Глава 3

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ГУМАНИТАРНЫХ

НАУК

Материал, рассмотренный в первой и второй главах, с необходимостью выводит на методологическую проблематику, в которой особо следует выделить проблемы предмета гуманитарного познания, его специфики и методов, логики и методологических стандартов гуманитарного познания. Герменевтика через специфически истолкованное понятие «текст» тесно связывается с методологией гуманитарных наук, вносит в нее новые мотивы, оживляя и даже заставляя пересматривать некоторые традиционные подходы и концепции.

3.1. ТЕКСТ — СРЕДОТОЧИЕ ВСЕХ ПРОБЛЕМ

К проблеме выделения предмета гуманитарного познания,, выявления его специфики можно подходить по-разному. История философии демонстрирует нам специальные методические подходы к осуществлению этих операций. Их можно выделить по крайней мере три.

К первому относится прием противопоставления гуманитарных и естественных наук, полного разведения их предметных областей с одновременным утверждением научной компетенции обеих областей знания. В этом случае различаются и методы познания. Для гуманитарного познания имеются свои особые методы, которые вместе с особым предметом, отличающимся от предмета точных наук, определяют специфику, качественное отличие гуманитарного познания от естественнонаучного. «Существует устойчивая традиция, — пишет М. А. Розов, — резкого противопоставления наук естественных и гуманитарных, — традиция... сохранившая свое значение, несмотря на все изменения и уточнения, до настоящего времени. Правомерно ли такое противопоставление? Нельзя отрицать тот факт, что гуманитарные науки сталкивались и сталкиваются сейчас с очень специфическими методологическими проблемами, которые затрудняют их прямое сопоставление с естествознанием» [62, с. 33]. Такой подход был характерен для философии жизни, философской герменевтики, экзистенциализма, «понимающей социологии». В современной методологии науки он наиболее последовательно проводится представителями философской герменевтики. Гуманитарное знание и естественные науки предста-

125

ют здесь как две обособленные друг от друга сферы человеческого познания.

Второй подход выделения предмета гуманитарного познания отличается от первого отношением к методам познания. Для него характерно признание различных областей для гуманитарных и естественных наук и утверждение необходимости использования в гуманитарном познании методов точных наук. Здесь гуманитарный идеал научности как бы подгоняется под естественнонаучный. Никаких специфических приемов исследования в гуманитарных науках не существует. Такая точка зрения характерна для первого позитивизма.

Третий подход связан с идеализацией и абсолютизацией роли естественных наук. Математика и естественные науки считаются подлинно научными сферами познавательной деятельности. Научным считается только то, что относится к области этих наук. Все остальное не относится к научному познанию. Вне пределов так понимаемой науки оказываются философия (метафизика, как говорят представители этого направления), общественные науки, гуманитарное знание, религия, мораль и пр. Эту концепцию наиболее последовательно отстаивал логический позитивизм.

Для всех трех указанных подходов общим является невыделение из предметной области общественных наук гуманитарного знания. Уровень развития научного познания в настоящее время позволяет с большой уверенностью говорить о необходимости спецификации гуманитарного знания, которая позволила бы отличить его как от естествознания, так и от общественных наук без потери, разумеется, черт общности между этими тремя частями единого целого — научного познания. Далее будет показано, что оно отличается от них по предмету исследования.

В то же время не следует забывать, что все названные области человеческой деятельности относятся к науке, а следовательно, они имеют и сходные черты, общие моменты. К последним относятся одинаковые для всех идеалов научности характеристики: отсутствие жесткого разделения методов (можно говорить лишь о преобладающем значении тех или иных методов для определенных областей познания); стремление оформить результаты исследования в системно-теоретическом виде, вплоть до наличия в любой области научного познания системно-структурированных теорий, которые принципиально могут быть формализованы (иными словами, формальные теории не являются отличительным признаком логико-математического знания, в любой области знания может существовать теория достаточно высокого уровня развития, который мог бы свидетельствовать о ее возможной формализации).

Известный советский ученый Е. А. Фейнберг замечает следующее, весьма важное для постановки проблемы специфического предмета гуманитарного знания обстоятельство: «Итак, на самом деле в духовной сфере идут два встречных процесса. _;

126

С одной стороны, математизация проникает в гуманитарные науки, и там, где это возможно, осуществляет их формализацию, С другой — выступающие на первый план внелогические элементы естествознания делают деятельность гуманитария более близкой и понятной естествоиспытателям, инженерам и мате-матикам^прикладникам. Все больше выясняется, что Гомо са-пиенс выделяется в животном мире не только способностью к логическому мышлению, но не в меньшей мере способностью к синтетическому, интуитивному суждению. Происходящая на наших глазах интеллектуальная революция есть объективная основа возможности взаимопонимания «двух культур». Необходимо, однако, подчеркнуть, что сходство структуры творческого процесса в точных науках, в естествознании и гуманитарных науках не означает утраты их специфики. Они имеют дело с принципиально разными объектами, и это обусловливает различие их методов» [73, с. 31].

Для точного решения проблемы предмета гуманитарного знания необходимо ввести одно очень важное допущение, согласно которому понятия «объект познания» («объект науки») и «предмет познания» («предмет науки») различаются. Поэтому правомерно утверждать, что могут быть различные науки, имеющие одинаковый объект, но разные предметы. Например, история и социология имеют одинаковый объект исследования, которым является человеческое общество, но разные предметы. Социология — это наука «об обществе как целостной системе и об отдельных социальных институтах, процессах и группах, рассматриваемых в их связи с общественным целым. Необходимой предпосылкой социологического познания является взгляд на общество как на объективно взаимосвязанное целое» [76, с. 640]. История — это тоже наука об обществе, но ее интересуют события и процессы прошлой жизни общества со всем комплексом проблем, относящихся к ним. Объект исследования сближает историю и социологию, подсказывает нам о возможности зачисления их в одну группу дисциплин: общественную или гуманитарную. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что их предметы различны. Непосредственным смысловым полем, откуда историк черпает информацию об объекте исследования, являются исторические источники: специальные тексты, носители конкретной исторической информации об изучаемой исторической реальности, предания, остатки прошлых культур и пр. Именно они являются предметом его исследования, непосредственным материалом, с которым он работает. В них в специфической знаковой форме содержится информация, поэтому они могут быть обобщены в понятии «текст». Тексты выступают по отношению к историку той «эмпирией», которая инициирует вопросы по отношению к объекту исследования. Ответы на эти вопросы историк ищет в текстах. Работа историка связана с изучением, структурированием, интерпретацией текстов. Опираясь на информацию, полученную из текстов, исто-

127

рик конструирует исторические факты, «вплетает» их в ткань исторического знания. Опираясь на исторические факты, историк, объясняет, реконструирует исторические события, ход исторических процессов, которые составляют уже недоступную его непосредственному восприятию историческую реальность. Такие реконструкции являются необходимым, но, естественно, недостаточным звеном исторического познания. Понятие «текст» позволяет обнаружить то общее, что есть у истории с другими гуманитарными науками, и делает правомерным единый методологический подход к ним.

На мой взгляд, гуманитарное познание является специфической формой вторичного отражения действительности, качественно отличающейся от естественнонаучного и общественного познания предметом и преимущественным использованием особых методов исследования. Объектом гуманитарного познания могут быть человеческое общество и его история, естественный язык и творения человеческого духа, выраженные посредством текстов. Поэтому непосредственным предметом гуманитарного познания являются тексты. Понятие «текст» нуждается в уточнении. Текстом называется любая знаковая система, которая способна быть (или в действительности есть) носителем смысловой информации и имеет языковую природу. С этой точки зрения любой объект, являющийся творением человеческого духа и имеющий знаковую природу, может быть возможным или является действительным текстом. Понятие «творение человеческого духа» имеет довольно широкий объем. К нему могут быть отнесены, в частности, и естественнонаучные тексты. Они также могут служить предметом гуманитарного познания, если при этом ставятся специфические для него вопросы (например, о значении терминов, о значении и смысле высказываний, об истории возникновения научных терминов и пр.).

Таким образом, предметом гуманитарных наук являются тексты. Внутри системы гуманитарного знания, конечно, имеется исторически сложившееся разделение на конкретные гуманитарные дисциплины. Но с методологической точки зрения существенно, что они объединены одинаковым отношением к единой предметной области. Именно поэтому возможно и целесообразно ставить вопрос о рассмотрении единой методологии гуманитарного познания, которая имела бы общий характер по отношению к конкретным гуманитарным дисциплинам. Создание методологии гуманитарного познания, с одной стороны, не подменяет методологических концепций для конкретных гуманитарных дисциплин, а с другой стороны, не должно противопоставляться диалектическому и историческому материализму. Такая методологическая концепция должна опираться на законы и принципы материалистической диалектики, учитывать основные принципы теории познания диалектического материализма. Предметная соотнесенность гуманитарного знания с текстами позволяет отличить его как от естественнонаучного зна-

128

ния, так и общественных наук. Единый предмет гуманитарных наук позволяет выявить их специфику и указать особенности методологического инструментария. Такое широкое методологическое осмысление предмета гуманитарного познания дает надежный критерий для критики редукционистских концепций в области методологии гуманитарных наук, что для последующего изложения является чрезвычайно важным.

3.2. СПЕЦИФИКА ГУМАНИТАРНОГО ПОЗНАНИЯ

Проблему специфики гуманитарного знания мы будем рассматривать отри помощи сопоставления его со знанием, поставляемым науками о природе. Она зависит от предмета и методов познания. Текстовая природа гуманитарных наук обусловливает некоторые особенные признаки, характерные для всех гуманитарных наук и являющиеся одновременно отличительными признаками, несвойственными естественным и общественным наукам. К таким признакам относится принципиальная невозможность изъятия текстов из мира культуры, вне которого они теряют свою значимость. Гуманитарное явление существует только в мире культуры, как вещь для нас. Кроме того, предмет гуманитарного знания генетически зависит от человека, но, будучи создан, он обладает способностью к объективации, может противостоять человеку как вещь, внешняя по отношению к нему (и в этом смысле она ничем не отличается от природных предметов и может изучаться средствами естественных наук).

Но использоваться как внешние вещи в нормально устроенном обществе объективированные предметы гуманитарного творчества не могут, так как они становятся художественными, историческими и научными ценностями. В них в знаково-символической форме зафиксирована психологическая, эстетическая, историческая, этическая и научная информация. Они представляют собой особые тексты (только в частном случае -ими являются письменные языковые источники), специфические для каждого вида гуманитарной деятельности. Но везде юни — системы знаково-символической природы и поэтому требуют особых методов исследования.

И все же все программы выделения специфики гуманитарных наук, которые основываются на противопоставлении их методов методам естествознания, оказываются методологически несостоятельными. В гуманитарных науках ограниченно используются некоторые эмпирические методы исследования и проверки научных данных. Методы естественных наук также не мо-тут быть полностью обособлены от гуманитарных средств анализа. «Наблюдения и экспериментальное исследование являются историческими, поскольку исследователь соотносит определенные события с другими, применяет гуманитарные методы.

5 В. Г. Кузнецов Î29

Если же мы читаем сообщение об исследовательской экспедиции конца прошлого века, то мы не можем оторвать ее значение* от историчности географических, зоологических и ботанических описаний. Естественник не может обойтись без такого рода «исторических» сообщений. Но вместе с тем для него встает проблема понимания своих источников (книг). Естествоиспытатель не обходит центральную задачу филологов и историков о понимании. В так называемых «точных» науках применяемые понятия определяются в большинстве случаев операционально. Их значение характеризуется и проверяется посредством действий и операций. Проблема понимания сводится здесь к так называемой семантике...» [104, с. 27]. Семантика же в обычном значении этого термина является разделом лингвистики, которая⁷ служит классическим образцом гуманитарной науки.

Следует отметить, что положения, принимаемые в гуманитарных науках, зависят от социально-культурных условий, результаты же естественных наук не зависят от них, так как познание природы направлено на постижение ее независимо от социокультурных факторов и имеет целью получение объективно-истинного знания. «Каждый новый культурный контекст не просто «принимает» созданные в прошлом художественные творения, но интерпретирует их в собственном духе, преломляет через свои социально-психологические, идеологические,, философские и т. п. призмы; что же касается положения научного наследия в «теле» новой культуры, то оно живет здесь по иным законам — ни теорема Пифагора, ни закон земного притяжения, ни периодическая система элементов, ни закон прибавочной стоимости не подлежат интерпретации, ибо они¹ содержат объективно-истинное знание, остающееся таковым — в той мере, в какой оно объективно независимо от культурного контекста, в котором оно оказалось» [38, с. 35].

