КОНСТРУКТИВНЫЙ ЭМПИРИЗМ*

Конструктивный эмпиризм Б. ван Фраассена, профессора Принстонского университета, подытоживает опыт его работы в философии релятивистской космологии, интерпретации кван­товой механики, логической семантике и модальной логике. В историко-философском плане эта концепция оживляет махизм как традицию философии науки: отвергая реализм и, в частно­сти, материализм, ван Фраассен связывает адекватность науч­ной теории с точной фиксацией в ней чувственных данных. При этом он не допускает в свою философию концепцию истины. Принятие теории зависит от признания ее эмпирически адек­ватной, а также от других квалифиционных требований праг­матического характера. Истинность же, подобно оккультному качеству, на деле ничего не добавляет к достоинствам теории.

Ван Фраассен, однако, отстаивает свою антиреалистическую позицию, опираясь на опыт новейших исканий философии науки, касающихся проблемы структуры научной теории. Он сторонник так называемой структуралистской концепции, противостоящей "стандартному" подходу к научной теории как гипотетико-дедуктивной системе (см. Введение). Структуралистская концепция (ее иногда также называют модельной) трактует научную теорию как семейство мысленных структур (моделей теории), включающее в качестве своей части "эмпирические подструктуры", служащие кан­дидатами для прямого воспроизведения наблюдаемых явлений.

343

При структуралистском подходе теория оказывается чем-то вроде иерархии "чертежей" или "географических карт" наблюдаемых яв­лений, причем "чертежи", "карты" первого уровня непосредствен­но воспроизводят эти явления.

Заметим, что "структуралистская картина" научной теории восходит к работам 50-х годов по аксиоматизации теории путем определения теоретико-множественного предиката. Обычно эту аксиоматизацию поясняют на примере теории групп. Определить, что такое группа, значит определить теоретико-множественный, предикат. Группой называется пара, состоящая из некоторого множества и операции, называемой теоретико-групповым умно­жением. Эта операция удовлетворяет известным трем аксиомам теории групп. Моделями теории групп служит множество дейст­вительных чисел, где теоретико-групповым умножением будет обычное умножение, множество целых чисел "по сложению" и т.д. Теория групп — это математика. Чтобы представить себе, как будет выглядеть с той же точки зрения физическая теория, надо в семействе моделей, заданном теоретико-множественным преди­катом, выделить подсовокупность "эмпирических структур", спо­собных копировать наблюдаемые явления.

Кроме ван Фраассена в русле структуралистского подхода к научной теории работали и работают некоторые другие специа­листы в области философии науки, причем их версии этого под­хода порой сильно отличаются от фраассеновской.

Называя свою позицию конструктивным эмпиризмом, ван Фраассен указал на еще одну традицию, стоящую за его фило­софией науки,— на традицию конструктивизма. В принципе конструктивизм — традиция немецкой философии, отмеченная именами Гуго Динглера и Пауля Лоренцена. В американской философии науки конструктивизм стал популярен в 70-е — 80-е годы и вылился в тенденцию к социологической философии нау­ки, занятой поиском социальных оснований научного знания. Конструктивизм рассматривает знание в его становлении, при­чем ищет регулятивы этого становления в практической дея­тельности, понимая под последней не общественно-историческую практику (в марксистском смысле этого слова), а повседневную лабораторную деятельность исследователя или концептуальные операции теоретика.

Ван Фраассен не идет далеко в направлении социологии нау­ки. "Я использую прилагательное "конструктивный",— пишет он,— чтобы обозначить мою позицию, состоящую в том, что

^lFraassen B.C. van. The Scientific Image. Oxford, 1980. P. 5.

344

научная деятельность есть деятельность конструктивная, а не открытие, что она представляет собой конструирование моде­лей, которые должны быть адекватны явлениям, но не откры­тие истины, касающейся ненаблюдаемого"¹. Эмпирическая аде­кватность теории, согласно ван Фраассену, еще не гарантирует того, что эта теория будет принята в науке. Он намечает "праг­матическое измерение" процедуры принятия теории, которое оп­ределяется оценкой ее объяснительных возможностей. Вопреки мнению многих философов науки ван Фраассен не сводит объ­яснение к отношению между объясняемым и объясняющим фраг­ментами знания. В научном объяснении всегда присутствует ис­следователь, по-своему истолковывающий вопрос "Почему Р?", составляющий суть этой процедуры.

Выдвинув такую радикальную концепцию, как конструк­тивный эмпиризм, Б. ван Фраассен бросил вызов сообществу фи­лософов науки и породил дискуссии, продолжающиеся по сей день².

 

Б. ван Фраассен

ЧТОБЫ СПАСТИ ЯВЛЕНИЯ

 

После кончины логического позитивизма научный реализм снова восстановил свои позиции в качестве главного философ­ского направления. Я не собираюсь здесь критиковать это на­правление, я попытаюсь лишь очертить вполне допустимую аль-

тернативу**.

