истина как идеальное соответствие с реальностью. Первая характеристика измеряется "когерентностью" знания, вторая выступает как регулятивное оправдание переходов от одних "понятийных каркасов" к другим; причем, оказывается, что истина как соответствие реальности, вообще говоря, имеет смысл только при допущении "когерентной теории истины".

В позднейших спорах между "научными реалистами" и их критиками из лагеря современных инструменталистов и конвенционалистов именно эта проблема становится водоразделом, хотя и те, и другие обращаются к авторитету Пирса и его высказываниям, пытаясь так "исправить" его философию, чтобы она подходила к их собственным взглядам. Так, современные прагматисты не слишком охотно вспоминают те высказывания Ч.Пирса, в которых истина трактуется как "результат воздействия независимой действительности" (18, с.394), но чаще обращаются к прагматистскому истолкование истины как окончательного мнения (верования), к которому приходят исследователи, если они добросовестно и последовательно применяют каноны научной методологии. Вместе с тем другие авторы, сочувственно относящиеся к "научному реализму" и считающие, как норвежский философ П.Скачестад, что "если не признавать верной гипотезу реализма (т.е. "гипотезу" об объективном существовании познаваемой реальности. - В.П.), то наука становится просто пустой забавой" (23, с.538), не идут дальше признания полезности и необходимости этой гипотезы в качестве общего метанаучного принципа. Мысль о том, что "реализм" может быть принят только как "прагматический", выражается Скачестадом так: "Прагматический реализм дает возможность избегать догматизма априористской метафизики, не впадая при этом в догматизм априористского эмпиризма" (23, с.530), т.е., другими словами, прагматически истолкованный реализм объявляется "золотой серединой" между крайностями "метафизики" и позитивизма, в равной степени "неприемлемыми".

Теперь вновь предоставим слово Х.Патнему: "Теория отображения" как теория понимания неверна по причинам, достаточно раскрытым еще Витгенштейном; но она не так уж плоха в смысле теории использования языка. Конечно, мы вправе видеть в наших теориях своего рода "карты", реалистически отображающие мир, чтобы объяснить, почему они помогают нам ориентироваться в мире. Но выяснить, как нужно понимать язык теории, равносильно тому, чтобы выяснить, как его нужно использовать. Здесь нет противоречия: карта - это только карта, поскольку она определенным образом используется; но это не отменяет того обстоятельства, что карта может быть успешно использована только тогда, когда она определенным образом соответствует некоторой части земной поверхности (14, с.100).

Итак, Патнем говорит, что если мы не можем обосновать успешность применения карты ее соответствием с реальностью, то успешность ее использования позволяет судить о ее соответствии с реальностью. Это и есть прагматизм, хотя и утонченный, а путь к нему намечен у Патнема вполне отчетливо. Истина не может быть "соответствием с реальностью" (мы не можем выйти за пределы наших теоретических конструкций, чтобы "посмотреть", как они соотносятся с "реальностью"), но она не может быть "продуктом произвольного соглашения", т.е. чисто формальным свойством предложений, выполнявших определенные "внутрикаркасные" требования (иначе наука превращается в "забаву", а ее способность делать успешные предсказания - в "чудо"). Не "метафизика", не "конвенционализм" - что же тогда остается? Остается область "языкового поведения" ("говорения"): именно в ней и следует, полагает Патнем, искать содержание понятия "истина".

Что означает выражение "Предложение X -истинно"? Согласно классической концепции истины (от Аристотеля до А.Тарского), оно означает, что "положение вещей", описанное в предложении X, совпадает с положением вещей в действительности ("реальности"). Такая концепция как бы "напрямую" соединяет некоторое языковое выражение о внеязыковой действительностью. Но в реальной языковой практике такое соединение всегда опосредовано "говорящим" - субъектом. Не означает ли это, что, когда мы употребляем понятие "истина", мы должны учитывать не "бинарную" связь "предложение - реальность", а более сложную - "тернарную" - связь "предложение - субъект - реальность"? "Я считаю, -отвечает на такой вопрос X.Патнем, - что правильный перевод или определение истины должны наилучшим способом объяснять поведение говорящего" (14, с.41).

