Открытое общество и его враги: сообщество, авторитет и бюрократия¹

М. НОТТУРНО

Пытаясь вернуться к героической эпохе трайбализма, мы неминуемо приходим к инквизиции, тайной полиции и романтизированному бандитизму. Начиная с подавления разума и истины, мы кончаем самым жестоким разрушением человеческих начал.

Карл Поппер

В прошлом году исполнилось 50 лет со дня выхода в свет книги Карла Поппера "Открытое общество и его враги", и Эрнест Геллнер организовал в Праге кон­ференцию, чтобы отметить это событие. Геллнер - автор известной шутки, что работа Поппера должна была бы называться "Открытое общество с точки зрения одного из его врагов". Неудивительно, что в задачи конференции входила критическая оценка идей этой великой книги. На обсуждение были предложены четыре темы, одна из них: "Значение идей и ценностей Открытого общества в эпоху, следующую за крушением тоталитаризма, в отличие от первоначальной цели этой книги — подорвать живущий и побеждающий тоталитаризм". Еще одна тема была сформулирована следующим образом: "Верны ли параллели, которые проводил Поппер между прин­ципами открытого общества и принципами научного исследования?" Подчеркивая, что на конференции следовало бы обсудить критические суждения, высказываемые в отношении попперианства, Геллнер считал особенно важными вопросы: "Можно ли сказать, что Поппер недооценивал значение и ценность коммуналистского мышления?" и "Не свидетельствуют ли его поздние работы о притягательной силе эссен-циалистского и/или историцистского подхода?"

Геллнер умер за несколько дней до начала конференции. Однако достаточно ясно, какую именно позицию он занимал в отношении поставленных вопросов. На самой конференции высказывались самые разные точки зрения. По мнению одних ее участ­ников, Поппер все-таки сумел, спустя пятьдесят лет, добиться осуществления идей открытого общества в странах Центральной и Восточной Европы. Другие придер­живались мнения, что Поппер и философия в целом в лучшем случае оказали весьма

Статья написана на основе доклада на конференции в Праге 9-10 ноября 1995 г. в честь 50-летия выхода в свет книги Карла Поппера "Открытое общество и его враги".

90

слабое влияние на коллапс марксизма. С точки зрения третьих, идеи "Открыто! общества и его врагов" в любом случае следует считать устаревшими.

Правильны или неправильны эти суждения? Говорят, что марксизм повержен, результаты выборов не имеют значения. Говорят также, что демократическ! процессы набирают силу и не имеет значения, что вместе с ними растет влияш национализма и фашизма. Говорят даже, что свобода слова теперь столь велика, чт вы можете публиковать в русской прессе все что угодно - были бы деньги. На мс взгляд, все это имеет весьма мало общего с открытым обществом, а нац возрастающее доверие к "научным экспертам", высказывающим эти суждения, може привести к печальным результатам. Платон, Гегель и Маркс - всего лишь знамен реальные же враги живут и действуют, представляя серьезную опасность дл открытого общеста - и не только на Востоке, но и на Западе.

Под врагами я имею в виду Авторитет, Сообщество и Бюрократию. Главно проблемой, возникающей в связи с открытым обществом, является не недооцени Поппером ценности сообщества и коммуналистского мышления, а наша способное! организовать общество таким образом, чтобы не допустить подчинения индивидуал! ной свободы авторитету сообщества, не дать свободе окончательно затеряться лабиринте бюрократических структур.

I

Начну с того, что, с точки зрения Поппера, наука является наивысшим из все видов знания. Из тех же оснований он исходил, высказывая мысль о том, чт демократия представляет собой наилучшую форму правления. Как наука, так демократия доказали, что на сегодняшний день они превосходят своих конкуренте» Доказательством служит сам способ обращения с конкурентами, а точнее - идеальны образ поведения в отношении конкурентов, который наука и демократия сфор мулировали и попытались реализовать. Как наука, так и демократия при смен вождей используют механизм рациональной дискуссии и не прибегают к насилию. Ка наука, так и демократия стремятся чему-то научиться у своих конкурентов, а н просто затыкают им рот. Конечно, не всегда удается достигнуть такого род результатов. Однако получается это у науки и демократии чаще, чем у других фор» знания и правления, хотя не следует забывать, что это всего лишь эмпирически] факт, который может измениться с изменением исторической ситуации.

Напрашивается простое (и неверное) объяснение: в самой природе демократии i науки заключено нечто такое, что гарантирует их превосходство над конкурентами Однако, как учил Поппер, следует думать не о природе вещей, а о том, что с ним] происходит. Но если правы институционалисты, и большинство ученых больше hi прибегают к рациональным аргументам; и если правы постмодернисты, и наци демократии на самом деле затыкают рты тем, кого они не способны убедить, — i таком случае мы должны, по крайней мере, задаться вопросом, остаются ли научно< знание и демократия наилучшими на сегодняшний день формами знания и правления.

Открытое общество Поппер также считал наилучшей формой общественной жизни Не в качестве утопии, которая заведомо лучше других утопий, но в качестве задачи над которой мы должны постоянно работать, чтобы не превратиться из защитнико! открытого общества в его врагов. Мы также должны помнить, что наши успехи i решении этой задачи всегда относительны. Ибо сама задача — ни больше ни меньше -заключается в том, чтобы отстоять нашу свободу.

В этом сражении за свободу мы всегда защищали право индивида на свободу мыслр и свободу слова. Это было сражение против стремящихся нас поработить идеологий И мы всегда применяли оружие истины и рациональных аргументов и руко-

91

водствовались той простой идеей, что противоречие объективно ложно, независимо от чьих-либо мнений о том, что оно истинно.