I

Как точно определить научный реализм? Неискушенный че­ловек выразил бы эту позицию, сказав, что наука дает нам ис-

² 10-th International Congress of Logic, Methodology and Philosophy of Science. Florence.: Abstracts, 1995.

* Fraassen B.C. van. To Save the Phenomena // The Journal of Philosopy, 1976. Vol. 73, № 18. P. 623-632. Эта статья положена в основу главы с тем же названием в книге: Fraassen B.C. van. The Scientific Image. Oxford: Clarendon Press, 1980. P. 41-69.

**Критику научного реализма см. в моих статьях: "Теоретические сущно­сти: пять способов" (Van Fraassen, 1974) и "Уилфрид Селларс о научном реализ­ме" (Van Fraassen, 1975).

345

тинную картину мира и что постулируемые ею сущности реаль­но существуют. (Придерживаясь исторической корректности, на­до было бы добавить, что, согласно этой установке, в природе наличествуют реальные необходимости, но я отвлекаюсь здесь от этого аспекта.) Однако приведенное определение слишком наивно: оно приписывает научному реализму веру в то, что се­годняшние научные теории в сущности вечные.

Правильное определение, как мне кажется, должно дейст­вительно формулироваться в терминах эпистемического подхо­да, однако не так уж прямо. Это следующее определение. Цель науки дать нам строго (literally) правдивый рассказ о том, как выглядит мир, и надлежащим образом принять теорию значит поверить в то, что она истинная. "Иметь настоящее основание принять теорию значит иметь основание поверить в то, что по­стулируемые ею сущности реальны",— так Уилфрид Селларс выразил эту позицию. Соответственно антиреализмом называ­ется позиция, предполагающая, что наука может продвигаться к своим целям, не давая такого строго правдивого рассказа, и что, принимая теорию, допустимо рассчитывать на что-либо мень­шее и вообще иное, нежели вера в то, что она истинна.

Идея строго правдивого описания имеет два аспекта: язык должен быть строгим, таким образом сконструированное описа­ние — истинным. В соответствии с этим подразделяются анти­реалисты. Антиреалисты первого толка придерживаются того, что наука должна быть или стремиться быть истинной, причем надлежащим образом (но не строго) сконструированной. Анти­реалисты второго толка придерживаются того, что язык науки должен быть строго сконструированным, но теории не обязаны быть истинными, чтобы быть пригодными. Я защищаю анти­реализм этого второго толка.

Когда Ньютон писал "Математические начала натуральной философии" и "Систему мира" , он тщательно различал явле­ния, которые спасаются, от реальности, которая постулирует­ся . Он различал "абсолютные величины", которые появляются в его аксиомах, от их "распознаваемых мер", которые определя­ются экспериментально. Он тщательно обсуждал способы, по которым и в меру которых "истинные движения отдельных тел могут быть определены из кажущихся движений" через допу­щение, что "кажущиеся движения представляют собой... разно­сти истинных движений".

346

Кажущиеся движения образуют реляционные структуры, оп­ределяемые измерением относительных расстояний, временных интервалов и угловых расстояний. Для краткости назовем эти реляционные структуры появлениями (appearences). В той ма­тематической модели, которую предполагает ньютоновская тео­рия, тела находятся в абсолютном пространстве, в котором они совершают реальные или абсолютные движения. Но в пределах этих моделей мы можем определять структуры, которые пред­полагаются как точные отражения этих появлений и оказыва­ются, по мысли Ньютона, определимыми как разности истин­ных движений. Эти структуры, определенные в терминах реле­вантных отношений между абсолютными местами и абсолют­ными временами, которые входят как соответствующие части в ньютоновские модели, я назову движениями, заимствуя термин Саймона (Saimon, 1954, р. 340-343).

Когда Ньютон требует эмпирической адекватности от своей теории, он требует того, чтобы его теория обладала такой моде­лью, что все действительные появления были бы отождествляе­мы (или изоморфны) с движениями в этой модели.

Ньютоновская теория содержит в себе значительно большее, нежели это. Составной частью теории является то, что сущест­вует такая вещь, как абсолютное пространство, что абсолютное движение представляет собой движение в абсолютном простран­стве, что абсолютное ускорение вызывает некоторые напряже­ния и натяжения и, стало быть, деформации в появлениях и т.д. Он выдвигает, кроме того, гипотезу (его термин), что центр тя­жести Солнечной системы пребывает в покое в абсолютном про­странстве. Но, как он сам отмечает, появления не изменятся, если бы этот центр пребывал в каком-либо постоянном абсолют­ном движении.

Назовем ньютоновскую теорию (механику и теорию тяготе­ния) TN, a TN(v) — теорию TN плюс постулат о том, что центр тяжести Солнечной системы имеет постоянную абсолютную ско­рость. Как Ньютон сам отмечал, он утверждает эмпирическую адекватность для 7W(0), а также утверждает, что если 7W(0) обладает эмпирической адекватностью, то таковыми являются все теории TN(v).