Конечно, сам по себе учет прагматики языка для прояснения природы значения не тождествен позиции "прагматизма". "Введение новых понятий, характеризующих значение в его прагматических аспектах (семантическая референция и референция говорящего, атрибутивное и реферантативное употребление дескрипций и т.д.), - пишет В.В. Петров, -позволяет полнее и глубже реконструировать отдельные этапы развития науки, - именно в период становления и формирования научных теорий понятие "значение" играет существенную роль. В этот момент часто обнаруживается, что термины прежней теории используются для указания на референты новой теории"[4]. Сам Патнем приводит соответствующие примеры. Так, термин "электричество" в различные эпохи употребляли и  употребляют в разных значениях. Скажем, Б.Франклин знал, что электричество проявляется в форме искр и молний, кто-то еще узнал о проводниках и электромагнитах, а еще кто-то - об атомах, электронах и протонах. Все они могут правильно употреблять термин "электричество", не зная исчерпывающий "интенсионал" (в терминологии Р.Карнапа) этого термина. Но в каждом таком употреблении есть нечто общее: оно связано с определенной  ситуацией, в которой дано описание электричества как некой физической величины, вызывающей вполне определенные эффекты.

Такая ситуация напоминает употребление собственных имен: "Поскольку референт фиксирован, можно употреблять обозначающее его слово в любых теориях об этом объекте и даже строить теоретические определения этого референта (которые могут быть правильными или неправильными научными характеристиками данного объекта), но при этом выбранное нами слово не становится "другим словом" в различных теориях" (17, с.202). На этой идее основана концепция значения Патнема, которую он называет "индексальной" (во многих чертах эта концепция близка теории "твердых десигнаторов" С.Крипке). Правильная семантическая интерпретация термина требует понимания ситуации, в какой он используется.

Термина индексальны по отношению к данному месту и времени. Например, термин "вода" относится к тому, что содержат сейчас океаны, реки и озера, но что может со временем измениться (а также при перемене места, скажем, при перелете на другую планету). Мы фиксируем референцию термина, индексально указывая только на образец вещества или стереотип "естественного вида", не пытаясь при этом выразить все его индивидуальные характеристики. Это означает, что выделение объекта происходит не через указание совокупности индивидуальных свойств объекта, а через описание тех обстоятельств, в которых однозначная связь термина и объекта не подвергается сомнению.

Таким образом, согласно Патнему, значение термина не должно отождествляться с его референтом ("экстенсией", объемом), а представляет собой сложное образование, составленное из ряда компонентов: I) синтаксические характеристики; 2) семантические характеристики; 3) стереотип указания; 4) дескрипция экстенсии. Все эти компоненты, за исключением дескрипции экстенсии, изменяются в зависимости от "компетенции" говорящего и других условий, характеризующих некую "прагматическую ситуацию". Например, нормальной (обычной, стандартной) формой значения термина "вода"- будет следующая: конкретное собирательное имя существительное, относящееся к бесцветной, текучей, аморфной и т.д. субстанции - жидкости, химическая формула которой - H₂O (15, с.269).

Стабильность объема - необходимое требование, без выполнения которого термины, фигурирующие в различных "прагматических ситуациях" (а шире - в различных исторически возникающих и функционирующих научных теориях), имели бы совершенно различные значения, и, следовательно, истинность предложений, содержащих эти термины, была бы вполне "теоретически-относительной". Это как бы "семантический" репрезентант выражения "на самом деле" (в действительности, в реальности). Так реальность все же "проникает" в значение термина.

Но какую роль она исполняет в нем? "Объем наших терминов, - уточняет Патнем, - зависит от действительной природы отдельных вещей, выступающих как образцы естественных видов, и эта действительная природа, вообще говоря, никогда в полной мере не известна говорящему" (15, с.245). Что именно известно говорящему - это проблема для "социолингвистики", которая должна определять, каким образом возникают и закрепляются в речевой (шире - языковой) практике употребления терминов (здесь, по мнению Патнема, некоторый свет способна пролить так называемая "каузальная теория референции" С.Крипке: термин входит в обращение с момента "первоначального крещения", т.е. когда некий субъект называет этим термином некий предмет; затем выясняется, какими "каузальными цепочками" связано его "первоначальное крещение" с последующими актами называния и словоупотребления). Что касается индивидуальной компетенции говорящего, - это проблема для "психолингвистики", которая анализирует формирование и действие лингвистических стереотипов ("стереотипов называния").

Если перевести эти положения Патнема на язык анализа эволюции научного знания, получается, что развитие науки в первую очередь должно изучаться как история социо -ипсихолингвистических изменений в употреблении научной терминологии: мы должны устанавливать, что именно имел в виду Дальтон, употребляя термин "молекула", и что именно имел в виду Авогардо, употребляя тот же термин, и как соотносятся между собой эти употребления, и, наконец, как они "зависят от природы" объектов, исследуемых обоими физиками.