По иронии судьбы в то самое время, когда бывший соцлагерь пытается осво­бодиться от идеологий, западные философы призывают нас броситься в их (идеологий) объятия. Сегодня в Америке вошло в моду отрицание объективности, истины и рациональности. Вместо них нам предлагают субъективность, иронию и солидарность. Сегодня уже немодно критически мыслить и заниматься поиском истины; сегодня следует, не задавая лишних вопросов, бросаться в объятия парадигмы, языка или идеологии и ревностно служить их догматам. Сегодня рациональное сравнение конкурирующих теорий принято считать делом не столько трудным, сколько не­возможным. Наконец, нас просто завалили философскими "аргументами", изобилую­щими лингвистическими ассоциациями, обращением к авторитетам и критикой, использующей прием ad hominem. Эти методы не помогут нам в поисках истины. Но они могут помочь в достижении солидарности. И хотя солидарность - явно не истина, она, как уверяют нас модные философы, является ее полноценным заменителем.

Разумеется, солидарность может быть вещью безобидной - в конце концов, мы все солидарны в том, что свободный обмен идеями является ценностью. Но останется ли она безобидной, если будет результатом силовой политики сообщества и ком-муналистского мышления? Когда сообщество и коммуналистское мышление слишком сильны, они быстро превращаются в барьер на пути мышления и свободы. И если мы желаем отстоять свободу мышления и развитие знания, то должны в этом случае противостоять ценностям сообщества и коммуналистского мышления.

Мне хотелось бы подчеркнуть этот момент: задачей открытого общества является отстаивание свободы. Многое из того, что говорится сегодня об открытом обществе, есть, по-видимому, результат какой-то путаницы. Например, открытое общество часто отождествляют с демократией, или с принципами свободного предпринима­тельства, или даже с "политически корректным" идеалом свободы слова, согласно которому любой человек может говорить все что угодно, не боясь наказания - если при этом он никого не оскорбляет.

Мне бы не хотелось вступать в долгую дискуссию о природе открытого общества. Однако важно заметить, что перечисленные выше интерпретации являются иска­жением точки зрения Поппера. Открытое общество Поппер противопоставлял об­ществу закрытому. Но он не отождествлял открытое общество с какой-либо конк­ретной политической или экономической системой. Опыт, который он приобрел в Вене, убедил его, что опасности, заключенные в социализме, гораздо более серьезны, чем проблемы, которые социализм хотел бы разрешить. Поппер равным образом осознавал опасности, которые несет с собой разнузданный капитализм и о которых говорит история XIX в. Поэтому, хотя Поппер и выступал против методов, которые исповедовали и применяли марксисты, когда проводили свои социальные реформы, он вовсе не отрицал необходимости самих социальных реформ. И хотя демократию Поппер считал наилучшим из известных человечеству фундаментом открытого об­щества, он, тем не менее, всегда различал демократию и открытое общество.

По сути дела, под открытым обществом Поппер имел в виду не государственное и экономическое устройство, а прежде всего индивида и его свободу. "Государство, -писал Поппер, - должно служить человеку, оно должно существовать ради свободы своих граждан и свободы общественной жизни, т.е. не общество должно служить государству, а государство - свободному обществу"². Поэтому Поппер считал, что каждый гражданин должен сочетать лояльность с "некоторой степенью бдительности

' Karl R. Popper. "The Open Society and the Democratic State". The Karl Popper Archives.

92

и даже недоверия к госудаству и его чиновникам. Он обязан следить за тем, чтобы государство не переступало границ своей компетенции. Ибо государственные инс­титуты обладают огромной властью, а там, где имеется власть, всегда возникает опасность злоупотребления властью и угроза свободе. Всякая власть стремится закрепить свои завоевания, всякая власть склонна к коррупции. И, в конечном счете, только традиции свободного общества - включая традицию ревностной бдительности граждан — могут составить противовес государственной власти и держать ее под контролем. На этом держится любая свобода"³.

Даже сама демократия имеет ценность только как способ сохранения свободы, при­чем способ этот не будет достигать цели, если общество, которое использует демократи­ческие механизмы, еще не достигло той ступени развития, когда оно разделяет ценности свободы и терпимости: "Мне кажется очень важным для свободного общества, чтобы демократию видели такой, какая она есть, в ее истинном свете, без идеализации. Осо­бенно важно понимать, что, как правило, демократия будет успешно функционировать лишь в обществе, разделяющем ценности свободы и терпимости. Она не будет рабо­тать в обществе, которое не имеет понятия об этих ценностях. Демократия — иначе говоря, мажоритарная система голосования - может способствовать сохранению сво­боды, но она не может создать свободу там, где граждане не нуждаются в свободе"⁴.

В "Открытом обществе и его врагах" критике подвергнута не столько какая-то политическая или экономическая система, сколько сама идея некой социальной науки, теории которой настолько хороши, что мы можем безбоязненно опереться на мнения ученых, ею занимающихся, в наших поисках правильных решений. Поппер полагал, что именно такого рода вера - сама абсолютность веры — дала благонамеренным мужчинам и женщинам смелость совершить, под знаменем "научного социализма", с благословения "ученых-обществоведов" и под руководством коммунистов, самые рискованные преобразования общества.

Однако научное знание не имеет с этой верой ничего общего. С этих позиций Поппер и критикует научный социализм. Научное знание всегда предположительно, в нем всегда остается возможность ошибок. Поэтому, хотя и имеются люди, которые знают свое дело и способны оценить те или иные "решения" проблем, никто из них не может считаться экспертом, на мнение которого можно спокойно положиться как на что-то окончательное и не подлежащее пересмотру. Смелость нужна в выдвижении новых теорий и их проверке, но следует быть консерватором, когда речь заходит об их применении на практике. По мнению Поппера, мы должны избегать револю­ционных реформ и разрешать те или иные частные проблемы в духе "социальной инженерии", действующей по принципу постепенных частичных улучшений. Это дает возможность легко возвращаться к исходному пункту, а если наши теории оказались ложными, избегать разрушительных последствий чересчур революционных действий.

Но в чем же тогда суть открытого общества, если это не общество свободного рынка и не демократическое общество?

С точки зрения Поппера, открытое общество - это общество, "высвобождающее критические способности человека"⁵. Он противопоставлял его "закрытому" обществу, или обществу "племенного" типа с присущим ему "подчинением магическим силам"⁶.

' Ibid.

⁴ Ibid.

⁵  Karl Popper. The Open Society and Its Enemies. Routledge & Kegan Paul. London, 1945. Reprinted by Routledge, 1993. P. 1.