В гуманитарных наука.х оценка научных положений является комплексным образованием, зависящим не только от правильного отражения действительности, но и от этических, моральных установок; от экономических, политических и государственных условий, в которых было создано данное научное положение и дается его оценка; от мировоззрения автора и субъекта оценки. Аксиологическая оценка в гуманитарном познании выдвигается на передний план. Вопрос об истинности может быть поставлен отнюдь не для любого положения в гуманитарном познании. В естественных науках вопрос об истине является основным, аксиологическая же оценка отодвинута на второй план. Но связь с истиной не может быть прервана, их взаимодействие диалектически предполагает обе стороны, которые представляют собой неразрывное единство. «Ценностные суждения в науке, касающиеся логической структуры знания,, аксиологического базиса методологических норм и отношений внутри научного сообщества по крайней мере в одной из этих сфер, в равной мере присущи не только социальным и гумани-

130

тарным наукам, где они попросту неустранимы, но и естествознанию, поскольку они проникают в него также через философскую ориентацию и методологический базис. И в этом смысле можно сказать, что нет науки, свободной от ценностей. С другой стороны, то, что познавательная деятельность аксиологиче-ски ориентирована, не лишает содержания знания объективности» [81, с. 325].

Обычно специфику гуманитарного познания усматривают з использовании герменевтических приемов исследования. Представляется, что истинному положению дел соответствует более гибкая позиция. Смысл ее заключается в том, что в гуманитарном познании широко используются герменевтические приемы исследования, в естественнонаучном познании они находят менее широкое применение, но все же глубокого водораздела между понимающими и объясняющими методами не существует. И объяснение, и понимание могут применяться везде. Можно говорить лишь о преобладании герменевтических методов в гуманитарном познании. «Естественники также не могут обойтись без исторических и вообще гуманитарных высказываний и методов. Такое положение становится наиболее отчетливым в тех исследованиях, которые не являются строго экспериментальными. Уже астрономия не есть такая наука. Закономерности, лежащие в ее основе, являются закономерностями физики. Вместе с тем в ней применяются высказывания об определенных событиях в определенном месте и в определенное время. Например, высказывание о затмении Солнца, которое наблюдалось в определенное время в определенном месте поверхности Земли. Реальное наблюдение, благодаря которому создаются сообщения, также является историческим событием... Каждая естественная наука имеет свою историю, от которой никогда не может избавиться. А так как естествознание не может стать лишь суммой задач, обеспечивающих познание, т. е. пустым учением, а является, по существу, исследованием, то оно не может избавиться от своей истории. В принципиальной предварительности его результатов... выражается та историчность, тот самый процессуальный характер всех естественных наук» [104, с. 25—26].

Следующее свойство, к рассмотрению которого мы обращаемся, наиболее рельефно, как представляется, специфицирует гуманитарный идеал научности. Гуманитарное познание принципиально диалогично. Познавательный интерес ученого-естественника направлен на предметы и явления действительности, существующей вне и независимо от человека. Диалогич-ность как свойство гуманитарного познания была впервые выявлена Ф. Шлейермахером, а в методологию гуманитарных наук введена M. M. Бахтиным. В своих набросках «К методологии гуманитарных наук» M. M. Бахтин пишет: «Точные науки — это монологическая форма знания: интеллект созерцает ъещь и высказывается о ней. Здесь только один субъект — по-

131

знающий (созерцающий) и говорящий (высказывающийся). Ему противостоит только безгласная вещь. Любой объект знания (в том числе чловек) может быть воспринят как вещь. Но субъект как таковой не может восприниматься и изучаться как вещь, ибо как субъект он не может, оставаясь субъектом, стать безгласным, следовательно, познание его может быть только диалогическим» [12, с. 363]. Возможность гуманитарного познания заложена в том, что человек (его поступки, внутренний мкр, его творения), являясь объектом исследования, предстает перед познающей личностью, во-первых, как совокупность тек» стов, которые составляют объективную сторону познания. M. M. Бахтин по этому поводу писал: «Текст — первичная данность (реальность) и исходная точка всякой гуманитарной дисциплины. Конгломерат разнородных знаний и методов, называемых филологией, лингвистикой, литературоведением, науковедением и т. п.» [12, с. 292]. И во-вторых, субъективная сторона познавания, от которой невозможно абстрагироваться, определяет диалогическую природу гуманитарного познания. «Исследование становится спрашиванием и беседой, то есть диалогом. Природу мы не спрашиваем, и она нам не отвечает. Мы ставим вопросы себе и определенным образом организуем наблюдение или эксперимент, чтобы получить ответ. Изучая человека, мы повсюду ищем и находим знаки и стараемся понять-их значение» [12, с. 292].

Диалогическая природа гуманитарного познания, диалог как принцип, раскрывающий внутреннюю сущность понимания, диалогический характер интерпретации текстов — актуальнейшие проблемы методологии гуманитарных наук, в настоящее время недостаточно разработанные. «Мы подходим здесь к переднему краю философии языка и вообще гуманитарного мышления, к целине» [12, с. 298]. На мой взгляд, характерной особенностью гуманитарного познания является также то, что E гуманитарных науках проблемы адекватности знания и его истинности разделены, критерии адекватности и истинности знания не совпадают. В естественнонаучном познании знание, являющееся адекватным отражением действительности, считается истинным знанием. Свойства «быть адекватным отражением» и «быть истинным» совпадают друг с другом по смыслу. В гуманитарном познании объективно-истинное знание составляет как бы ядро, является основным стержнем. Для того чтобы стать адекватным, ему еще нужно «обрести» знанием о многих сопутствующих моментах, которые для естествознания несущественны. От них последнее сознательно отвлекается, так как его целью является достижение объективной истины. К таким моментам относятся культурно-исторический контекст, языковые характеристики, психологические, мировоззренческие, жизненные установки автора текста и его исследователя и прочие условия, выбор которых предопределен задачами конкретного исследования.

132

Задачей гуманитарного познания какого-либо определенного текста является построение его модели. Наибольшую трудность представляет построение моделей таких текстов, которые удалены от нас во времени. Модель представляет собой теоретическую реконструкцию текста с целью наиболее точного воспроизведения смысла текста, вложенного в него автором (объективно-истинная интерпретация), и придания ему дополнительного (нового) смысла. Новый смысл, привносимый в реконструкцию текста интерпретатором, является необходимым моментом «сотворчества» автора и интерпретатора. Сохранение объективно-истинного ядра модели текста является необходимым условием адекватной интерпретации. Но оно все еще не является достаточным. Адекватной интерпретация становится тогда, когда интерпретатор «вдохнет жизнь» в созданную им модель, когда она будет воспринята современниками интерпретатора как произведение-оригинал. Роль интерпретатора заключается в преодолении временной дистанции между текстом-оригиналом и современностью.

Понимание текстов всегда основано на определенных моделях. Модели автора текста, современников автора, интерпретатора и современников интерпретатора различны. Различие их основано на принципиально разном восприятии одного и того же текста. Все четыре модели имеют право быть отнесенными к одному тексту (именно его моделями они могут быть названы), потому что все они имеют объективно-истинное ядро. Наличие этого ядра снимает возможные обвинения в неустойчивости, «текучести» гуманитарного познания. Это понятие дает возможность утверждать, что существуют равноправные адекватные модели одного и того же текста. Множественность моделей является положительным фактом только при условии, что каждая из моделей, которая признана адекватной, опирается при своей разработке на систему принципов интерпретации. Термин «система» употреблен здесь принципиально. Ни один элемент, входящий в систему, не может быть удален из нее без изменения всей системы в целом. Эффект системности (получение знания более полного, чем суммарное знание, полученное при помощи каждой части системы в отдельности) срабатывает только при одновременном использовании всех принципов, входящих в систему. Никакое подмножество принципов не может привести к построению адекватной модели.

В каждом конкретном случае система принципов интерпретации текста (=построения модели) может быть разной. Для построения же общей методологии гуманитарного познания можно сформулировать систему общих принципов, которые используются в любой частной системе принципов, предназначенной для анализа конкретного текста. Выделение системы таких принципов является довольно трудной задачей, относящейся к проблематике методологии науки.

133

В советской философской литературе к методологии гуманитарного познания в целом обратились сравнительно недавно, но уже имеется значительное число работ как критического, так и теоретического плана. Хотелось бы рассмотреть некоторые из них.

В 1979 году была опубликована книга M. M. Бахтина «Эстетика словесного творчества», в которую были включены два наброска. Их можно было бы назвать философскими размышлениями по поводу, предмета и методологии гуманитарного познания. В работах M. M. Бахтина «Проблема текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках. Опыт философского анализа» [12] и «К методологии гуманитарных наук» [12] содержится изложение хорошо продуманной (но, к сожалению, эскизно набросанной) оригинальной концепции.

Намечая подход к методологии гуманитарных наук, M. M. Бахтин выделяет объект исследования в гуманитарном познании, которым является, по его мнению, социальный (общественный) человек, и предмет исследования — текст. Текст является той специфической особенностью, которая выделяет человека как объект гуманитарного познания. Тексты могут быть действительные и возможные. Для текстов существенно то, что они являются знаковыми системами. Знаки без отношения к человеческой деятельности суть материальные предметы. Будучи предназначены для передачи информации, они становятся знаками в собственном смысле слова. Только человек способен наделить знаки значением. Знаки необязательно являются языковыми, но любой знак принципиально может быть выражен в языковой форме, представлен как текст. Понимание в гуманитарных науках всегда направлено на постижение значения (смысла) знаков.

Основной задачей гуманитарных наук является постижение «глубинного смысла» текста. Уже в простой ситуации понимания отдельного высказывания возникают известные трудности. Всякое высказывание представляет собой «данное» и «созданное». Данное в высказывании представлено как отражение внешнего (по отношению к языку и мышлению) положения дел (мышление о реальности) вместе с выражением этого же положения дел языковыми средствами (языковое значение). Созданное в высказывании является, с одной стороны, отношением к субъекту (к говорящему). Оно всегда окрашено новыми оттенками, выражающими отношение говорящего к положению дел и к своей мысли о нем. С другой стороны, созданное в высказывании имеет отношение к ценностям (истина, добро, красота, справедливость и пр.).

«Глубинный смысл» высказывания всегда несколько завуалирован, скрыт. Тем более это положение будет справедливым по отношению к системе высказываний — к тексту. Глубинный смысл нельзя свести к чисто логическим или чисто предметным отношениям [см.: 12, с. 300]. Поэтому необходимо воспользо-

134

ваться особым приемом исследования: «выходом за пределы понимаемого» (принцип вненаходимости).

Критерием адекватного понимания в концепции M. M. Бахтина является его «глубина», постижение глубинного смысла. Основным методом такого постижения является «восполняющее понимание», направленное на постижение бессознательных мотивов творческого процесса автора текста (перевод их в план сознания интерпретатора) и на усвоение «многосмысленности», на «раскрытие многообразия смыслов» текста.

Точность в гуманитарных науках M. M. Бахтин связывает с «преодолением чуждости чужого без превращения его в чисто свое» [12, с. 371]. «Преодоление чуждости чужого» возможно посредством использования приема «вживания». Вживание в чуждую культуру, анализ произведения с точки зрения этой чуждой культуры недостаточны для полного понимания смысла произведения. Если остановиться только на таком методе, то возможно лишь дублирование, которое никогда не было истолкованием, так как не несло в себе элемента новизны. «Вживание» («переселение») в чуждую культуру является необходимым, но недостаточным условием понимания. Творческое понимание, по мнению M. M. Бахтина, не должно отказываться от современности, от своей культуры. Эта точка зрения коренным образом отличает концепцию Бахтина от герменевтики Шлейер-махера. Осознание нахождения исследователя в настоящем времени, в современной ему культуре дает возможность посмотреть на предмет интерпретации со сторооны (еще одна точка вне-нахождения). Точность в гуманитарном познании связана не только с проникновением в глубинные пласты и постижением их с позиций «чуждой» культуры, но и с существенным ограничением. Субъективный фактор устранить в гуманитарном познании нельзя. Именно он определяет диалогическую природу гуманитарных наук. Но нельзя превращать интерпретируемый текст в «чисто свой». Абсолютизация субъективного фактора ведет к релятивизму и в конце концов к агностицизму, выхолащивает понятие объективной истины и делает его неприменимым в гуманитарных науках.