На эти вопросы Патнем не дает вразумительных ответов. Правда, он говорит о "конвергенции" значений научных терминов; различные значения одного и того же термина в ходе научной эволюции как бы "стягиваются" к некоему центру конвергенции - тому общему, что имеется у всех правильных ("истинных") употреблений данного термина. Можно подозревать, что это общее и есть "истинный" объем термина, совпадающий с "реальным положением дел". Но... только подозревать, ведь никакой иной идентификации, кроме той, которая возвращает к "метафизическому реализму", здесь невозможно. И здесь мы видим, как "прагматические аспекты" теории значения (прагматика языковой коммуникации) вытесняют в концепции Патнема элементы материалистической теории познания. В самом деле, формальные требования "эпистемического" и "семантического реализма" выполняются: теоретические термины всегда оказываются "обозначающими" (поскольку "значение" термина - это не объективный "референт" из "внеязыковой реальности", а сложная система, включающая характеристики прагматической ситуации словоупотребления): теоретические предложения всегда обладают значениями истинности (ибо их условия истинности связаны не только с отношением "термин-объект", но включают в себя описания прагматических ситуаций). Но за выполнение этих требований приходится платить дорогой ценой: истина становится "плюралистической", научный прогресс превращается в смутное "конвергирование", а объективная реальность - в странный персонаж из ряда компонентов значения.

 

4. "Научный реализм" и развитие науки": возможна ли реалистическая интерпретация прогресса научного знания?

"Научные реалисты" в своих исследованиях развития науки попытались занять позицию, среднюю между "плоским кумулятивизмом" и "дискретизмом", вытекающим из "тезиса о "несоизмеримости" научных теорий, составлявшего сердцевину всех постпозитивистских антикумулятивистских концепций эволюции науки. Лишь немногие из них полностью отвергают постпозитивистский тезис о "радикальном сдвиге значений" при переходе от одних научных теорий к другим, сменяющим предыдущие. Большинство же частично или целиком признают "реальность" такого сдвига и вытекающую из него "структуру научных революций" (в смысле Т.Куна). Вместе с тем они пытаются избежать релятивистских и иррационалистических крайностей, связанных с последовательным проведением "тезиса о несоизмеримости". Понятие "научного прогресса" остается для них важной ценностью, но эту ценность они стремятся истолковать "реалистически" - в духе классического реализма, как перманентное приближение к истине и адекватному отображению реальности, а не в духе инструментализма - как прогрессирующую способность решать проблемы (10). Так, тот же Х.Патнем признает, что теории, разделенные "научной революцией", могут довольно значительно отличаться друг от друга в том, что касается значений употребляемых в этих теориях терминов. Однако это не должно вести к выводам, будто между такими теориями нет никакой преемственности и, следовательно, выбор между ними не имеет объективных оснований. "Несмотря на тот факт, что научные постулаты обычно являются ложными, - пишет Патнем, - я утверждаю, что научное познание развивается кумулятивно в том смысле, что, даже если хорошая научная теория не является в точности правильной, разумно аппроксимированная теория обычно является правильной и в конечном итоге оказывается устойчивой частью наших "основ познания". Действительно, если бы научное познание не было кумулятивным в этом смысле, то едва ли можно было бы понять, почему оно должно иметь какое-либо теоретическое (а не инженерное) значение" (I, с.398).

Эти высказывания Патнема можно назвать типичными не только потому, что они хорошо выражают общую основу аргументации "научных реалистов", но в по характерному стилю: множество неуточненных понятий, апеллирующих скорее к здравому смыслу и интуиции, чем действительно прояснявших точный смысл авторской позиции. Это последнее обстоятельство часто используется критиками "научного реализма": так, Л.Лауден резонно замечает, что понятия "аппроксимированной теории" и "приблизительной истинности" слишком неопределенны, чтобы на их основе, например, обсуждать сложную проблему "исторического прогресса науки". "Приблизительное" - по отношению к чему? Разумеется, не по отношению как к таковому объекту - эту "метафизику" сами "научные реалисты" выбрасывают за борт. Тогда остается говорить только о такой "аппроксимативности", которая косвенно подтверждается "успешностью предсказаний и объяснений, получаемых с помощью теории". Но, во-первых, подчеркивает Лаудан, известны многочисленные примеры из истории науки, когда ложные (а не "приблизительно истинные") теории обеспечивали успех в выполнении указанных функций: теории хрустальных небесных сфер, гуморальная теория в медицине, "катастрофическая" геология и т.п.); во-вторых, "научные реалисты" попадают в "порочный круг": успешность теории они объясняют ее "приблизительной истинностью", и, наоборот, эту самую "приблизительную истинность" выводят из пресловутой "успешности" (10, с.32).