⁶ Karl Popper. The Open Society and Its Enemies. P. 1. Критика Поппером Платона, Гегеля и Маркса состояла в том, что с его точки зрения, все они верили в историцизм, т.е. в существование законов истории, определяющих ход событий. С точки зрения Поппера, историцизм есть вера в магию.

93

Поэтому открытое общество имеет мало общего с "политически корректным" идеалом свободы слова. Я не уверен, что любой человек вправе говорить все, что угодно, не неся при этом никакой ответственности. Но при этом резкость оценок вовсе не должна считаться преступлением. И люди, как правило, должны иметь право говорить то, что они считают истинным, не боясь наказания. В открытом обществе это равным образом, и даже в особенности, относится и к критике. Свобода слова должна быть инструментом нахождения ошибок, а не щитом, за которым можно было бы их прятать. К сожалению, многие люди расценивают критику своих идей как личное оскорбление. Мы можем, конечно, сказать, что умный человек так думать не будет. Однако оскорбление, в отличие от истины, - материя субъективная. И если человек чувствует себя оскорбленным, то он оскорблен — независимо от того, имеет ли он основания для того, чтобы оскорбиться, или таких оснований у него нет. И все же свобода слова должна иметь приоритет над нашим желанием не оскорблять людей. И в этом, я полагаю, ответ на вопрос, почему в открытом обществе политическая корректность проблематична. Открытое общество - не обязательно вежливое общество. А если мы все время будем думать о том, как бы нам кого-нибудь не оскорбить, то очень скоро можем лишиться свободы слова.

Соблазнительно отождествлять открытое общество с научным, или рациональным обществом. Поппер, конечно, тоже иногда склонялся к их отождествлению. Но делать такое отождествление без оговорок опасно. Ибо, согласно популярной философии науки наших дней - я имею в виду, конечно, институциональную теорию Томаса Куна, - научное исследование начинается там, где прекращается критика. И не критическое мышление, а отказ от него ради веры в парадигму является отличитель­ной чертой науки⁷. Независимо от намерений самого Куна, это - типичные черты закрытости. Подобно философии Бэкона, от которой в конечном счете отправляется Кун⁸, институционализм пытается убедить нас в том, что мы не должны принимать никаких серьезных решений и не брать на себя никакой ответственности, что не следует тратить время на критику и понимание и что все будет хорошо и пойдет должным образом, если только мы будем двигаться по колее, проложенной Институтом Науки и ее партийным комитетом — экспертами⁹. Но если мы будем думать о науке как о несоизмеримых конструкциях, возведенных на парадигмах и не подлежащих рациональной критике изнутри или извне, если мы будем говорить, что принятие или отвержение этих парадигм подобно принятию или отвержению той или иной религии¹⁰, то совсем близко подойдем к закрытому или трайбалистскому обществу с его страхом перед могуществом магических сил.

Но должны ли мы подчиняться магии и ее предрассудкам? Понятие магии очень важно для понимания сути открытого общества. Существует множество вещей, которые мы можем числить по ведомству магии. Мы благоговейно относимся к тому факту, что мир вообще существует. Нас зачаровывают ощущения deja vu, факты телепатии и невероятных совпадений, которые мы не в состоянии объяснить. Но, верим мы в реальность сверхъестественных причин или нет, представление о том, что

⁷ Thomas S. Kuhn. "Logic of discovery or psychology of research?" in Criticism and the Growth of Knowledge, edited by Imre Lakatos and Alan Musgrave. Cambridge University Press, 1970. P. 6.

Фрэнсис Бэкон, отец индуктивизма, дал в "Новой Атлантиде" свое видение Института Науки.

⁹ Ср. это с тем, что Поппер говорит об историцизме на с. 279 "Открытого общества и его врагов".

¹⁰ См., например: Thomas S. Kuhn. The Structure of Scientific Revolutions. Volume 2. Number 2 of the International Encyclopedia of Unified Science. Ed. by Otto Neurath, Rudolf Carnap, and Charles Morris, University of Chicago Press. Chicago.  1962. Кун, следует заметить, отошел от своего первоначального учения о несоизмеримости. Однако многие его последователи в сфере социальных наук продолжили и приумножили его идеи.

94

ученые обладают какими-то особыми способностями познания и поэтому должны пользоваться особым авторитетом, - совершенно другое дело, как и представление о том, что научные теории обосновываются консенсусом экспертов. Все это не что иное, как мистика, которую мы не должны принимать всерьез.

Именно в этом контексте Поппер и рассматривал "Открытое общество и его врагов" - как критику историцистских предрассудков и устоявшихся научных ав­торитетов. Еще важнее то, что он подверг сомнению саму идею авторитарной науки. В письме к Фредерику Хеллину от 29 июня 1943 г. Поппер говорит об "Открытом обществе и его врагах" следующее: "Это весьма вызывающая книга, и дело не в стиле, а в сути. В ней ставятся под сомнение величайшие авторитеты, и не просто некоторые из них, такие как Платон, Аристотель, Гегель и т.д., но и множество" других, не упомянутых в оглавлении. Ее резкость извинительна только ввиду того, что я считаю разрушение чувства благоговения перед Великими Именами, Великими Интеллектуальными Авторитетами одной из необходимых предпосылок выздоровле­ния человечества. У меня нет желания поставить на место одних авторитетов какие-либо другие авторитеты или самого себя. Однако претенциозность и неуместные восторги по поводу достижений философии должны исчезнуть"¹¹.

"Открытое общество" противостоит не просто тому или иному авторитету, эта книга направлена не только против Платона, Гегеля или Маркса. Острие ее критики направлено на само представление о существовании неких научных авторитетов, на мнение которых мы можем положиться в поисках истины¹².

Так что если мы желаем использовать открытое общество как научное или рациональное общество, то должны понимать науку и рациональность по Попперу. Мы должны рассматривать науку не как институт партийной иерархии экспертов, а как никогда не прерывающийся процесс решения проблем, в котором мы предлагаем пробные решения и затем пытаемся элиминировать наши ошибки. Мы должны истолковывать рациональность не в терминах оправдания, а в терминах критики. И рассматривать критику не как оскорбление, не как выражение презрения или желание унизить, а как величайшее уважение, которое одно разумное существо оказывает другому разумному существу.