M. M. Бахтин выделяет три этапа диалогического движения понимания. На первом этапе исходным моментом является данный текст. Точнее было бы сказать, что перенесение исследуемого текста в настоящее время (возможно даже его перевод на современный язык) является исходной точкой движения понимания, так как тексты всегда принадлежат прошлому, сколь бы малый промежуток времени ни отделял их от настоящего. Содержание второго этапа составляет движение назад — изучение данного произведения в прошлых контекстах. Третий этап характеризуется движением вперед, стремлением к «предвосхищению будущего контекста». Понимание есть синтез многих интерпретаций на всех трех этапах. Полнота произведения раскрывается только в «большом времени» [И, с. 239].

135

Трудно переоценить значение идей, предложенных M. M. Бахтиным. Они определяют целостную программу исследований в области гуманитарного познания и оказывают значительное влияние на работы в этой области.

Рассмотрим еще одну теорию интерпретации текстов. Ее автор ставит себе еще более узкую задачу: исследовать виды интерпретации научного текста. Речь идет о концепции уровней осмысления текста и классов интерпретации, соответствующих традиционной и нетрадиционной истории знания, Вик. П. Визги-на. Автор этой концепции отмечает неоднородность текстов, наличие которой ведет к различной степени понимания их отдельных частей. Есть места в тексте, которые не требуют больших усилий для своего постижения, и есть места, на которые должно быть прежде всего обращено внимание исследователя, — «узкие», «проблемные» места, как говорит Визгин. На эти места и направлена прежде всего интерпретация. Интерпретацию автор определяет следующим образом: «Интерпретация, или истолкование, означает придание четкого смысла «молчащему» без соответствующей работы историка тексту» [19, с. 320].

Вик. П. Визгин предлагает три уровня осмысления текста, которые, с одной стороны, соответствуют исторически преходящим подходам в истории знания, отражают основные линии его генезиса, а с другой стороны, синтез всех трех уровней может рассматриваться как своеобразная логика интерпретации для современных исследований. Логическая реконструкция конкретного исторического текста (литературного или научного) должна базироваться на генезисе всей истории знания в том смысле, что модель постижения смысла текста (его проблемных мест) должна в снятом виде учитывать методику и технику интерпретации, которые были выработаны на всех трех уровнях осмысления текста.

Первый уровень понимания текста связан с осмыслением его как неотъемлемой части всей системы текстов автора в целом. «В плане такой интерпретации и подхода смысл понимается как отражение в анализируемом историком фрагменте единой авторской концепции, как выражение некоторой целостности и взаимосвязанности частей и элементов учения или «системы» мыслителя. Нахождение такого смысла составляет задачу систематической интерпретации. Характерным моментом такой интерпретации является абстрагирование от возможной эволюции исследуемой системы или учения в рамках творческой биографии автора» [19, с. 320].

На втором уровне осмысления текста ставят задачу выявления смысла при помощи исторической интерпретации, которая может быть внутренней и внешней. Предметом внутренней исторической интерпретации является объяснение изменения и эволюции идей автора на основе его собственных текстов. «Интерпретирующим полем» в этом случае выступает собрание сочинений автора. Именно оно является контекстом данной интер-

136

претации. Внешняя историческая интерпретация учитывает более широкий исторический контекст, она пытается осознать смысл конкретного текста, связав его с текстами предшественников, последователей, учеников, критиков автора. Здесь осуществляется попытка отнесения автора к определенному направлению, включения его в определенную традицию. «В плане такого подхода основу осмысления исследуемого фрагмента составляет обнаружение в нем присутствия традиции. Несовпадение между данными в традиции концепциями и наличными у исследуемого автора допускается и обыгрывается, включаясь в историко-научное описание. Эффект осмысления при таком подходе возникает за счет локального отражения в исследуемом фрагменте текста целой исторической традиции или ее какой-то части, включая внутреннюю историю текстов и концепций ученого» [19, с. 321].

Третий уровень осмысления текстов опирается на вненауч-ные данные, внешние по отношению к научным текстам факторы. «Осмысление исходного текста при таком подходе означает, что текст истолковывается через определенного рода связи внутри социоисторического комплекса деятельности людей. Смысл здесь возникает как отражение в исследуемом фрагменте текста частичного среза всей социокультурной тотальности. Интерпретацию научного текста, вычитывающую в нем «внетекстовые» и вне-научные значения практики и культуры, мы называем схематической интерпретацией. Это название выражает нацеленность такого анализа и интерпретации на определенного типа схемы, являющиеся в конечном итоге схемами деятельности» [19, с. 322].

Для каждого из уровней, согласно концепции Вик. П. Виз-гина, должны быть сформулированы свои особые модели. Для систематической интерпретации характерно понимание текста как творения данного автора. Для исторической интерпретации важно исследовать текст как соотнесенный с определенной школой или направлением, т. е. «знание в плане такого подхода истолковывается уже как продукт творчества целого ряда личностей, действовавших в известной степени когерентно и образовавших благодаря этому традицию, научную школу или направление» [19, с. 324]. Главным отношением в модели схематической интерпретации является отношение между текстом я «.схемами культуры». Анализ научного текста здесь осуществляется при помощи исследования внешних по отношению к науке факторов, влияющих на становление, развитие и борьбу научных идей. Усмотрение же этих внешних факторов должно опираться на текст. Поэтому внешняя интерпретация служит выполнению задач, которые ставит перед собой внутренняя интерпретация.

Важное место в концепции Вик. П. Визгина занимает принцип актуализации эпистемогенеза, который постулирует возможность воспроизводства знания о прошлом в современной

137

культуре. «Актуализирующий метод замыкает собой последовательность способов понимания текста, начатую, как мы видели, с его систематической интерпретации и продолженную в· его исторической интерпретации. Знание, которое для меня, как его историка, выступает сначала лишь как феномен чуждого мне прошлого, благодаря возможности его регенерации на схемах и благодаря моему актуальному подключению к нему как человека современной мне эпохи делается, наконец, понятным для меня. Понимание есть всегда в конце концов акт приобщенного познания, акт воспроизводства здесь и сейчас того, что считается только бывшим там и тогда. «Отвлеченное» (для нас как представителей другой культуры и эпохи) мышление прошлого становится таким образом «привлеченным» мышлением самого настоящего. Принцип актуализации эпистемогене-за обосновывает возможность понимания мышления прошлых эпох, а тем самым задача историка науки становится в принципе разрешимой» [19, с. 330—331].

К этому следует еще добавить, что актуализация текста, относящегося к прошлой культуре, неизбежно связана с привнесением интерпретатором в смысловое содержание текста некоторой новой информации, возможно даже искажающей «первичный», истинный смысл объекта истолкования, а в случае, если объект интерпретации является литературным произведением, в результат истолкования новый смысл привносится сознательно, так как исследователь здесь решает не только проблему постижения текста и его реконструкции, но и вопросы, связанные с восприятием реконструкции определенной читающей публикой. Поэтому наиважнейшей проблемой интерпретации текстов является проблема выработки критериев оценки ее результатов, т. е. проблема адекватности интерпретации. Желательно, чтобы критерии оценки реконструкции текста были одновременно критериями выбора правильной (или правильных) реконструкции из множества конкурирующих предложений.

Что можно было бы особо выделить в рассматриваемой концепции? Особого внимания заслуживает, как представляется, использование принципа актуализации, понятия модели и подчеркивание системного характера интерпретационной деятельности. Примечательно также, что Визгин не обходит одну из сложнейших проблем, а именно проблему соотношения истины и интерпретации (правда, этот вопрос лишь ставится, но не решается, но и это является заслугой автора, так как обычно эта проблема просто игнорируется). Ставится автором и проблема вненаходимости интерпретатора по отношению к изучаемой культуре. Она осмысливается как общий методологический принцип. Что касается понятия модели, то, видимо, без решения вопросов о том, как можно включить в интерпретацию понятия объективной истины и каковы критерии оценки интерпретации, это понятие ввести трудно. Так как в данной концепции не предполагается существование на всех трех

138

уровнях объективно-истинного содержания (во всяком случае, явно оно не введено), то и возникает идея использования трех разных моделей (по одной на каждом уровне осмысления текста). Может быть, лучше было бы говорить об одной модели (ведь интерпретируется один текст), которая, сохраняя объективно-истинное ядро (принцип соответствия смысла реконструкции смыслу текста), развивалась бы по мере продвижения от одного уровня осмысления текста к другому.

Видимо, такой ход мысли позволил бы явным образом вскрыть диалектику исторического и логического применительно к проблеме интерпретации текстов. Структуралистский подход, убеждение в существовании общезначимого смысла текста, — смысла, который не зависит от внеязыкового контекста, и прочие антиисторические концепции решения проблем интерпретации текстов являются по своей сути односторонними, метафизическими. Даже анализ конкретного текста в окружающих его контекстах, использование, казалось бы, системного подхода будут внеисторическими, а стало быть, ненаучными (приближенными к обыденному знанию), если не применяется существенным образом системно-исторический подход, сущность которого была раскрыта К. Марксом и Ф. Энгельсом еще в «Немецкой идеологии» и последовательное применение которого в теории интерпретации текстов (а следовательно, и в гуманитарном познании вообще) делает ее научно обоснованной. И истинно научный подход будет обеспечен лишь в случае, когда интерпретация текстов будет рассмотрена как проблема истории произведения (история его «жизни») в зависимости от тех материальных предпосылок, которые детерминировали его возникновение, т. е. в зависимости от истории жизни людей, его создавших или участвовавших в его изменении, и в конечном счете от истории общества. Информацию о социальной обусловленности гуманитарного познания мы получаем через изучаемые тексты, учитывая комплекс знаний об условиях их развития. Эти знания обеспечивают учет материальных предпосылок, детерминирующих развитие текстовой предохраняют от односторонних решений и ошибок.

Еще раз хотелось бы выделить принцип актуализации. Ему отводится большая роль. Актуализация является предпосылкой (разумеется, не единственной, но одной из важнейших) и определяет возможность понимания научных и литературных произведений (как прошлых культур, так и настоящих) современниками интерпретатора. Она также служит условием «приобщения» познающего индивида к культуре прошлого. Принцип актуализации, кроме того, требует «до-интерпретации», так как историческая интерпретация всегда является неполной. Эти свойства актуализации имеют большое значение при сопоставлении данной концепции с другими подходами в теории интерпретации. Например, сравнение подхода Визгина по это-

139

му основанию с концепцией Шлейермахера дает возможность заключить, что они противоречат друг другу, так как Шлей-. ермахер не ставил проблемы связи современности и прошлой культуры и видел возможность полного постижения смысла памятника. Даже более того, интерпретатор, по мнению Шлейермахера, может понимать автора и его текст лучше, чем сам автор понимал себя и свое творение.

Итак, задачей гуманитарного познания является постижение смысла текстов, их понимание. Понимание, как мы полагаем, осуществляется посредством построения моделей (реконструкций), в которые могут быть включены как естественнонаучные методы исследования и приемы объяснения, так и специфические гуманитарные приемы истолкования текстов. Каждая модель имеет объективно-истинное ядро, которое обеспечивает соответствие смысла текста смыслу интерпретации, и оценочное знание о ядре, обеспечивающее адекватность гуманитарного знания. Адекватность модели есть, следовательно, синтез конкретного, объективно-истинного знания со знанием оценочным. Каждый из двух компонентов модели опирается на свою систему принципов, причем для каждой конкретной интерпретации может быть построена модель, опирающаяся на принципы, характерные только для нее. Но так как нас интересует прежде всего философское исследование текстов, то должна быть сформулирована система таких принципов, которые являются общими для любой конкретной модели. Если такая система принципов будет найдена, то она может выполнять двоякую роль. С ее помощью, с одной стороны, может быть построена объективная реконструкция текста, а с другой — эта система дает возможность оценки уже произведенных ранее интерпретаций какого-либо текста.

Результат интерпретации обязательно должен носить системный характер. Интерпретация является неадекватной, если при . ее проведении не был использован какой-либо принцип (или их подмножество) из системы принципов и если его восполняющее использование приводит к изменению результата предыдущей интерпретации (вплоть до противоречия). Итак, критерием адекватности интерпретации является соответствие ее результата (в смысле когерентности) системе принципов (общих, конкретных и оценочных) интерпретации. Данная система принципов выполняет оценочную и методологическую функцию. Она играет роль методологического и мировоззренческого регулятива при построении методологии гуманитарного познания.

При таком подходе одной из самых главных проблем является проблема формирования «ядерного» знания. Рассмотрим ее по отношению к текстам, которые являются памятниками и могут быть поэтому прослежены в развитии. Для текстов, не имеющих развития, эта проблема более проста и может быть получена в качестве частного случая. После создания памятно

шика автором (или коллективом авторов) он начинает свою «жизнь» во времени от момента своего создания до последнего изданного варианта. Он может подвергаться различным изменениям переписчиками, издателями, редакторами, комментаторами, переводчиками — от незначительных отклонений от текста оригинала до фальсификаций. В различных текстах одного к того же произведения возникают не согласующиеся друг с другом места, возможны даже противоречия и совершенно несовпадающие места. На объяснения именно таких мест и нацелена в первую очередь интерпретационная деятельность. Такие места Вик. П. Визгиным были названы «проблемными». Д. С. Лихачев называет их «текстологическими фактами», которые приобретали такое значение лишь после их объяснения.