Трудности, связанные с совмещением реалистического тезиса о том, что научные теории "относятся к реальности" (описывают и объясняют мир, независимо существующий как "внетеоретическая действительность"), и признание равноправного существования эмпирически эквивалентных теорий с различными онтологиями (плюрализм "реальности") вынуждают некоторых "научных реалистов" модифицировать понятие научного прогресса с тем, чтобы оно было "максимально нейтральным" по отношению к спорным метафизическим проблемам. Таков "экспланативистский" вариант "научного реализма" У.Селларса (22) и Дж.Розенберга (21). Переход к новой теории объявляется здесь "прогрессивным", если новая теория объясняет "старую", т.е. показывает, до какой степени последняя способна описывать и объяснять объекты и почему в ряде случаев она терпит неудачу. Дж.Розенберг считает, что даже в том случае, когда обе теории "несоизмеримы", объекты, выступающие как "реальность" для старой теории, можно рассматривать как "кажущуюся реальность"; тогда новая теория должна объяснить, почему эта "кажущаяся реальность" выступала "подлинной реальностью" для старой теории, а также почему последняя не справлялась с аномалиями. Новая теория должна содержать понятия и законы, являющиеся "аналогами" или "образами" соответствующих понятий и законов старой теории. Можно сказать, что законы теории были бы законами или следствиями законов новой теории, если бы реальные объекты соответствовали их изображению в старой теории. "Аналоговые" понятия в новой теории должны быть с формальной и количественной точек зрения близкими аппроксимациями понятий старой теории. Могут изменяться представления ученых о том, что именно измеряется, но результаты измерений (числа, количества) должны быть сравнимы. Тогда можно определить "прогрессивность" изменения: новая теория будет более прогрессивной по сравнению со старой, если она объясняет более широкий круг явлений (справляется с аномалиями старой теории) и к тому же объясняет, почему применение старой теории к ее "реальности" в одних случаях оказывалось успешным, а в других - неудачным.

"Экспланативистский" вариант "научного реализма" неубедителен. Критерий "лучшего объяснения", как его трактует Дж.Розенберг, не вполне ясен, новая теория способна судить старую теорию о ее отношениях к "реальности" только с точки зрения "своей реальности" и своего к ней отношения. Что же касается близости результатов измерений, якобы обеспечивающей сравнимость аналоговых понятий, то степень этой близости - вопрос условный; к тому же аналогия, хотя и является распространенным способом рассуждения, все же не может служить достаточным основанием для объективного сравнения двух картин реальности, если они по другим критериям признаются "несоизмеримыми".

 

Подведем итоги. "Научный реализм", безусловно, не может не считаться с очевидным и бесспорным фактом научного прогресса. Отрицая этот факт, методолог перестает быть "реалистом" и покидает почву науки. Но признавая этот факт, "научный реалист" не может удовлетворительно объяснить его в рамках своей концепции. Ему приходится буквально "пробираться" между двумя крайностями: "метафизического" представления о научном познании как о приближения к некоему "миру вещей-в-себе", с одной стороны, и иррационалистического релятивизма, часто надевающего на себя маску "респектабельного инструментализма" или "конвенционализма". При этом "научный реалист" чуть ли не на каждом своем шагу делает отчаянные попытки сохранить равновесие, чтобы защититься от наседающих с обеих сторон критиков. Столкнувшись с диалектической проблематикой отношений чувственного и рационального, эмпирического и идеального, субъективного и объективного, он прибегает к арсеналу недиалектического рационализма, отсекая, устраняя какую-либо из сторон указанных отношений. Отсюда и компромиссность, эклектичность его философской программы. Материалистические тенденции "научного реализма" противоречиво сочетаются с мотивами кантианства и прагматизма. Это делает позицию "научного реализма" неустойчивой и уязвимой для критики со стороны инструменталистов и релятивистов. Вместе с тем "научный реализм" может рассматриваться как достаточно глубокая форма внутренней самокритики буржуазной философии науки. В ней отчетливо выражено стремление преодолеть субъективный идеализм, опереться на науку в противовес иррационализму и скептицизму.