П

Это вновь возвращает меня к вопросу Эрнеста Геллнера о недооценке Поппером ценности сообщества и коммуналистского мышления. Вопрос затрагивает самую сердцевину попперовскои концепции открытого общества. С таким же успехом можно было бы спросить, не недооценивал ли Поппер ценность индуктивизма. Здесь не должно быть никакого недопонимания. Поскольку мы не собираемся присоединять Поппера к числу Авторитетов, то можем спокойно говорить, что он вполне мог недооценивать ценность и того и другого. Но в этом случае мы должны отбросить все, что характерно для открытого общества и критического рационализма. Нравится вам это или нет, но коммунализм, подобно индуктивизму, ведет к отказу от рацио­налистической позиции. Поппер формулирует это следующим образом:

Поппер добавляет: «В этом одна из причин того, что будет трудно найти авторитет, которому бы книга понравилась. Признанные научные авторитеты отвергнут эти идеи, поскольку они направлены против самой идеи признанных научных авторитетов и лишают их всей их славы. Книга бьет практически по всем, за немногими исключениями... Таким образом, моя книга не будет поддерживаться теми, кто уже "созрел" или надеется "созреть" до авторитета».

Именно в этом, а не в деталях интерпретации исчисления вероятностей, - наиболее существенное различие между идеей Карнапа о подтверждении и понятием проверки Поппера. Попросту говоря, мы не можем положиться и на наши самые проверенные теории.

95

"Отказ от рационалистического подхода, уважения к разуму, доказательности и точке зрения другого человека, акцент на "глубинах" человеческой природы, — все это неизбежно приводит к взгляду на мышление как на поверхностную манифестацию того, что залегает в этих иррациональных глубинах. Почти всегда это приводит к тенденции вглядываться в личность мыслителя, а не в его мысли. Почти всегда это заканчивается мыслью об обусловленности мышления "кровью", "национальными традициями" или "принадлежностью к классу". Этот взгляд может облекаться в материалистическую форму или в высокодуховные одежды, а мысль об обуслов­ленности мышления "национальностью", по-видимому, может быть заменена идеей избранных или вдохновленных душ, мыслящих по "благословению Божьему". По мо­ральным соображениям я отказываюсь видеть различия между этими точками зрения. Все эти интеллектуально постыдные взгляды роднит то, что они не судят о мышлении по его собственным меркам. Покидая почву разума, они раскалывают человечество на друзей и врагов; на тех немногих, чей разум подобен разуму богов, и неразум­ную чернь (по выражению Платона); на тех немногих, кто стоит поближе, и мно­гих, стоящих поодаль; на тех, кто говорит на непереводимом языке наших эмо­ций и страстей, и на тех, чей язык отличается от нашего языка. Как только мы это делаем, политический эгалитаризм становится практически недостижимым иде­алом"¹³.

Коммуналистское мышление и индуктивизм связаны между собой более тесно, чем можно было бы подумать. Только благодаря коммуналистскому мышлению под­держивается иллюзия, будто заключение индуктивного рассуждения опирается на его предпосылки. Что это именно иллюзия, явствует из того простого факта, что не существует противоречия между утверждением посылок индуктивного рассуждения и отрицанием его заключения. С индуктивным рассуждением неизменно происходит то, что Кьеркегор называл "подпрыгиванием". Одно утверждение считается истинным - и другое тоже. Далее, считается, что и то и другое являются оправданием для третьего утверждения, которое попросту не следует из первых двух. Именно так и начинаются все тирании. Сначала индуктивист делает небольшой скачок и назыает его "оправданным". Затем, если никто не возражает, он делает скачок побольше и также называет его "оправданным". В конце концов, он так входит в роль, что ему ста­новится все нипочем. Так, в предисловии ко второму изданию "Логических оснований вероятности" Карнап отвергает утверждение Поппера о том, что его система содержит противоречие, на том "основании", что Бар-Хиллел, Кемени и Джеффри также отрицают наличие противоречия.

Но тот факт, что "заключение" индуктивного рассуждения не следует из посылок, означает, что оно может быть ложным, даже если его посылки истинны. Что же создает впечатление оправданности таких "заключений"? Думаю, что решающую роль здесь играет мнение сообщества ученых - многочисленных бар-хиллелов, кемени и джеффри.

В таком случае идеи Поппера о том, что индуктивный вывод никуда не годится, а коммуналистское мышление может быть препятствием для достижения открытого общества, более тесно связаны друг с другом, чем можно было бы подумать. И тогда - только дедуктивная логика с ее опорой на закон непротиворечия освобождает критические способности человека¹⁴. А коли так - только приверженность дедук­тивным методам позволяет индивидууму оспаривать верования сообщества способом, который не приводит непосредственно к насилию, в той или иной его форме.

¹³ К. Popper. The Open Society and its Enemies. P. 235-236.

Интересно, что никто не говорит об индуктивной критике. 96

Впрочем, большинство людей думают, что цель логического аргумента состоит в том, чтобы доказать его заключение, тем самым побуждая к рациональной вере в него - об аргументе можно судить по тому, достигает ли он этой цели, и если достигает, то в какой степени. Однако идея о доказательстве как цели логики и рациональной аргументации фактически является рецептом иррационализма¹⁵.

Логика не может (если не брать в расчет тавтологий¹⁶) доказать, что то или иное утверждение является истинным. Аргумент может лишь испытать истинность утверждения. И сделать это он может, только сопоставляя его с истинностью других утверждений, показывая, что его ложность несовместима с истинностью других ут­верждений, которые, в свою очередь, могут быть только испытаны, но не доказаны. Конечно, для тех, кто хочет использовать логику для доказательста истинности, утверждений, все это - источник разочарования. Но, тем не менее, наши методы "доказательства" на самом деле есть не что иное, как процедуры проверки на не­противоречивость. И действительно: показать, что "заключение" следует из "посыл­ки" означает показать, что ложность "заключения" несовместима с истинностью "по­сылки". И больше ничего. Хотя это уже немало, если согласиться, что противоречия неприемлемы.