Имеется также подход, опирающийся на введенное ,Д. С. Лихачевым положение о системе фактов: «Важны не столько отдельные факты, сколько их сочетание, их система» [49, с. 51]. Изучение системы таких фактов должно быть ^комплексным. Эта установка Д. С. Лихачевым была названа принципом комплексности, который был использован в текстологии еще А. А. Шахматовым. Но Д. С. Лихачев придает <ему более глубокое звучание, синтезируя его с историческим методом, последовательно распространяя диалектико-материа-.листические принципы на область текстологии. Его понимание историзма существенно отличается от «историзма» выдающегося лингвиста А. А. Шахматова. «Историзм» А. А. Шахматова сможет быть назван «лингвистическим историзмом». Объяснение текстологических фактов он осуществлял в границах литературных текстов. Историей произведения была последовательность его изменений в процессе его бытия. У Д. С. Лихачева история произведения становится историей жизни людей, его создавших, и историей общества, в котором произведение функционировало. Выявление материальных предпосылок объяснения текстологических фактов становится основной задачей исследования. «Итак, текстология изучает историю текста произведения; история текста произведения должна пониматься как создание людей: авторов, редакторов, переписчиков, -читателей, заказчиков. В таком виде история текста оказывается связанной с историей общества, история же общества предстает для исследователя-марксиста как история классовой борьбы» [49, с. 52].

«Ядерное» знание должно быть конкретным, объективно-истинным знанием о смысле произведения, о истории его развития и о материальных условиях, воспроизводящих реальную историю бытия этого произведения. Оно формируется под воздействием системы принципов. В «Текстологии» Д. С. Лихачева вводятся принципы: использования только объясненных <ф актов; индивидуальности фактов, системности фактов; комплексного изучения фактов, систем фактов и всего произведения

141

в целом; идейной направленности содержания и историзма_? которые могут быть взяты в качестве элементов, образующих систему принципов, но их недостаточно для проведения философского исследования текстов. Смысл первых четырех принципов ясно виден из следующей цитаты: «Один из основных принципов советской текстологии состоит в том, что ни один текстологический факт не может быть использован, пока ему не дано объяснения. Нет текстологических фактов вне их истолкования.

С этим связывается и другой принцип: все факты индивидуальны, каждый имеет свое объяснение. Наконец, еще¹ один принцип: комплексности изучения текстологических фактов. Важны не столько отдельные факты, сколько их сочетания,, их система. Разночтения списка — это определенная система,, учитываемая и объясняемая текстологом в целом, в первую очередь в связи с сознательной деятельностью книжников. История текста произведения изучается комплексно. Она изучается в составе сводов, сборников, в связи с «конвоем» и литературной традицией. Изменения текста совершаются неизолированно, поэтому многое в истории текста произведения находит себе объяснение в его литературном окружении и в общих явлениях истории литературы, истории общества»· [49, с. 51—52].

Принцип идейной направленности обращает внимание исследователя на изменение содержания произведения в процессе его развития. Он является общим методологическим требованием в современной текстологии: «Изучать изменения текста не только по их внешним признакам, но и в связи с изменением содержания памятников — их идейной направленности» [49, с. 46].

Принцип историзма в гуманитарном исследовании требует изучения истории произведения под углом зрения эволюции взглядов его автора (авторов), а также изучения истории произведения с точки зрения изменения его текстов переводчиком, переписчиком и пр. Он направлен на раскрытие неповторимой уникальности, индивидуальности, происхождения и функционирования изучаемого объекта в конкретных, специфических для него условиях. Большое значение при этом имеет знание истории изменения читательского интереса к памятнику и истории критического отношения к нему со стороны профессиональной критики. Все эти проблемы оказываются неразрывно связанными с историей общества и в конечном итоге с историей классовой борьбы (Д. С. Лихачев).

Принцип историзма должен быть дополнен требованием всесторонности рассмотрения объекта исследования, которое является одним из основных, необходимых моментов применения диалектического метода. «Чтобы действительно знать предмет, — писал В. И. Ленин, — надо охватить, изучить все его стороны, все связи и «опосредствования». Мы никогда не·

142

достигнем этого полностью, но требование всесторонности предостережет нас от ошибок и от омертвения» [2, т. 42, с. 290]. Конкретизация этого метода по отношению к гуманитарному познанию была осуществлена Д. С. Лихачевым: «История текста произведения охватывает все вопросы изучения данного произведения. Только полное (или по возможности полное) изучение всех вопросов, связанных с произведением, может по-настоящему раскрыть нам историю текста произведения. Вместе с тем только история текста раскрывает нам произведение во всей его полноте. История текста произведения есть изучение произведения в аспекте его истории. Это исторический взгляд на произведение, изучение его в динамике, а не в статике. Произведение немыслимо вне его текста, .а текст произведения не может быть изучен вне его истории» [49, с. 35—36].

Немаловажное значение имеет также принцип диалогической природы гуманитарного познания (Ф. Шлейермахер, Э. Корет, Х.-Г. Гадамер, М. М. Бахтин, М. С. Каган и др.), жоторый требует установления понимания в диалоге. Этот принцип вводит идеализированную ситуацию диалога между исследователем и объектом изучения. На ней основываются вопросо-ответные методики. Введение этого принципа обусловливается наличием различий между автором текста и интерпретатором как индивидами, принадлежащими разным культурам, временам, цивилизациям или народам. Этот принцип требует «помещения» автора и интерпретатора в одинаковые условия относительно времени, языка, культуры и пр. Дости-jf^Hne такого положения возможно при условии глубокого всестороннего изучения интерпретатором языка, эпохи, условий '•общественной и личной жизни, мировоззрения, индивидуального стиля и манеры изложения материала автора исследуемого произведения.

Значительно продвигает исследование текстов принцип вскрытия закономерностей реального творческого процесса, являющийся основным условием объяснения текстологических фактов. «Читательское восприятие произведения отличается от научного тем, что в читательском восприятии автору оказывается полное доверие, автор ведет читателя по своей «последней авторской воле»; в научном же восприятии изучается реальный творческий процесс, текстолог пытается освободиться из-под гипноза «авторской воли» и восстановить историю текста из-под навязываемого ему автором его последнего результата. Исследователь стремится установить все этапы истории текста, и не только установить, но и объяснить их появление. До той поры мы знаем памятник только в его последнем варианте и лишены возможности проследить движение текста, соотнести текст с явлениями личного развития автора и историческими фактами в целом — наша интерпретация памятника всегда может быть субъективной, подчиненной автору и нашим соб-

143

ственным способам восприятия. Только изучив текст в его движении (самостоятельном, соотнесенном с развитием автора, редакторов, переписчиков, с движением истории литературы и истории и т. д.), мы получим объективные данные для суждения о нем, о его замысле, художественных тенденциях, идеологии, отразившейся в нем, и т. д. Без изучения истории текста, истории создания произведения мы не можем даже научно понять «последнюю волю автора» [49, с. 29—30].

Принцип диалектического взаимодействия методов объяснения и понимания является необходимым моментом в системе приемов гуманитарного познания. Введение его позволяет включить в область гуманитарного познания важнейшую теоретико-познавательную категорию «закон» и исключить как-несостоятельные различные идеалистические трактовки «исключительности» гуманитарного знания, коренного его отличия от естественнонаучного знания. Гуманитарий не стремится к чистой описательности, не обосновывает уникальность своей науки при помощи только ей присущих средств исследования» а, имея в виду специфический предмет, пытается понять, куда он входит, путем объяснения закономерных черт его возникновения и всей истории его существования. Объяснение с опорой на интерпретационные методики с целью понимания гуманитарных явлений (текстологических фактов, текстов) в системе их существования — вот подлинный двигатель гуманитарного познания. Объяснение предназначено для устранения непонимания. Интерпретация в этом случае обеспечивает прирост знания, служит средством приобретения нового знания. Развитие в гуманитарных науках происходит за счет интерпретационных методик. Тогда множественность различных интерпретаций одного и того же гуманитарного факта является реальным и нормальным состоянием научного знания. Плюрализм мнений в гуманитарных науках является объективным фактором, зависящим от предмета и специфики гуманитарных наук. Выбор (предпочтение) определенных моделей тоже есть явление довольно обычное для гуманитарного знания. Он осуществляется при помощи принципа единства объективной истины и аксиологической оценки. Аксиологическая оценка также, в свою очередь, является системной характеристикой. И. Т. Фролов по этому поводу пишет: «Основной принцип научного познания — его объективная истинность — органически сочетается с наличием ценностных отношений как внутри самого научного познания, так и в обществе, соотносящем науку в целом, понимаемую в качестве специфически человеческого средства ориентации человека в мире, со своими целями, выступающими как утилитарно-практические и нормативные или идеальные критерии достигаемой в итоге оценки» [81, с. 324].

Заканчивая данный параграф, хотелось бы отметить, что* те принципы, которые были нами выделены, являются основными, без них гуманитарное познание не может быть адекват-

144

ным. Разумеется, в каких-либо частных случаях могут использоваться принципы меньшей степени общности, но они не ока-жут влияния на описанную систему принципов в целом,

3.3. МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ СТАНДАРТЫ

Под методологией науки обычно понимают систему принципов и методов научного мышления. В основе методологии лежат определенные теоретико-познавательные установки, зависящие, в свою очередь, от принятой философской позиции. Система методологических принципов может оказывать на теорию познания обратное воздействие. Но обычным является «прямое» воздействие теории познания на методологию науки: методологические принципы обосновываются (определяются, обусловливаются) принятой системой теоретико-познавательных установок, зависящих от исходных философских принципов. Методологические принципы определяют, далее, методы научного исследования. Адекватный подход в методологии науки предполагает первичность предмета исследования по отношению к методам его изучения. Следует отметить именно такую — антикантианскую — методологическую установку, потому что она позволяет говорить о специфике конкретных предметных областей и зависящих от этой специфики особенностях методологии. Применение же кантианской установки на первичность метода по отношению к предмету не дает возможности даже поставить проблему специфики предмета и методов конкретных областей познания.

Поэтому постановка и решение всех существенных вопросов методологии гуманитарного познания зависят от понимания его предмета и специфики. По сути дела, проблема предмета и специфики гуманитарного познания является основной методологической проблемой. Она должна анализироваться в общем методологическом контексте гуманитарного познания, рассмотреть который мы сейчас и попытаемся.

Гуманитарные явления многообразны, сложны, разнолики. Чтобы иметь возможность говорить о гуманитарных науках как о некоем целом, нужно ввести некоторое средство, применить достаточно естественный (не нарочито искусственный) прием для упорядочения хаоса гуманитарных явлений. Этот прием должен быть сущностно связанным с эмпирией гуманитарных фактов, должен имманентно содержать в себе признаки, которые позволили бы развернуть методологию гуманитарных наук. Таким приемом, охватывающим многообразие явлений духовного мира человека и их объективации, выступает выдвижение на первый план методологических исканий понятия «текст». И следовательно, основным средством исследования должен быть семиотико-герменевтический метод. Мы «упрощаем» глубину и сложность гуманитарных явлений, «проце-·

145

живая» их сквозь сито знаково-символических конструктов, концептуально связанных в целостный текст. Но это упрощение (мысленное абстрагирование) осуществляется не ради простоты как таковой, а является вынужденным приемом исследовательской деятельности, ставящей своей целью постижение смыслового единства текста, а значит, и выраженных в нем существенных свойств гуманитарных явлений.

Следует также отдавать себе ясный отчет в том, что текстологическое «упрощение» гуманитарных явлений выполняет только подготовительную роль, частично объясняя и классифицируя многообразие гуманитарного мира. Подлинно познавательную значимость гуманитарное знание получает в развернутой теоретико-интерпретационной деятельности. Именно теория является тем фундаментом, на котором строятся «картины гуманитарного мира». Она ведет к пониманию гуманитарных явлений. Цепочка «текст — ситуация непонимания — рекон-струкционная гипотеза — восполняющая интерпретация — теоретическая модель — понимание текста» является в методологии гуманитарных наук принципиально важной. Наличие в познавательном процессе теории в качестве структурного элемента повышает «надежность» понимания. Только в этом случае принцип «объясняя, понимаю» раскрывает свое рациональное содержание. Гуманитарное знание опирается не на субъективистские методики (типа «методологии вчувствования»), а на теоретическое объяснение.