 

Список литературы

1. Патнэм I. Как нельзя говорить о значении (комментарий и статья Дж.Дж. Смарта) //Структура и развитие науки: Из Бостон, иссдец. по философии науки. -М.: Прогресс, 1978. - С. 396-418.

2. Поппер К. Логика и рост научного знания: Избр. работы. М.: Прогресс, I983. - 605 с.

3. Almader R. Fallibilism, coherence and realism // Dordrecht, 1986. - Vol.68, N 2. -Р.213-223.

4. Boud R. Scientific realism and naturalistic epistemology // Proceeding of the 1980 Biennial of the philosophy of acience association. - East Lansing, 1981/ -Vol.3. - P.613-662.

5. Boyd R, On the current status of the issue of scientific realism // Erkenntnis. - Dordrecht etc., 1983. - Vol.19, N 13. - Р.45-90.

6. Fraassen В.van. The Charybdys of realism: Epistemologi cal  implications of Bell's Inequality // Synthese. - Dordrecht, 1982. - Vol.52, N 1. - P.25-28.

7. Glymour C. Conceptual scheming of confessions of a metaphysical  realism // Ibid. -N 2. -P.169-180.

8. Harre R. Varies of realism: A rational for the natural- science. - Oxford; N.Y.: Blackwell, 1986. - VIII,375 p.

9. Hormich P. Three forms of realism // Synthese. - Dordrecht. 1982. - Vol.51, N 2. - P.181-202.

10. Laudan L. A confutation of convergent realism // Philosophy of  science. - East Lansing, 1981. - Vol.48, N 1. -P.19-49.

11. Leplin J. Methodological realiam and scientific rationality // Philosophy  of science. - East Lansing, 1986. - Vol.53, N 1. -Р.31-51.

12. Musgrava A. Explanation, description and scientific realism // Scientis. - Milano,- 1977. - Vol.112, N 4. -P.727-755.

13. Putnam H. Three kinds of scientific realism // Philos. quart. -St. Andrews, 1982. - Vol.32,N 128. -P.195-200.

14. Putnam H. Meaning and the moral sciences. - L., 1978. - IX,145 P.

15. Putnam H. The meaning of "meaning" // Putnam H. Philosophical  papers. - Cambridge etc., 1975. - Vol.2. -P.215-271.

16. Purnam H. The refutation of conventionalism // Ibid. - P.153-191.

17. Purnam H. Explanation and reference. - Ibid. - P.196-214

18. Pearce Ch. The collected papers. - Cambridge (Mass.) Belknap press of  Harvard univ. press, 1960. - Vol.5. -551 p.

19. Pearce D., Rantala V. Realism and reference: Some comments on  Putnam // Synthese. -Dordrecht, 1982. - Vol.52, N З.-Р.439-448.  

20. Rescher N. Empirical inquirity. - L.: Athlone press, 1982,. - XII,291 P.

21. Rosenderg J. Coupling, retheorerizatlon and the cor respondence  principle // Synthess. - Dordrecht, 1980. - Vol.45, N 3. - P.351-385.

22. Sellers W. Science, perception and reality. -L.t Routledge a. Paul;  N.Y.: Humanities press, 1963. - VIII,366 p.

23. Skageated P. Pragmatic realism: The Peircsan argument reexamined //  Rev. of metaphysics. -New Haven,1980. - Vol.33, N 1. - Р.527-540.

24. Smart J.J.C. Essays metaphysical and moral: Sel. philos. papers. - Oxford; N.Y.: Blackwell, 1987. - VIII,312 p.

25. Transcendentae arguments and science: Essays in epis temology / Ed. by  Bieri P.-et al. -Dordrecht etc.: Reidel, 1979. - VIII,314 p.

26. Tuomela R. Science, action and reality. - Dordrecht etc.: Reidel, 1985. - VII,274 p.

27. Worral J. Scientific realism and scientific change // Philos. quart. - St.Andrews, 1982. -Vol.32, N 128. ~ P.201-231.

 

 

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ НАУЧНОЙ ИНФОРМАЦИИ ПО ОБЩЕСТВЕННЫМ

НАУКАМ

СОВРЕМЕННАЯ

АНАЛИТИЧЕСКАЯ

ФИЛОСОФИЯ

Выпуск 1

СБОРНИК ОБЗОРОВ И РЕФЕРАТОВ

Москва-1988