Противоречие между истинностью посылок и ложностью заключения, - не может заставить нас принять какое-либо верование за истину. Но противоречие может вынудить нас, если мы признаем закон непротиворечия, сделать выбор между ложностью заключения и истинностью посылок. Ибо мы не можем, не противореча самим себе, отрицать заключение дедуктивного рассуждения, не отрицая также одну или более из его посылок. Однако имеется громадная разница между доказательством и выбором. И здесь следует подчеркнуть, что индуктивные рассуждения никогда не вынуждают нас делать выбор. Их заключения никогда не следуют из посылок. А это означает, что они никогда не могут заставить нас выбирать так, как это могут сделать дедуктивные рассуждения.

Все это привлекает к индуктивным рассуждениям тех людей, которые не любят выбирать или не хотят, чтобы их принуждали к выбору. Но, с моей точки зрения, лучше быть вынужденным законом непротиворечия, чем сообществом единоверцев. И я считаю, что мысль о том, будто индуктивное рассуждение является оправданием для своего заключения, лишает индивида способности рационально бросить вызов воле личности или сообщества, которые делают "маленький прыжок".

Поппер признавал ценность и силу коммуналистского мышления. Но он также понимал заключенные в нем опасности. Именно коммуналистское мышление породило национал-социализм. Именно коммуналистское мышление привело некоторых ученых в 20-х и 30-х гг. к отрицанию теории относительности как "еврейской физики". И именно коммуналистское мышление всегда лежало в основе расовых, этнических и религиозных предрассудков - независимо от того, насколько праведны цели, которые

Это последнее предложение следует уточнить. Считается, что глагол "доказывать" означал первоначально — в XII столетии - испытание или проверку. Я не возражаю против той идеи, что функцией логики является доказательство теорий в смысле их проверки. Но этот смысл глагола "доказывать" продержался недолго. И уже к XIII в. "доказывать" употреблялось в смысле "демонстрировать" или "показывать верность", что, очевидно, является первоначальным смыслом термина "доказательство". Я признаю, что сегодня первоначальный смысл "доказывать" как «проверять» или «испытывать», почти забыт. Сегодня, когда мы говорим, что нечто доказано, мы не имеем в виду, что это было проверено, но -что это было показано как истинное. Сегодня, когда мы требуем доказательства, мы требуем показать, что тот или иной тезис истинен.

Тавтологии, как все мы знаем, не говорят ничего нового. Все они эквивалентны утверждениям формы "PV ~ Р", а это означает, что все они имеют смысл утверждения, что данное высказывание либо истинно, либо ложно.

4 Вопросы философии, № 11

97

могут быть достигнуты его средствами; независимо от того, кто исповедует его принципы; и независимо от того, против какого именно индивида или какой группы оно направлено. Эдуард Дега был, по-видимому, прав, когда говорил, что "предрассудок -это то, что делает общество сплоченным". Однако одна из главных идей открытого общества состоит в том, что индивидуальные особенности мыслителя не имеют отношения к истинности его мышления.

Вывод о том, что Поппер недооценивал ценность сообщества, иногда делают, имея в виду "проблему легитимности". И в этом заключена по крайней мере двойная ирония. Во-первых, потому что проблема легитимности предполагает именно того рода оправдание, которое Поппер считал невозможным. А во-вторых, потому что коммуналистское мышление есть не столько разрешение проблемы легитимности, сколько ее причина.

На чем зиждется авторитет государства, и почему мы должны внимать речам наших лидеров? Некоторые политологи доказывали, что чувство сопричастности к сообществу (shared community) может сыграть существенную роль в установлении легитимности режима, поскольку люди охотнее признают авторитет государства, когда ощущают свой вклад в его работу. Лично я не вижу связи между желанием людей признать авторитет государства и его, государства, легитимностью. Ответ Поппера, как мы видели, состоит в том, что авторитет государства не имеет оправдания, что мы не должны принимать на веру то, что говорят наши лидеры; более того, следует сочетать лояльность с "некоторой долей бдительности и даже недоверия к государству и его чиновникам". Даже налаженная и хорошо работающая демократия не имеет никакого другого оправдания, как то, что это наименьшее из зол. И наш гражданский долг - бдительно следить за тем, чтобы государство не переступало границ своих законных полномочий.

Почему государство не может быть оправдано? - По той же причине, по какой научные теории не могут быть оправданы. И здесь, пожалуй, уместна в качестве иллюстрации небольшая притча.

Серьезный молодой человек - по-видимому, индуктивист или юный пионер -однажды спросил мудреца, что поддерживает Землю и не дает ей упасть. Мудрец ответил, что Земля стоит на плечах Атласа. Молодой человек не был удовлетворен ответом и спросил мудреца, на чем держится сам Атлас. Мудрец подумал немного и сказал, что Атлас стоит на спине гигантской черепахи. Молодого человека этот ответ тоже не удовлетворил, и он спросил мудреца, что поддерживает черепаху. Мудрец смерил юношу взглядом и затем сказал, медленно произнося слова, что черепаха стоит на спине у гигантского слона. А когда юноша открыл рот, чтобы спросить, что же поддерживает слона, мудрец погрозил ему пальцем и сказал: "Ничего не выйдет, дальше - одни слоны".

Причина, по которой мы не можем оправдать государство и не можем оправдать научные теории, заключается в том, что дальше - никаких слонов нет и не может быть.