Ввиду того что в основание методологических программ гуманитарного познания «заложены» определенные теоретико-познавательные принципы и философские установки, методологические устремления могут быть весьма разнообразными. В гуманитарном познании можно выделить несколько методологических точек зрения, ни одна из которых в научной практике не существовала в чистом виде. Каждую из них можно представить лишь в тенденции, как приближающуюся к определенному методологическому стандарту. Среди них можно отметить: номотетическую и идеографическую (эта пара терминов впервые была введена в методологию В. Виндельбандом), феноменологическую, позитивистскую, семиотическую, экзистенциалистскую, диалектико-материалистическую концепции и построение в духе философии жизни (в прагматическом, психологическом и рационалистическом вариантах).

Рассмотрим некоторые из них. Так, для номотетической концепции в методологии гуманитарных наук было характерно приуменьшение роли индивидуализирующих методов исследования, требование использования при объяснении законоподоб-ных методик. Для представителей этой концепции был специфичен методологический редукционизм, т. е. использование методов «более развитых» наук в проблемных полях наук, «менее развитых». Следствием такой методологической операции оказывалось исчезновение особенностей редуцируемой

146

науки. Так, например, один из видных представителей номоте-тического направления В. Вундт считал, что история является «прикладной психологией». И вообще, «явления духовного порядка характеризуются оценкой, целеполаганием и волевой деятельностью... следовательно, общая наука о духе, т. е. психология, должна лежать в основе построения остальных наук о духе» [46, с. 40]. Здесь, как легко заметить, имеют место явный редукционизм и полное игнорирование специфики гуманитарных наук.

Полной противоположностью номотетической концепции является идеографическая методологическая установка. Она абсолютизирует значение описательных, индивидуализирующих методов. Среди сторонников этой концепции следует особо выделить В. Виндельбанда, Г. Риккерта, X. Зигвардта, В. Гумбольдта, П. Л. Лаврова, У. Дрея. Идеографическую точку зрения, в частности в методологии истории, принимает также А. С. Лаппо-Данилевский, но существенно обогатив ее. Различая номотетическую и идеографическую точки зрения в методологии истории, он счиает, что основанием для их разведения является цель научного исследования, а не средство (метод). Номотетическая концепция стремится (ставит своей целью) познать законы изучаемой области, а идеографическая — реконструировать и систематически изложить (описать) реальность, являющуюся предметом исследования. Принимая идеографический метод в истории, Лаппо-Данилевский считает, что в историческом познании необходимо использовать и законы, помологические обобщения, типологические обобщения и прочие методы из арсенала номотетической концепции. Но вся эта методологическая техника используется лишь как средство для достижения цели, поставленной идеографической методологией.

Эта концепция, безусловно, более гибкая, избегающая крайностей чисто номотетической и чисто идеографической точек зрения. Любопытно, что к историческому материализму Лаппо-Данилевский, разделяя мнение многих философов того времени, отцосится негативно, причисляя его к механистическим, натуралистическим построениям. Он не признает материалистического объяснения исторического процесса. В частности, он считает, что нельзя из экономического базиса «выводить» (именно так у Лаппо-Данилевского) абсолютные ценности, нормы; из того, что есть, нельзя вывести то, что должно быть. «Представители «марксизма», — пишет он, — не могут с чисто материалистической точки зрения установить этические предпосылки своего учения и решить поставленную ими проблему обновления социального строя» [46, с. 118]. Вульгарное истолкование марксизма принимается Лаппо-Данилевским и многими другими учеными за действительное его содержание. В этой связи хотелось бы привести слова известного советского ученого И. С. Кона: «Исторический материализм откры-

147

вает широчайшие перспективы как для развития социальной теории, так и для разработки гносеологии и логики исторического познания. Но буржуазные ученые в силу своей идеологической ограниченности отнеслись к новой теории враждебно. Вульгарно-экономическое истолкование марксизма его критиками было принято большинством академических ученых на веру, и это серьезно задержало развитие научного обществоведения» [43, с. 6].

Все остальные методологические концепции в гуманитарных науках так или иначе связаны с конкретными герменевтическими проблемами. Так, например, для феноменологической концепции камнем преткновения в гуманитарных науках стала проблема смысла и метода его постижения, поэтому обращение к герменевтике для ее представителей выглядит вполне естественным. Поэтому перейдем к обсуждению собственно герменевтической методологии гуманитарных наук. Для нее характерны выделение знаково-символическои стороны познавательной деятельности и перенесение лингвистических и литературоведческих методов исследования в общую методологию гуманитарных наук.

Герменевтический методологический стандарт характеризуется особенностями, среди которых прежде всего следует назвать принятие дихотомии естественных наук и наук о духе (гуманитарных наук). Предметной основой герменевтической методологии является текст, понимаемый как знаково-симво-лическая система в ее социокультурном и историческом контексте. Очевидно, что мощным средством анализа гуманитарных явлений выступает язык. Поэтому во многих герменевтических концепциях язык объявляется средоточием всех герменевтических проблем. «Центральной проблемой герменевтики, — пишет финский логик и философ Г. фон Вригт, — является идея языка и ориентированные на язык понятия: «значение», «интенциональность», «интерпретация» и «понимание». Эта черта отражена в самом названии «герменевтика», что означает искусство интерпретации» [22, с. 66—67]. И более того, слово, как мы уже выяснили, выполняет культурологическую функцию, представая в качестве системообразующего элемента культуры. «Слово есть не только явление природы,— писал Г. Г. Шпет, — но также принцип культуры» [92, с. 7]. Именно здесь находится центральный пункт, главное звено герменевтической методологии гуманитарных наук.

Если слово есть принцип культуры, то принципы анализа слова должны быть последовательно распространены на анализ культуры. Иными словами, лингвистические, герменевтические, семиотические, этимологические, исторические и прочие методы, применяющиеся при исследовании языка, должны быть включены в средства анализа культуры, должны явиться методологическим основанием наук о духе. Следующей особенностью герменевтического методологического стандарта явля-

148

стся его диалоговый характер. Интересно отметить, что диалог был предметом исследования еще у Аристотеля в «Топике» [см.: 6, т. 2, с. 351]. Известный советский философ и логик 3. Н. Микеладзе считает, что аристотелевские топы представляют собой специфические методы исследования диалога. А раз, как мы выяснили, диалог является принципом герменевтического исследования, то аристотелевская «Топика» имеет прямое отношение к герменевтике. Топ, как полагает 3. Н. Ми-желадзе, есть методологема (методологическая единица) диа-логики (методологического исследования диалога) [см.: 55, с. 97—100]. Именно в «Топике» закладываются первые основания методологического исследования диалога. В дальнейшем диалогический характер гуманитарного познания становится критерием различения гуманитарных (диалогическая форма знания) и естественных (монологическая форма знания) наук ;и специфическим приемом исследования в герменевтике [см.: 12].

Следующей характерной особенностью герменевтического методологического стандарта является разделение областей специфически знакового содержания (объективного смысла текста) и психологических моментов, оправдывающих принцип «лучшего понимания», который выполним, скорее, как целевая установка,. нежели реально достижимый методологический идеал. Текст обладает свойствами чувственно воспринимаемых объектов, но, чтобы его понять, следует учесть, что он связан со смыслом и значением. Чувственные компоненты текста мы воспринимаем, идеальную сторону текста понимаем. Субъективные намерения автора, его психологические характеристики и его внутренний мир (образование, увлечения, религиозность, воспитание, принадлежность к определенному классу или сословию, система архетипов коллективных бессознательных представлений, материальные условия его жизни) составляют тот фон, который оказывает существенное влияние на смысл текста. Он является внелингвистическим контекстом, в котором, в частности, и выделяются указанные психологические моменты.

«„Понимание", являющееся предметом рассмотрения герменевтической философии, следует отличать от вчувствования, или Einfühlung, поскольку оно рассматривается скорее как семантическая, а не психологическая категория. Столь часто выдвигаемое позитивистскими философами возражение против понимания, сводящееся к тому, что понимание представляет собой лишь эвристический прием, возможно, помогающий найти объяснение, но отнюдь не являющийся конститутивным элементом его концептуальной структуры, может быть, и справедливо по отношению к некоторым более ранним и устаревшим вариантам методологии вчувствования. Однако, что касается методологии понимания как таковой, это возражение никак нельзя назвать справедливым» [22, с. 67].

149

Учет внелингвистических факторов, мотивационных установок, бессознательных моментов, социокультурных факторов при реконструкции объективного смысла текста является необходимым условием гуманитарного познания и характеризует специфику герменевтического методологического стандарта. Основным средством наделения смыслом непонятных знаково-символических конструкций в гуманитарных науках является интерпретация, которая представляет собой достаточно свободный творческий акт. Вследствие этого герменевтический стандарт характеризуется терпимостью к множественности результатов интерпретации. Интерпретация и понимание текстов обеспечиваются специфическими методологическими средствами (герменевтическим кругом, вопросо-ответными методиками, контекстным методом, специальными логическими средствами, семиотическими и психологическими приемами).

Соотношение между пониманием и объяснением в герменевтическом методологическом стандарте тяготеет к предпочтению понимающих методик, обусловленному особенностями предмета исследования. В современных герменевтических концепциях не наблюдается абсолютизации понимания. Следует заметить, что на уровне обыденного сознания термины «понимание» и «объяснение» не различаются. Всякое объяснение способствует пониманию, и, наоборот, в случае понимания чего-либо обычно всегда имеется ответ на вопрос о причине, приведшей к ситуации понимания. «Однако в слове «понимание» содержится психологический оттенок, которого нет в слове «объяснение». Эта психологическая черта подчеркивалась разными методо-логами-антипозитивистами XIX века, с наибольшей силой,, может быть, Зиммелем, который полагал, что понимание как специфический метод гуманитарных наук есть форма вчувство-вания (empathy: нем. Einfühlung) или воссоздания в мышлении ученого духовной атмосферы, мыслей, чувств и мотивов ^ объектов его изучения. Но не только этот психологический оттенок позволяет отличить понимание от объяснения. Понимание особым образом связано с интенциональностью. Можно понять цели и намерения другого человека, значение знака или символа, смысл социального института или религиозного ритуала. Этот интенционалистский, или семантический, аспект понимания стал играть важную роль в более современных: методологических дискуссиях» [22, с. 45].

Категория «понимание» была психологически нагруженной^ только в ранних герменевтических концепциях (Августин, Фла-ций, Шлейермахер). В них понимание автора (коллектива, народа) было пониманием не в обычном смысле, так как мы объект понимания не интерпретируем (а всякое понимание связано с интерпретацией), а «проникаем» в него, «эмпатиру-ем», «симпатически» (неинтеллектуально) сопереживаем, не постигаем смысл, а вживаемся во внутренний мир; личность автора дана нам не как знаксво-символический текст, а как

150

явление, однопорядковое с родовой сущностью человека. Методологически здесь применяется прием объяснения. Поэтому использование, например, Шлейермахером понятия «психологическая интерпретация» с точки зрения современной методологии означает использование объясняющих методов (в данном случае психологических) в герменевтическом исследовании. И следовательно, никакого противопоставления между объяснением и пониманием не существует.

И наконец, рассмотрим, каков диалектико-материалистичес-жий стандарт в гуманитарном познании. У классиков марксизма-ленинизма нет ни-одного произведения, которое было бы специально посвящено методологии гуманитарных наук. В то .же время имеется значительное число высказываний по этой проблематике, существуют отдельные идеи, которые при соответствующих условиях легко могут быть применены к данной постановке проблемы. Так, в частности, анализ проблемы свободы и необходимости, осуществленный В. И. Лениным в книге «Материализм и эмпириокритицизм», на мой взгляд, удачно согласуется с методологией гуманитарных наук.

Мы уже выяснили, что с методологической точки зрения специфика любой науки зависит от двух важнейших моментов: предмета науки и методов его исследования. Причем второй момент зависит от первого, так как своеобразие предмета накладывает отпечаток и на методы исследования. В гуманитарных науках специфическим предметом исследования, отличающим их как от естественных, так и от общественных наук, являются тексты. С точки зрения этого подхода гуманитарное познание является вторичным отражением действительности. Иными словами, можно утверждать, что отражение действительности в них опосредовано текстами. Точное определение понятия «текст», на мой взгляд, — задача довольно сложная :и, видимо, не имеющая решающего значения при общем подходе. Существенно выявить лишь важнейшие характеристики любых текстов как проявлений человеческой творческой активности.