По моему мнению, вопрос о легитимности возникает тогда, когда люди перестают верить в объективность режима. А это происходит не потому, что они видят, что дальше никаких слонов нет, а потому, что они начинают подозревать режим в при­страстии к какой-то одной части населения. Так, в Советском Союзе проблема леги­тимности существовала потому, что, хотя все были равны, некоторые товарищи были более равны. Проблема легитимности существовала и в Соединенных Штатах - почти по той же причине. Так что коммуналистское мышление, либо само занимающееся дискриминацией, либо чувствительное к дискриминации, скорее является причиной, порождающей проблему легитимности, чем разрушением этой проблемы. 98

Поппер сравнивал принципы открытого общества с принципами научного исследо­вания. Но, с его точки зрения, научная объективность не имеет ничего общего с оправданием. Не является она и результатом ментальной или психологической установки ученого. Наоборот, Поппер считал, что публичный характер науки и ее институтов требует от индивидуальных ученых ментальной дисциплины и способ­ствует сохранению- научной объективности и поддержанию традиции критического обсуждения новых идей. По мнению Поппера, даже наилучшие из институтов не должны рассматриваться как стопроцентно надежные: "Институты подобны крепостям. Они должны быть хорошо сконструированы и правильно укомплектованы. Но мы никогда не сможем гарантировать, чтобы в науке работали пригодные к этому занятию люди. Мы также не сможем сделать так, чтобы в науке работали люди с воображением, имеющие способность к выдвижению новых гипотез"¹⁷.

Но обязывает ли Институт Науки блюсти умственную дисциплину? Не извращает ли он традицию критического обсуждения новых идей, распространяя веру в экспер­тов? Не подталкивает ли он ученых к тому, чтобы использовать недобросовестные методы ради собственного выживания? Не апеллирует ли он к мнению сообщества и коммуналистского мышления, когда речь идет о сохранении внутрипартийной иерархии? В этом случае мы вряд ли можем считать Институт Науки хорошо сконструированным учреждением.

А если в основе мотивации составляющих Институт Науки ученых лежит эгоизм? Если они озабочены более всего прочего собственной карьерой - получением грантов, созданием себе имени, тем, чтобы войти во власть, а не поисками истины и объяснением феноменов окружающего мира? В этом случае даже не имеет значения, насколько хорош институт по конструкции. Беда в том, что он плохо укомплектован.

Думаю, что сегодня мы находимся именно в такой ситуации. Думаю, что регулятивный идеал истины все больше начинает подменяться регулятивным идеалом власти. И мы больше не можем апеллировать к Институту Науки как инстанции, контролирующей индивидуальных ученых, потому что сама наука перестала быть незаинтересованным институтом.

Институт Науки перестал быть отдельным институтом, независимым от других институтов общества. Наука в том виде, как она существует сегодня, не является ни сводом знаний, ни методом исследования, ни даже критическим складом ума. На­против, это какой-то гибрид науки, бизнеса и государства, Институт, в котором инте­ресы, которые традиционно считались характерными для науки, в действительности могут оказаться на последнем месте в тех случаях, когда необходимо принять решение о приемлемости новой теории или технологии (не говоря уже о решении, касающемся рабочих мест, или о решении опубликовать статью в научном журнале). Суть дела в том, что Институт Науки более не требует от индивидуальных ученых умственной дисциплины или сохранения традиции критического обсуждения проблем. Если Кун прав, то ученый, пытающийся обсуждать новые идеи, может обнаружить, что навязывает сообществу нежелательную для сообщества умственную дисциплину. И сообщество отреагирует, с одобрения Куна, таким образом, чтобы изгнать этого ученого из своих рядов.

В коммуналистском мышлении много привлекательных черт. Но его главное зло - в том, что оно пользуется сообществом для наказания индивидов, критикующих его авторитеты. Так было всегда, и я, хоть и не индуктивист, не вижу оснований полагать, что сегодня положение дел лучше, чем оно было вчера. Напротив, есть

¹⁷ Karl Popper. The Poverty of Historicism, Routledge & Kegan Paul, 1957. Reprinted by Routledge, 1991. P. 157.

4*                     99

основания считать, что коммунализмом поражены сами принципы западного мыш­ления.

Экспертная теория познания и экспертная теория истины практически одержали победу. Причины победы понятны. Никто больше не верит в возможность доказа­тельства истинности теорий. В то же время авторитеты должны защищать свой авто­ритет (иначе какие же они авторитеты?). А что может быть лучше для экспертов Ин­ститута Науки в борьбе за власть, чем определение знания и истины в терминах собственных мнений? Представление о том, что якобы существуют "эксперты", владеющие особого рода знанием, в котором невозможно усомниться, особенно тем, кто не входит в сообщество экспертов, - царская дорога к закрытому обществу. И сколько бы мы ни говорили об открытом обществе, это дорога, по которой мы в настоящее время едем.

Приведу лишь один пример. Когда произошел крах СССР, один мой знакомый, предсказавший это событие за несколько лет до того, как оно произошло, - и специа­лист по теории вероятности, а не по анализу политической ситуации - заметил: "Все очень просто. Мы соревновались с русскими, и они достигли финиша первыми". Од­нако то, что произошло, для многих западных "экспертов" оказалось неожиданностью. Более того, эксперты начали проводить конференции и писать статьи, посвященные вопросу о том, почему это оказалось для них неожиданностью. Правда, большинство объяснений касались трудности предсказаний в социальных науках¹⁸, и я даже слы­шал, как один политолог давал студентам практический совет не делать предсказа­ний, чтобы их не обвинили в том, что предсказания не сбылись! Хотел бы я услышать хоть от одного такого эксперта, что он был озадачен коллапсом Советского Союза прос­то потому, что его теория СССР была ложной, - поразительно новая идея, о которой стоит задуматься каждому, кто действительно заинтересован в достижении откры­тости общества.

Однако я еще должен объяснить, почему, с моей точки зрения, все возрастающее доверие к "экспертам" Института Науки может привести к закрытому обществу. Институт Науки питает идея, что наука начинается там, где кончается критика. А открытое общество питает идея, что наука исправляет ошибки с помощью критики. Эти две идеи невозможно примирить. Они противоречат друг другу. И мы должны выбрать одну из них.

Те, кто испытал влияние так называемого "постмодернистского" движения, думают, что все эти рассуждения "устарели". Ибо, согласно постмодернизму, истина не существует, а то, что мы называем истиной, есть просто то, в чем мы можем убедить других людей. Думаю, что наиболее притягательной чертой постмодернистской философии является ее недовольство авторитарными режимами, а также желание быть новой и авангардной теорией. Но ирония заключается в том, что люди, которые когда-то говорили нам, что история важна, потому что ее законы определяют будущее, теперь говорят нам — после того как их исторические предсказания оказались ложными, - что история важна, потому что мы можем переписать прошлое. Барри Смит однажды сформулировал это следующим образом: дело обстоит так, как если бы марксисты обнаружили, что марксизм не истинен, и сделали из этого заключение, что истина не существует.

В постмодернизме нет ничего нового или авангардного. Так называемая "проблема репрезентации" есть на самом деле вопрос о том, какие из наших репрезентаций ис­тинны, если вообще можно говорить об их истинности. А мысль о том, что наша не­способность доказать истинность утверждения означает, что истина не существует, -

Хотя, вероятно, они имели в виду правильные предсказания.

100

просто пережиток до-постмодернистской философии, известной как "логический позитивизм". Это все тот же принцип верификации - но во французском стиле. И постмодернизм, вместо деконструкции авторитаризма, приводит к еще более изощренному его типу. Платон и Сталин знали, что могут переписать прошлое. И переписывая его, не испытывали никаких проблем с репрезентацией. Мы, конечно, можем усомниться в благородстве их лжи. Но Платон и Сталин, по крайней мере, прекрасно знали, что лгут.

III

Это приводит нас к проблеме бюрократии. Хорошо известно, что Поппер порвал с коммунистами, потому что не мог примириться с их кавалерийским отношением к человеческой жизни. Но он оставался социалистом в течение еще нескольких лет, пока не убедился, что в социализме заключены гораздо более серьезные проблемы, чем те, которые он мог бы разрешить. Поппер сказал мне незадолго до смерти, что хотел бы считать себя социалистом - "если бы не проблема власти". Каковы же те опасности, которые он видел в социализме?

Поппер объяснял это студентам следующим образом: "В молодости я был страстным социалистом. Но затем я пересмотрел свои взгляды — не в отношении общих гуманистических вопросов, но в отношении практических возможностей социализма. В Вене тогда было социалистическое правительство. В то время я занимался социальной работой, решал проблемы бездомных детей, и взгляды мои изменились главным образом потому, что я испытал на самом себе те трудности, о которых рассказывал вам в прошлый раз в связи с управлением и государством. Это было сразу после окончания Первой мировой войны, и это было время страшного голода в странах Центральной Европы. Я работал в интернате для детей, потерявших родителей, и мне было поручено следить за их маленькими ранками, ссадинами и т.п. У меня были какие-то средства для перевязки и немного йода - в то время единственного средства дезинфекции. Как вам известно, дети постоянно получают разного рода царапины. И вскоре мне понадобился еще один пузырек с йодом. Чтобы получить его, мне пришлось написать заявление в магистратуру. Я поехал в центр Вены, - туда, где заседали наши бюрократы, - преодолев 20 киллометров. Затем меня послали через весь город к доктору. Доктор меня долго расспрашивал, но наконец выдал рецепт. С этим рецептом я отправился на другой конец Вены, где мне выдали пузырек, содержавший 30 миллилитров йода. Тридцать миллилитров! Больше я никогда не обращался к социалистам, когда мне был нужен йод, и покупал его на свои собственные деньги.

Труд, который был затрачен на этот пузырек с йодом, и понапрасну проведенное время, которое можно было потратить на реальную работу с детьми, — было столь непропорционально большим по сравнению с тридцатью миллилитрами йода, что мне совсем не хотелось вновь пройти через всю эту процедуру получения лекарства. И дело не в том, что мне некуда было девать деньги. Мне почти не платили. Сегодня трудно рассчитать, сколько денег мне выдавали в качестве зарплаты, но приблизительо получается сумма в двадцать фунтов в месяц или даже меньше. И тем не менее я стал покупать йод на свои собственные деньги.

Конечно, это всего лишь маленькая история, но она научила меня многому. Например, тому, что администраторы, которые нами правили, - мы были как бы солдаты на фронте, а над нами были администраторы, - главным образом заинте­ресованные в собственной карьере, а не в том, чтобы помогать в уходе за детьми. Благодаря тому, что произошло, я понял, что центральной проблемой социализма является проблема бюрократии. Допустим, вы желаете помогать людям, и вам

101

удается достать на это деньги. Но сможете ли вы сделать так, чтобы три четверти этих денег не исчезли прежде, чем они дойдут до адресата? Это, конечно, практическая проблема. Но она весьма характерна. В теории все кажется таким простым, однако положение дел меняется, когда мы пытаемся воплотить простые идеи на практике. Сколько же сил и средств уходит на волокиту и даже просто ни на что! Все это, конечно, произошло много лет назад. Но я практически не встречал ни одного сколько-нибудь известного социалиста, который бы просто признал, что именно это - центральная проблема"¹⁹.

Говорят, что Ленин считал проблему бюрократии центральной проблемой марксизма. Верно это или нет, не столь уж важно. Рицци и Джилас видели в бюрократии новый правящий класс - сообщество, которое эксплуатирует людей так же, как это делали в прошлом капиталисты. А Роберт Михельс полагал, что бюрократия превратила социалистический радикализм в консерватизм, так что партийные лидеры стали больше заботиться о сохранении собственной власти, чем о нуждах народа, который они якобы представляли.

Однако проблема бюрократии имеет значение не только для социализма. Бюрократов в любой стране заботит только их собственная карьера. По моему мнению, социализм так и не смог монополизировать рынок волокиты и бюро­кратических проволочек.

Бюрократию можно встретить почти в любой большой экономической системе, а также почти в любой большой организации. Думаю, что ее можно обнаружить также во многих малых организациях. Не думаю, что существование бюрократии можно оправдать, ссылаясь на ее эффективность. Однако ее существование можно оправ­дать, сказав, что большие организации, как правило, не знают людей, ради которых они созданы, и поэтому должны устанавливать правила, защищающие их от мошенничества. В защиту бюрократии также можно сказать, что она необходима, если мы вообще желаем иметь большие организации. Однако зачем защищать бюрократию, если и так понятно, что она воплощает в себе характерные черты закрытого общества?