Одной из таких характеристик прежде всего является то, что все тексты без исключения оказываются знаковыми системами. Знаки в них связаны между собой определенными (синтаксическими) отношениями. Такие связи выступают как внешняя данность знаков и воспринимаются непосредственно при помощи органов чувств. Тексты по своей структуре могут быть самыми различными: от простых предложений до, сложнейших их комбинаций.

Из знаковой природы текста следует вторая основная особенность текстов, заключающаяся в том, что они являются носителями информации. Эта особенность является гносеологической предпосылкой специфической герменевтической концепции в области методологии гуманитарных наук. Напомним се суть. Единицей информации в текстах служит простое пред-

151

ложение. Различные логические связи информационных единил определенным образом комбинируют смыслы простых предложений. Логика этих связей (логика текста) позволяет говорить о некоем результирующем смысле как целом. Причем если синтаксические структуры просматривались исследователем явно, то смысл текста относится к концептуальному уровню языковых структур (знаковых систем) и, следовательно, методы его усвоения должны быть принципиально иные, отличные от методов исследования синтаксических структур.

Смысл текста от субъекта познания как бы «скрыт», поэтому его надо дешифровать, понять, усвоить, истолковать, интерпретировать. Все эти понятия могут быть синтезированы в общеметодологическую категорию «понимание», которая в ryi\ta-нитарных науках приобретает особое методологическое звучание: на первое место в этих науках выдвигаются интерпретационные методы получения знания. Именно они в большинстве случаев обеспечивают прирост знания в области гуманитарных: наук, но в то же время они ставят перед исследователями сложнейшие проблемы обоснования истинности гуманитарных теорий и их методологического обеспечения.

Поскольку постижение, усвоение смысла текста являются процедурами, качественно отличными от объяснения природных и общественных закономерностей и явлений, постольку в методологии гуманитарных наук должна занять соответствующее место новая категория — категория понимания. Но соотношение между этими категориями должно быть диалектическим, а следовательно, такое же соотношение должно сохраниться и между понимающими и объясняющими методами познания в гуманитарных науках. Абсолютизация тех или иных методов ведет к возникновению неадекватных методологических концепций. Так, в частности, если отдается предпочтение понимающим методам исследования, то в методологии; гуманитарных наук используются концепции, лежащие в основе философской герменевтики. И сама герменевтика рассматривается в этом случае как универсальная методологическая дисциплина. Абсолютизация же объясняющих методов познания инициирует возникновение позитивистской методологии гуманитарных наук, и она остается таковой, какими бы фразами ни прикрывалась.

Итак, текстовая природа гуманитарного знания и преимущественное использование понимающих методов исследования, (без абсолютизации их) позволяют говорить об общей методологии гуманитарных наук и о ее отношении к философским методологическим концепциям. Диалектико-материалистичес-кая методология гуманитарных наук есть последовательное проведение диалектически понятых и материалистически истолкованных принципов историзма, детерминизма, системности,, отражения и развития в гуманитарном исследовании с одно-

152

временной их спецификацией по отношению к гуманитарному познанию.

В последнее время в области общественного сознания и его отражения в общественных и гуманитарных науках сложилась ситуация, которая потребовала пристального внимания. М. С. Горбачев в Политическом докладе Центрального Комитета КПСС XXVII съезду говорил: «Развитие общественного сознания — всегда сложный процесс, но своеобразие нынешнего этапа придало особую остроту многим назревшим проблемам. Во-первых, сама масштабность задачи ускорения определяет общественную атмосферу, ее характер и особенности. Еще не все оказались готовы понять и принять происходящее. Во-вторых, и это важно подчеркнуть: замедление социально-экономического развития явилось следствием серьезных промахов не только в области хозяйственного руководства, но и идеологической работы» [3, с. 86—87]. Идеология есть теоретически разработанное сознание определенной группы людей, закрепленное в социальных программах отношение между социальными группами, между людьми и действительностью. Идеология — понятие классовое, в ней всегда выражается отношение к конкретно сложившейся социальной практике. Идеология может, выражая интересы определенного класса, ставить своей целью закрепление или изменение существующих общественных отношений.

Марксистско-ленинская идеология опирается, как известно, на науку. Но само понятие «наука» в последнее время трактовалось слишком узко. К нему относили, как правило, естествознание, математику и технические науки. Господствовало философски несостоятельное, а практически чрезвычайно опасное представление о двух культурах. Были практически преданы забвению точно сформулированная и имеющая определяющее методологическое значение мысль Ф. Энгельса о двух классах законов, о соотношении между ними и ленинская постановка проблемы свободы и необходимости по отношению к ним. В работе «Материализм и эмпириокритицизм» .В. И. Ленин писал: «Не в воображаемой независимости от законов природы заключается свобода, а в познании этих законов и в основанной на этом знании возможности планомерно заставлять законы природы действовать для определенных целей. Это относится как к законам внешней природы, так и к законам, управляющим телесным и духовным бытием самого человека,— два класса законов, которые мы можем отделять один от другого самое большее в нашем представлении, отнюдь не в действительности» [2, т. 18, с. 195]. Приводя данную выдержку из работы Ф. Энгельса «Анти-Дюринг», В. И. Ленин подчеркивает «гносеологическое значение рассуждений Энгельса о свободе и необходимости». Неотделимость в действительности «двух классов законов» гносеологически означает возможность обоснования научного статуса

153

гуманитарного знания как однопорядкового с естественнонаучным.

Обращение в настоящее время к мыслям классиков марксизма-ленинизма может некоторым показаться устаревшим приемом исследования. Но в данном случае это не просто обращение к цитатам классиков, а возвращение на истинные позиции марксизма, с которых только и можно двигаться дальше. Конечно же, Энгельсу представление о неразделимости в действительности двух классов законов важно для решения вопроса о свободе и необходимости. Это следует, безусловно,, учитывать. Но мне кажется, не будет выглядеть слишком произвольным приемом извлечение данной идеи из ее первоначального контекста и использование ее в контексте обсуждения проблематики методологии гуманитарных наук. В. И. Ленин, рассматривая приведенное рассуждение Энгельса, выявляет гносеологические предпосылки, на которых оно основано. Отмеченные в «Материализме и эмпирокритицизме» принципы имеют большое значение для стратегии методологических исследований в области гуманитарных наук. Из них следуют выводы, которые определяют диалектико-материалистическую точку зрения в области методологии гуманитарных наук.

«Во-первых, — отмечает В. И. Ленин, — Энгельс признает с самого начала своих рассуждений законы природы, законы: внешней природы, необходимость природы...» [2, т. 18, с. 196]. По отношению к текстам как наиболее ярким проявлениям духовного бытия самого человека, с одной стороны, и являющимся предметом гуманитарного познания — с другой, эту мысль В. И. Ленина можно интерпретировать следующим образом. Роль «внешней природы» в этом случае выполняют общество, социальная среда, общественное бытие, в которых они появились (были созданы), функционировали и действуют в настоящее время.

Материалистическая теория познания в гуманитарных науках утверждает факт первичности общественного бытия и его детерминирующее влияние на производство, функционирование и исследование текстов. При изучении текстов для наиболее адекватного понимания их особо важно учитывать, что и как обусловливает тексты, какие моменты социальной среды могут быть вовлечены в объяснение «текстологических фактов». «...Необходимость природы, — говорит В. И. Ленин, выявляя второе гносеологическое основание рассуждений Энгельса, — есть первичное, а воля и сознание человека — вторичное. Последние должны, неизбежно и необходимо должны, приспособляться к первой...» [2, т. 18, с. 196]. «Природной» необходимостью по отношению к текстам выступает в гуманитарных: науках социальная среда. Все проблемы исследования текстов следует ставить и решать, исходя как из определяющего фактора'из общественного бытия, из той социальной среды, в которой они действуют. Разумеется, определяющее влияние со-

154

циальной среды проявляется через сознательную деятельность людей, поэтому следует учитывать тот важный факт, что тексты, попадая в поле зрения исследователя, поставленного в конкретные исторические условия, действующего в определенных рамках социальных и классовых интересов, са'ми по себе имеют «вторичную природу», являясь продуктами деятельности людей, также в свое время поставленных в конкретные для них исторические условия.

Исследование текстов, таким образом, превращается в своеобразный «диалог» двух культур, двух исторических социальных срезов. И успешное понимание текстов исследователем зависит от многих компонентов: от знания языка, особенностей культуры, специфики исторических условий, национальных особенностей, социальной психологии той среды, в которой были созданы тексты. Но и этого еще недостаточно. От момента создания текстов до момента их исследования проходит определенное время, иногда весьма значительное. За этот период времени тексты, как правило, многократно переиздаются, переписываются, к ним делаются многочисленные комментарии, иногда вносятся изменения. Если осуществляются переводы с одного языка на другие, то изменения структуры, содержания и смысла текстов зачастую являются необходимо обусловленными. Например, перевод может быть значительно изменен для того, чтобы сделать его максимально понятным массовому читателю, или, наоборот, минимально изменен в целях научного (академического) его издания. Поэтому до современного исследователя тексты доходят во многих вариантах; последовательное расположение этих вариантов во времени представляет собой их «историю».

Причины изменений, которые могут быть обнаружены в том или ином варианте, должны объясняться не только с точки зрения «внутренней истории» текста, но и преимущественно с точки зрения причин внешних. Нужно объяснить, каким образом внешняя социальная среда детерминирует появление изменений в текстах. Если это будет показано, то будут полностью поняты история текста, изменения его смысла. История текстов в конце концов окажется историей создавших их людей, реально включенных в историю своего народа, класса, тех или иных социальных групп.

Выявляя третье гносеологическое основание концепции Энгельса о природе свободы и необходимости, В. И. Ленин отмечает, что «Энгельс не сомневается в существовании «слепой необходимости». Он признает существование необходимости, не познанной человеком» [2, с. 18, с. 196—197]. И далее: «Развитие сознания у каждого отдельного человеческого индивида и развитие коллективных знаний всего человечества на каждом шагу показывает нам превращение непознанной «вещи в себе» в познанную «вещь для нас», превращение слепой, непознанной необходимости, «необходимости в себе», в познан-

155

ную «необходимость для нас». Гносеологически нет решительно никакой разницы между тем и другим превращением, ибо основная точка зрения тут и там одна — именно: материалистическая, признание объективной реальности внешнего мира и законов внешней природы, причем и этот мир и эти законы вполне познаваемы для человека, но никогда не могут быть им познаны до конца» [2, т. 18, с. Î97].

Трудно переоценить значение этого ленинского комментария для методологии гуманитарных наук и для критики немарксистских концепций в этой области. По отношению к тексту' как к предмету гуманитарных наук «существование необходимости, не познанной человеком» на данном, конкретном этапе истории текста, с одной стороны, означает потенциальную возможность бесконечного прогресса гуманитарного знания, а с другой —-объясняет своеобразную диалектику абсолютного и относительного знания в гуманитарных науках. В то же время это положение позволяет материалистически осмыслить многие концепции, возникшие в немарксистских подходах к методологии гуманитарных наук, выявить их рациональное содержание и. дать их конструктивную критику.

К таким концепциям относятся, например, широко обсуждаемая в современной методологии науки шлейермахеровская установка на принципиальную возможность «лучшего» даже по отношению к автору изучаемого текста понимания; принцип реконструкции реального исторического содержания прошлых: культур, традиций, обычаев, осуществляемой посредством «вживания» исследователя в исторические условия и во внутренний мир авторов текстов; принцип конгениальности, истолковываемый вплоть до «слияния» с внутренним миром автора и др. Ленинское положение о превращении непознанной «вещи в себе» в познанную «вещь для нас» помогает выявлять рациональное содержание всех указанных концепций. В частности, в отношении возможности «лучшего понимания» это означает следующее. Автор текста, будучи человеком конкретной эпохи, получивший определенное воспитание, имеющий особенности психического склада, обусловленные внешними и внутренними причинами, действующими в процессе воспитания и жизнедеятельности, «впитывает» в свое «я» характерные черты и признаки данной эпохи. Эти особенности социальной среды могут неосознанно сказываться на его творчестве, на содержании, стиле, сюжете создаваемых им текстов. Даже особенности языка, усваиваемого в процессе становления личности, могут в процессе творчества проявляться через неосознаваемые механизмы.

Исследователь же находится в принципиально иной ситуации. Он, как правило, все изучает заново: язык, психологик> автора, особенности его произведений, отношение его к другим авторам, социальную среду, быт, традиции, мемуарную литературу, исторические трактаты, комментарии и многие вещи*,

156

которые для конкретных исследований могут оказаться решающими. Важно, что таковое знание есть результат осознанного изучения. Поэтому возможность осознанно изучить автора и его произведение, а значит, возможность «лучшего понимания» их у исследователя объективно имеется, и философское обоснование этот материалистически переосмысленный факт находит в рассмотренном ленинском положении. Критикуя понимание свободы и необходимости Э. Махом, В. И. Ленин говорит: «Разве это не обскурантизм, когда чистая теория заботливо отгораживается от практики? Когда детерминизм ограничивается областью «исследования», а в области морали, общественной деятельности, во всех остальных областях, кроме «исследования», вопрос предоставляется «субъективной» оценке? В моем кабинете, — говорит ученый педант, — я детерминист, а о том, чтобы философ заботился о цельном, охватывающем и теорию и практику, миросозерцании, построенном на детерминизме, нет и речи. Мах говорит пошлости потому, что теоретически вопрос о соотношении свободы и необходимости совершенно ему неясен» [2, т. 18, с. 199]. «Цельное, охватывающее и теорию и практику миросозерцание, построенное на детерминизме» — вот философский фундамент не только для критики Э. Маха, но и для выявления рационального содержания и критики указанных концепций в области методологии гуманитарных наук.

В качестве четвертого основания, которое выделяет В. И. Ленин в рассуждении Ф. Энгельса о свободе и необходимости, предстает практика как ведущий критерий истины: «У Энгельса вся живая человеческая практика врывается в самое теорию познания, давая объективный критерий истины: пока мы не знаем закона природы, он, существуя и действуя помимо, вне нашего познания, делает нас рабами «слепой необходимости». Раз мы узнали этот закон, действующий (как тысячи раз повторял Маркс) независимо от нашей воли и от нашего сознания, — мы господа природы. Господство над природой, проявляющее себя в практике человечества, есть результат объективно-верного отражения в голове человека явлений и процессов природы, есть доказательство того, что это отражение (в пределах того, что показывает нам практика) есть объективная, абсолютная, вечная истина» [2, т. 18, с. 198J. Включение «живой человеческой практики» в методологию гуманитарных наук означает включение одновременно-· с ней категории объективной истины и прекращение как несостоятельных всяких разговоров о «дихотомии» объяснения и понимания, об использовании исключительно понимающих методов исследования в гуманитарных науках. Исключение из методологии гуманитарных наук категории «объяснение» влечет за собой утрату связи с объективной истиной, чрезмерную субъективизацию методологии гуманитарных наук, психологизацию методологических средств в крайних ее проявлениях,,

157

абсолютизацию интерпретации как метода получения нового знания. Учет диалектического взаимодействия между объяснением и пониманием дает возможность последовательно провести в гуманитарном познании диалектико-материалистическую точку зрения на природу познавательного процесса в гуманитарных науках и выявить методологическую несостоятельность концепций типа дильтеевской дихотомии наук о природе и наук о духе.

Основной предпосылкой гуманитарного познания должно стать осознание факта причинной обусловленности духовной жизни общества материальными предпосылками, ее созидающими и определяющими. Эти предпосылки служат основой для создания «действительной положительной науки». Они суть абстракции, которые должны быть учтены исследователем при построении своей теории. Но это абстракции, основанные не на отлете фантазии от жизни, а выделенные из самой живой жизни и определяющие суть (сущность) духовной жизни общества, являющиеся материальными причинами движения человеческого духа. «Все прежнее понимание истории, — говорили К. Маркс и Ф. Энгельс в «Немецкой идеологии», — или совершенно игнорировало эту действительную основу истории, или же рассматривало ее лишь как побочный фактор, лишенный какой бы то ни было связи с историческим процессом. При таком подходе историю всегда должны были писать, руководствуясь каким-то лежащим вне ее масштабом; действительное производство жизни представлялось чем-то доисторическим, а историческое — чем-то оторванным от обыденной жизни, чем-то стоящим вне мира и. над миром. Этим самым из истории исключается отношение людей к природе, чем создается противоположность между природой и историей» [1, т. 3, с. 38]. Все сказанное классиками марксизма относительно исторического познания может быть обобщено и с успехом перенесено на все гуманитарное познание в целом. Ленинский же анализ проблемы свободы и необходимости еще раз подтвердил и творчески обосновал справедливость такого подхода.

3.4. ЛОГИКА ГУМАНИТАРНЫХ НАУК

Традиционное понимание логики, восходящее к Аристотелю, заключается в том, что она считается средством доказательства истинности мыслей посредством вывода их из положений, истинность которых установлена до начала доказательства. В этом смысле она предстает как некое орудие мышления (как совокупность правил рассуждения), которое одновременно дает возможность «переводить» мысли с языка идеальных сущностей на естественный язык. При понимании логики как одного из средств выражения мысли противопоставление «идеальное (мысль) — материальное (язык)» заменяется три-

158

адой «идеальное — механизм перевода идеального в материальное — материальное», члены которой можно интерпретировать следующим образом. Идеальное суть содержание наших мыслей; материальное суть выражение данного содержания в естественном языке; механизмом же перевода в таком традиционном понимании выступает логика. Но все-таки эта схема еще очень поверхностна, неполна. Не понятыми здесь остаются, по сути дела, все ее элементы и связи между ними, а также сама идея противопоставления языка и мышления [см.: 89].

Одним из главных вопросов является вопрос о том, что такое содержание мышления. Чтобы иметь возможность решить эту проблему, нашу схему следует дополнить еще одним элементом, который можно обозначить термином «действительность». Действительность здесь будет пониматься в широком смысле слова, как тот предмет, на который может быть направлено наше мышление. Природа этого предмета является совершенно произвольной, мышление может быть направлено на любые объекты: воспринимаемые с помощью органов чувств или невоспринимаемые; реально существующие или существующие в возможности (мыслимые); вещи, свойства, отношения; реальные или мыслимые ситуации (положения дел) и их .комбинации и пр. Введение понятия «действительность» изменит нашу схему и сделает ее четырехчленной: «действительность — мышление — логика — язык». Отношение между действительностью и мышлением является основным для решения вопроса о содержании мышления. И в общем виде можно сказать, что это отношение позволяет выявить два существенных момента. Первый характеризует свойство^ направленности мышления. Все мыслимые акты являются специфическими установками на что-либо, на-правленными актами. Эти акты указывают на возможность наполнения нашего мышления определенным содержанием. Они указывают на то, как возможно мышление. Оно возможно, если имеется направленность его на определенную предметную область.

Реальное же «наполнение» наших мыслей содержанием связано со вторым моментом, характеризующим отношение между мышлением и действительностью. Этим моментом служит предметная соотнесенность мышления. Невозможно мышление беспредметное. Здесь сразу же могут возникнуть возражения, что, мол, существуют такие «явления», как «чистое сознание», «бессодержательный поток мыслей», «мысль вообще» и пр. На такого рода возражения можно ответить следующим образом. Панятия «поток сознания», «чистое сознание» и т. п. являются психологически нагруженными и возникли в контексте решения проблемы соотношения мышления и человеческого сознания. Нас в данном случае эта интересная и реальная проблема не интересует, так как мы рассматриваем категорию «мышление» в ее отношении к категории «действительность»,

159

г. е. с философской, а не с психологической точки зрения. Если учесть это замечание, то можно сделать вывод, что содержание мышления обладает двумя ярко выраженными свойствами — направленностью и предметностью.

Итак, мы указали на два свойства содержания мышления. Исчерпывается ли этим ответ на вопрос о том, что такое содержание мышления. Разумеется, нет. Содержание не может существовать без формы. В каком смысле можно говорить о содержании мыслей и что может служить их формой? Для того чтобы хотя бы гипотетически ответить на эти вопросы, придется ввести еще одно положение — допущение о двух видах реальности: субъективной и объективной. Такое допущение носит только методологический характер и не имеет онтологического значения в духе дуализма субъекта и объекта, души и тела, духа и материи и т. п.

Введение понятия «субъективная реальность» дает возможность допустить, что содержание мышления, оформленное надлежащим образом, относится к субъективной реальности. Такие мысленные образования могут быть названы концептами. Юни в определенном смысле «существуют» в субъективной реальности. Концепты имеют форму и содержание, которые не могут быть выявлены «внутри» мышления. Для выявления сущности концептуального содержания мышления следует ввести еще несколько допущений. Допущение первое: содержание и форма концептов могут быть выявлены только в коммуникативных актах, т. е. актах обмена мыслями. Второе допущение связано с проблемой выражения мыслей в формах, доступных для их восприятия. Этими формами являются языковые выражения.

И наконец, должно существовать средство для перевода идеальных концептуальных образований в материальные, чувственно воспринимаемые явления. Таким средством и выступала с давних пор логика. Самое первое и довольно очевидное мнение, которое и закрепилось как устойчивая традиция, характеризует логику в качестве метода перевода мысленного содержания в знаковые формы языковых выражений. Содержание концептов определяется в этом случае свойствами направленности и предметности мышления, а форме концептов соответствует понятие логической формы. Содержание концептов для каждого субъекта коммуникации не является произвольным. Если бы содержание наших мыслей для каждого участника коммуникативных ситуаций было произвольным, то общение людей было бы невозможно, так как они не понимали бы друг друга. Но поскольку основной целью коммуникативных актов является понимание субъектами коммуникации друг друга, то для достижения этой цели концепты должны выступать как мысленные образования, способные быть общим достоянием многих людей, относящихся к данному языковому сообществу. Всеобщность и одинаковость формы и

160

содержания концептов являются необходимыми условиями понимания людьми друг друга в процессах общения.

Можно утверждать, что логика есть средство выражения мыслей в языковой форме, что языковые выражения описывает (отражают, обозначают) действительность и что в них выражается мыслительное содержание. Понимание в коммуникативных актах обеспечивается общностью концептуального содержания мышления и универсальностью логических форм. Но можно ли говорить о независимости логических форм от конкретной предметной действительности? Традиционное понимание формальной логики базировалось именно на положительном ответе на этот вопрос. Законы и принципы формальной логики не зависят от предметных областей, именно поэтому считали, что логические правила можно применять при проверке рассуждений в любых областях человеческой деятельности. Так метод мышления был оторван от предмета мышления и абсолютизирован. Так стало возможным говорить о единой логике человеческого мышления (или о единой логике человеческого языка), за действительно научную и единственную форму представления которой долгое время принималась формальная логика, многими мыслителями отождествлявшаяся •с аристотелевской силлогистикой, несмотря на то, что несиллогистические выводы были известны еще стоикам и мегарикам. Вопрос о возможности создания специальных логических систем, зависящих от специфических особенностей конкретных предметных областей, был практически лишен всякого научного содержания. Многие столетия господствовало мнение о единственности, универсальности и независимости от действительности формальной логики как средства выражения мыслей.

Итак, утверждение, что логика есть независимый метод выражения мыслей, приобретает значение устойчивой традиции. Такое положение, будучи абсолютизировано, привело к установке на независимость логики от предмета мысли. Так возникает формальная логика не только как самостоятельная дисциплина, но, — что для целей нашего исследования является наиболее важным, — и как методологическая концепция. Суть •ее заключается в том, что логика согласно исходным предпосылкам этой концепции изучает только формы мыслей, отвлекаясь от содержания. Поэтому на содержание исходных принципов логики не влияет предметная направленность мышления. Логика едина и единственна, поскольку едина и одинакова форма мыслительных актов, которые не зависят от предметной области.

Таким образом в истории философии закрепилось первое крупное разделение предмета и метода. Метод в виде формальной логики был объявлен универсальным средством логического анализа любой предметной области. Разделение предмета и метода достигает своей законченной формы в критичес-

6 В. Г. Кузнецов 161

кой философии Канта, который провозгласил первичность метода по отношению к предмету. Он стремился создать чистук> гносеологию и чистую логику.

Возможна ли иная постановка вопроса? Можно ли говорить о зависимости логических форм от конкретной предметной действительности, а следовательно, и об определенной специфике логических рассуждений в определенных областях научной и практической деятельности людей? Утвердительный ответ на этот вопрос станет возможным, если будет осознана глубинная связь между предметом и методом исследования, причем первичным будет именно предмет, а не метод. Инъши словами, если будет принята антикантианская установка в методологии науки, то тогда уже нельзя будет говорить о независимости логики от предмета мысли, а можно вести речь лишь об относительной самостоятельности формальной логики, которая обеспечивает правильность, общезначимость логических структур в процессах человеческих рассуждений. Но эти структуры будут обладать специфическими по отношению к конкретным предметным областям свойствами. Иными словами, логика как метод будет обладать характеристическими чертами по отношению к определенным предметам рассуждения точно так же, как будет обладать спецификой любой метод исследования и изложения по отношению к разным предметным областям. И более того, можно сказать, что специфические особенности предметной области с необходимостью требуют для своего исследования наряду с общими методами и; приемов сугубо особенных.