Во-первых, бюрократия предполагает структуру власти со строгими процедурами и безличными отношениями между вышестоящими и нижестоящими, - отношениями, требующими подчинения, которое определяется должностным положением того или иного человека, а не его личными качествами. Это, в свою очередь, ведет к превращению человеческих существ в своего рода машины Тьюринга, запрограм­мированные на множестве четко определенных правил и способные выполнять ограниченное число задач. Однако эти люди-машины не способны или, по крайней мере, не желают самостоятельно мыслить, причем несамостоятельность достигает такой степени, что они уже не различают процедуры и цели, для которых эти процедуры предназначались. Почти неизбежное следствие - то, что Поппер называл "тиранией мелкого чиновника"²⁰. И наконец, это приводит к сосредоточению власти в руках олигархической элиты - или, если угодно, сообщества, способного манипулировать правилами, а также информацией и коммуникацией таким образом, чтобы обеспечить сохранение своей власти.

Трудно вообразить, каким образом все это бюрократическое устройство могло бы высвободить критические способности человека. Но очень легко увидеть, что Институт Науки как раз и превратился в такое бюрократическое учреждение.

19.-,

Jtot отрывок взят из одного из лекционных курсов о научном методе, который Поппер читал в Лондонской школе экономики и которые сохранились в архиве Поппера.

102

Popper. The Open Society and its Enemies. P. 4.

Из того факта, что научное знание не может быть оправдано рациональным образом, "вывели", что оно не может быть истинным. Но, несмотря на все это, философы науки продолжают подчеркивать, насколько высоким является когнитивный авторитет Института Науки — в то же время признавая, что этот авторитет и даже само членство в данном Институте основаны всего лишь на мнении сообщества. Что вполне согласуется с коммуналистским, бюрократическим мышле­нием и "прогрессом", который якобы совершается благодаря Инс.титуту Науки. Все это, в сущности, означает, что Институт Науки или, по крайней мере, его теоретики признали, что в действительности дальше - одни слоны.

Это и имел в виду Поппер, когда говорил, что он продолжал бы считать себя социалистом, если бы не проблема власти. И именно в этом заключается опасность, которую он видел в социализме и которую считал гораздо более серьезной, чем проблемы, которые социалисты намеревались разрешить, придя к власти. Однако проблема власти имеет значение не только для социализма. Проблема власти - это проблема бюрократии. Каким образом организовать науку и общество в целом, не потеряв при этом индивидуальной свободы, способной запутаться в лабиринте жестких и обезличенных правил? Как сделать так, чтобы правила существовали ради людей, а не ради самой бюрократии? Эта проблема остается нерешенной, и неясно, как к ней подступиться. Не думаю, что мы ее решим, следуя советам экспертов Института Науки. Однако мы не вправе ее замалчивать. Ибо проблема эта продолжает составлять угрозу нашей свободе и мешает осуществлению принципов открытого общества.

IV

Наконец, имеется практический вопрос, который следовало бы обсудить. Стоят ли свобода и открытое общество того, чтобы за них платить? Мне могут возразить, что свобода не имеет цены. "Свобода или смерть!" Но дело не в этом. Порой кажется, что люди готовы пожертвовать свободой ради наживы.

Приведу пример. Хорошо известно, что коррупция в странах бывшего (или продолжающего существовать?) соцблока достигла беспрецедентного уровня. И дело не только в рэкетирах и уголовниках. Сегодня образом жизни людей стало уклонение от налогов, взяткодательство и черный рынок. Мне приходилось даже слышать мнение "экспертов" о том, что коррупция поощряется государством, потому что облегчает быстрый переход к капитализму и, следовательно(?!), к свободному обществу. Не сомневаюсь, что часть денег, добытых таким путем, используется для создания новой экономической инфраструктуры. Однако мне совсем не ясно, каким образом поощрение государством коррупции может облегчить быстрый переход к открытому обществу.

Полагаю, что отчасти ошибка состоит в поспешном отождествлении свободы со способностью присваивать вещи и ими манипулировать. Несомненно, это один из видов свободы. Однако такого рода свобода вскоре приходит в противоречие со свободой высказывать суждения, которые вы считаете истинными. А именно эту свободу Поппер считал существенно важной для открытого общества. И именно этой свободой люди непрочь пожертвовать, переступая границы закона.

Но верно ли то, что коррупцию поощряют? Известно, что Поппер был противником историцизма. Революции невозможно предсказать наподобие солнечных затмений. А Эдипов эффект в любом случае может опрокинуть все наши расчеты. Но даже Поппер предсказывал образование черного рынка в государстве, которое не подав­ляет его с помощью закона и одновременно проводит экономическую политику,

103

имеющую результатом товарный дефицит. Нетрудно сообразить, что люди будут уклоняться от налогов в обществе, где государство все время повышает уровень налогов и в то же время не наказывает тех, кто уклоняется от их уплаты.

Но зачем государство поощряет преступную деятельность собственных граждан? Зачем принимать законы, которым трудно подчиняться и которые иногда вступают в противоречие друг с другом, а затем почти ничего не делать для того, чтобы за­ставить людей жить по этим законам? Первое, что мы никак не можем исключить, -это фактор тупости. Во-вторых, мы можем предположить, что с помощью этого механизма государство пытается самым простым и эффективным способом установить контроль над своими гражданами. И не очень ясно, какое из этих объяснений более милосердно в отношении государства. Граждане, занимающиеся нелегальной деятель­ностью, скорее всего будут держать рот на замке и воздерживаться от критики правительства. Если же они на это отважатся, то легко будет заставить их замолчать. Государство может даже распространить миф, по которому только граждане вне закона неудовлетворены его, государства, законами.

Выше в этой статье я настаивал на различении открытого общества и общества рыночного типа. Если открытое общество не является обществом рыночного типа, то оно заведомо не может быть обществом, в котором действуют законы черного рынка. Любое государство, принимающее законы и обеспечивающие их выполнение таким образом, чтобы это поощряло черный рынок, систему уклонения от налогов и другие виды преступной деятельности, должно быть - как и граждане, идущие на это, - по крайней мере под подозрением в причастности к деятельности, направленной против свободы и открытого общества.

Перевод с английского А .А. ЯКОВЛЕВА

104