С этой точки зрения ничто не запрещает говорить об особых логических методах, о конкретных логиках. Бурное развитие логических дисциплин подтверждает этот вывод, сделанный с чисто методологических позиций. К настоящему времени возникли и развиваются такие специальные логики, как логика времени, логика изменения, логика норм и оценок,, модальная логика, эпистемическая логика, логика квантовой механики, логика дополнительности, логика вопросов и пр.

При таком подходе в силу сложившейся ситуации математическая логика, которая рассматривалась как адекватное выражение формальной логики, оказывается не точным и не единственным экспликатом логики человеческого рассуждения и логики естественного языка, а одной из возможных, наряду с другими, логических систем, исследующих специфику математических рассуждений.

Если считать, что специфика предметной области определяет особенности методов исследования, и допускать возможность понимания логики как метода, то ничто не может воспрепятствовать построению разных логических способов рассуждения для разных предметных областей. Разумеется, классические стандарты (принципы тождества, непротиворечия,, исключенного третьего, достаточного основания) и общие тре-

162

бования (принципы однозначности, предметности и взаимозаменяемости) могут в определенных сочетаниях соблюдаться или не соблюдаться для конкретных предметных областей. Специфичность логического аппарата приобретается за счет как фундаментального изменения основных логических законов, так и введения некоторых дополнительных принципов, которые оттеняют особенности данной предметной области.

Это требование отражается и в методике построения так называемых неклассических логик, которые являются либо фундаментальным изменением классических логик, либо расширением классических систем. В последнем случае базисная классическая система остается в основном неизменной (точнее, не изменяются принципы, на которые она опирается). Здесь мы можем наблюдать в действии методологическую операцию, обратную абстрагированию. Смысл последнего состоит в том, что классические формально-логические системы отвлекаются (абстрагируются) от условий места и времени произнесения высказываний, от изменения предмета рассуждения, не учитывают оценки, нормы. При образовании неклассических систем вводятся дополнительные принципы, оттеняющие конкретность данных предметных областей. Например, если классическая логика отвлекалась от времени произнесения высказываний, то логика времени явным образом учитывает временные параметры, причем, используя разные понимания сущности временных процессов, она может исследовать разные типы высказываний с временными характеристиками.

Аналогичные требования предъявляются и к логике гуманитарных наук (герменевтической логике, логике истории, логике естественного языка и пр.), к рассмотрению которой мы и переходим. Анализируя логику исторического познания Хла-.дениуса, я показал возможность статистической интерпретации опорных терминов его концепции. Аналогия между статистическими выводами и способами рассуждения в некоторых разделах гуманитарных наук представляется далеко не случайной. Так, скажем, в исторических высказываниях очень часто в качестве субъекта используются не общие в обычном смысле понятия,' а «типически общие». Если для естественных наук высказывание Все металлы суть электропроводные вещества является общим в обычном смысле, понятие «металл» является строго определенным, так что любая подстановка в функцию-высказывание X — электропроводное вещество ;вместо X любого элемента из области металлов дает истинное высказывание, то в гуманитарных науках такая однозначность не имеет места.

Возьмем, к примеру, высказывание Все крестьяне обязаны вносить продналог. Во-первых, если данное высказывание лишить временного параметра, его соотнесенности с историческим и социальным контекстом, оно не будет даже звучать как осмысленное предложение.

*6* 163

Во-вторых, понятие «крестьяне» выступает здесь некоторые усредненным представителем. Проблема усредненности и типичности в логике истории имеет чрезвычайное значение. Не будет излишним сделать здесь одно замечание, упреждаюшее многосмысленность в понимании самого термина «логика истории». Часто в понятие «логика истории» включают свойства, характеризующие ход исторического процесса, само реальное историческое развитие, а не отражение его формальных свойств в голове человека. Такой смысл подразумевают, когда говорят о логике развития исторических процессов. Другое представление о логике истории может быть получена, если ставится и решается проблема изложения отраженного в мысленном содержании исторического процесса.

И третий смысл рассматриваемого термина может быть усмотрен, если логику истории понимать как метод познания. При этом в логические приемы познания могут быть включены методы, ранее традиционно не считавшиеся дискурсивными,, такие, например, как интуиция, эмпатия, дивинация и пр.

Мы уже отмечали возможность статистической интерпретации логики исторического познания Хладениуса. На наличие в историческом познании особых концептуальных средств указывали также А. С. Лаппо-Данилевский и Л. П. Карсавин. Напомним, что Хладениус видел специфику концептуального* аппарата истории в наличии в нем особых понятий типа общих, мест, занимающих промежуточное положение между обычными единичными и общими понятиями. Лаппо-Данилевский обращает пристальное внимание на логическую структуру собственно исторического знания. Главной задачей для него является обоснование исторического знания, связываемое им с объединением данных нашего опыта, с приданием единства нашему научному построению и с выработкой системы научных понятий. Обоснование должно опираться на соответствующие принципы и методы исследования. Установить принцип означает «опознать ту систему (аксиому), на которой он основан» [46, с. 5], т. е. продумать его в собственном сознании т вместе с тем «вставить» в систему общих принципов. Общая задача методологии истории, согласно А. С. Лаппо-Данилев-скому, состоит в установлении основных принципов исторического знания, а специфическая задача — в обосновании исторического знания, т. е. в возведении его к основным принципам познания, обусловливающим саму возможность всякого» знания.

Роль логики при этом весьма существенна, так как на нее опирается критерий достоверности знаний, состоящий из двух: моментов: формальной корректности (непротиворечивости) в методологической правильности (т. е. следования принятым правилам и методологическим стандартам) [см.: 46, с. 12] _ Возможность постановки вопроса о специфическом «историческом следовании», а значит, и о «логике истории» Лаппо-

164

Данилевский видит в том, что «логическая связь между общими понятиями и историческая связь между действительно случившимися фактами... существенно различны: в истории нельзя логически выводить последующее из предыдущего, подобно тому, как мы выводим частное из общего» [46, с. 31]. Это связано с тем, что история есть знание об индивидуальном. Поэтому общие понятия не могут выступать субъектами «исторических суждений». Понятий, противоположных общим, в общепринятом смысле не существует, следовательно, в тра-диционой логике нет средств для описания исторических процессов.

Видимо, поэтому Лаппо-Данилевский высоко оценивал логику исторического познания Хладениуса. Опираясь на нее, он вводит в методологию истории понятие «тип». У Лаппо-Да-нилевского неявно содержится особое деление понятий на общие, единичные и типические. Объем и содержание типических понятий достаточно неопределенны. Они не являются общими и не могут быть единичными. Более того, они всегда включаются по объему в общие, но единичное понятие, включенное в общее, может и не относиться к типическому. «Итак, «тип» есть всегда относительное обобщение; последнее может быть более или менее широким смотря по задачам исследования; понятие типа, значит, есть понятие растяжимое и объем типа может быть разным» [46, с. 159].

Но следует особо отметить, что для научного понимания конкретной действительности историк «стремится возможно больше воспользоваться выводами обобщающих наук» [46, с. 229]. В своих построениях он использует помологические и типологические обобщения, но они сами по себе не составляют цели исторического знания: «Историк прибегает к готовым обобщениям в качестве средств, пригодных для понимания конкретно данной ему действительности» [46, с. 226]. Для естественных наук построение системы общих понятий является целью исследования, для исторического же познания данная операция есть лишь средство, а цель состоит в понимании индивидуального. «История достигает такой цели, — пишет Лаппо-Данилевский, — обходным путем, сообразуясь с требованиями нашего мышления и нашего языка; ведь и в последнем мы постоянно пользуемся общими терминами для изображения индивидуального; в истории они также употребляются для обозначения действительно бывшего» [46, с. 226—227]. Логика истории не противопоставлена традиционной логике, а является ее расширением, использует ее в качестве своего основания.

Знанием таких типов (равно как и обобщений) можно пользоваться для истолкования индивидуальных фактов. Понятие «тип» служит критерием для установления степени отклонения от него индивидуальности, в чем как раз и проявляется «познавательное значение типа». После сравнения

165

типа с реальным фактом возможен вопрос причинного характера: почему данные отклонения произошли? (или иначе: в чем состоит специфика данного индивидуального проявления?). Для изучения индивидуальных особенностей культуры данного народа используются научно установленные типы материальной и духовной культуры (типы хозяйства, религии, искусства), общественного строя, учреждений и т. п. [см.: 46, с. 229] «Таким образом, и историк, придерживающийся идеографической точки зрения, постоянно обращается к общим понятиям; но он пользуется ими не для обобщения, а для индивидуализирующего понимания действительности. Итак, основная задача исторической науки в идеографическом смысле состоит в том, чтобы с индивидуализирующей точки зрения достигнуть научного понимания конкретно-данной нам действительности: история хотя и пользуется общими понятиями, но стремится изучить не то, что происходит всюду и всегда, а индивидуальное; она желает дать научное построение данных в различных точках пространства и различных моментах времени «индивидуальностей», в их реально-индивидуальном отношении к целостной исторической действительности, и таким образом пытается конструировать понятие об историческом целом» [46, с. 231].

«Конструирование понятия об историческом целом» — вот основная познавательная задача в историческом исследовании, предполагающая при своем решении ориентацию на реконструкцию индивидуального с опорой на объяснительные методики, включающие в свою структуру типически общие понятия. Лаппо-Данилевский пытается конкретизировать понятие типа за счет различения понятий индивидуального и индивидуальности и путем введения понятия «индивидуальный образ», являющегося экспликатом понятия «тип». Анализируемый методологический инструментарий может показаться ненужной терминологической игрой, если упустить из виду основную цель методологических исканий Лаппо-Данилевского: реконструкцию исторической реальности.

Методология исторического познания, утверждал Лаппо-Данилевский, есть совокупность принципов и приемов, на основании которых «историк, объясняя, каким образом произошло то, что действительно существовало (или существует), построяет историческую действительность» [46, с. 16]. Реконструкция исторической действительности, представляющая ведущий научный интерес историка, необходимо опирается на образование индивидуальных понятий. Они обозначают (во фрегевском смысле — см. п. 2.2) один объект и с логической точки зрения являются единичными понятиями. Но индивидуальные понятия, по мнению Лаппо-Данилевского, шире понятия «индивидуальность». «Действительность слишком разнообразна для того, чтобы можно было изобразить ее во всей полноте ее индивидуальных черт» [46, с. 233]. Поэтому историк независимо от

166.

его желаний и личных симпатий или антипатии «нуждается в упрощении конкретного содержания данных своего исторического опыта» [46, с. 234]. Он образует «исторические понятия», описывая некоторых людей и некоторые события в их индивидуальности. Из индивидуальности выбираются некоторые черты и соединяются в индивидуальный образ. Причем научное упрощение отличается от практического: последнее содержится, как правило, в исторических источниках рудиментарного или опосредствованного характера, созданных, как правило, непрофессионалами. «Научный характер построения действительности зависит не столько от упрощения ее, сколько от научно-критического обоснования той точки зрения, с которой оно производится» [46, с. 234].

Действительность чрезвычайно сложна и многообразна. Не все существующее в ней имеет для науки познавательное значение, несмотря на все разговоры о системности и полноте как принципиальных основаниях исторического познания. Поэтому в историческом познании на передний план выдвигается проблема критерия выбора того, что имеет познавательное значение. Таким критерием Лаппо-Данилевский предлагает считать отнесение данного факта к данной культурной ценности. С точки зрения русского методолога истории, существуют абсолютные ценности (истина, добро и красота). Они обосновываются философией. Конкретное проявление их как конкретно-исторических ценностей, преходящих, для каждой эпохи своих и своеобразных для каждого народа, обнаруживается в сознательной деятельности людей в истории. Поэтому «переживание и понимание ценности объекта становятся необходимой предпосылкой всякого исторического объяснения и построения; путем аксиологического анализа мы и определяем, какие именно объекты подлежат научно-историческому объяснению и построению» [46, с. 244]. Именно наличие в историческом познании ценностного аспекта составляет своеобразие исторического познания, детерминирует специфические особенности его логики и методологии. «Если бы науке истории приходилось иметь дело лишь с «рациональным» и в таком смысле «свободным» действием, то задача ее была бы значительно облегчена: она могла бы по средствам, примененным данным деятелем, заключить о его цели, о «максиме» или о мотиве действующего лица» [46, с. 261].

Но историческая действительность, к реконструкции которой стремится историк, понятие довольно неопределенное. И индивидуальное событие является исторической действительностью, и последовательность их