Вспоминая, что означает требование эмпирической адекват­ности, мы видим, что все теории TN(v) эмпирически эквива­лентны, если все движения в модели TN(v) изоморфны, движе­ниям в модели TN(v+w) для всех постоянных скоростей v и и>. Согласимся с тем, что эти теории эмпирически эквивалентны, а возражения рассмотрим в следующих разделах.

347

Ill

Что в точности представляет собой "эмпирическая значи­мость" ТЩО)? Возьмем в оборот философа Лейбница*, филосо­фа анахронизма и фикции , чье единственное, расхождение с теорией Ньютона состоит в том, что он не верит в существова­ние абсолютного пространства. Как следствие, он, конечно, не может придать физический смысл утверждениям об абсолют­ном движении. Лейбниц*, как и Ньютон, верит в то, что TN(O) эмпирически адекватно, но не в то, что оно истинно. Скажем для краткости, что Лейбниц* принимает теорию, но не верит в нее. Чтобы избежать путаницы, идиому можно сделать более распространенной, сказав, что он принимает теорию как эмпи­рически адекватную, но не верит в ее истинность. Во что же тогда Лейбниц* верит?

Лейбниц* верит в то, что 7W(0) эмпирически адекватно и, следовательно, что эквивалентно, в то, что все теории TN(v) эмпирически адекватны. Однако мы не можем отождествить тео­рию мира, которой придерживался Лейбниц*, назовем ее TNE, с тем, что объединяет все теории TN(v). Ибо из каждой теории TN(v) вытекает как следствие то, что Земля обладает некото­рой абсолютной скоростью и что абсолютное пространство суще­ствует. В каждой модели каждой теории TN(v) наличествует нечто иное, чем движения, наличествует абсолютность.

Верить в теорию значит верить в то, что одна из ее моделей правильно представляет мир. Вы можете думать об ее моделях как о представляющих возможные миры, допустимые теорией, причем один из этих возможных миров мыслится как реальный мир. Верить в теорию значит верить, что в точности одна из ее моделей представляет этот мир (не до некоторой степени, а во всех отношениях). Следовательно, даже если мы верим в то, что все теории из некоторого семейства теорий эмпирически адек­ватны, но каждая идет за пределы явлений, то мы имеем пол­ное право верить в то, что каждая из них ложная и, стало быть, их объединяющая часть ложная. Ибо эта объединяющая часть может быть выражена следующим образом: одна из моделей од­ной из этих теорий правильно представляет мир.

IV

Можно возразить, что теории оказываются эмпирически экви­валентными только постольку, поскольку мы не рассматриваем их возможные расширения. Эквивалентность может, вообще гово-

348

ря, исчезнуть, когда мы рассматриваем их импликации, касаю­щиеся некоторых дальнейших областей применения. Обычный при­мер — броуновское движение, но он несовершенен, так как из­вестно, что феноменологическая термодинамика и статистическая механика расходятся даже в области макроскопических явлений, если эти явления текут достаточно долго. Но существует хоро­ший, хотя и искусственный, пример: комбинация электромагне­тизма с механикой, правда, при условии, что мы проигнорируем неожидавшийся нулевой результат, который вел к замещению клас­сической механики релятивистской механикой.

Максвелловская теория не была развита как часть механи­ки, но она все-таки имела механические модели. Это следовало из результата Кёнига, детально объясненного Пуанкаре в его предисловии к "Электричеству и оптике" и в других работах . Но эта теория имела ту странную черту, что сама скорость, а не ее производная, появляется в ее уравнениях. Из плеяды мыс­ленных экспериментов, проводимых с целью измерить абсолют­ную скорость, наверное, простейший был предложен Пуанкаре (Пуанкаре, 1983, с. 239):

Вообразим два наэлектризованных тела; хотя они кажутся нам по­коящимися, однако оба они увлекаются движением Земли. Движущийся электрический заряд эквивалентен току; поэтому два таких заряжен­ных тела будут равносильны двум параллельным токам, направленным одинаково, а такие два тока должны притягивать друг друга. Измеряя это притяжение, мы измеряем скорость Земли: не скорость ее относи­тельно Солнца и неподвижных звезд, а абсолютную скорость.

Нулевой результат всех экспериментов этого рода вел к за­мещению классической механики релятивистской. Но предста­вим себе, что было найдено значение абсолютной скорости, при­чем, в частности, для центра Солнечной системы. Тогда, разу­меется, одна из теорий TN(v) была бы подтверждена, а другие фальсифицированы. Ведь так?

Это рассуждение незаконно по своей сути. Ньютон делал раз­личие между истинными и кажущимися движениями, не пред­полагая большего, нежели базовую механику, в которой максвел­ловская теория имеет модели. Каждое движение в модели TN(v) изоморфно движению в некоторой модели TN(v+u>) для всех по­стоянных скоростей vnw. Может это допущение эмпирической эквивалентности быть все-таки опрокинуто приведенной реф­лексией XIX в.? Ответ: нет. Мысленный эксперимент, который мы можем вообразить, подтверждает теорию, которая добавля­ет к TN следующие гипотезы:

349

НО. Центр тяжести Солнечной системы находится в абсолютном покое. ЕО. Два наэлектризованных тела, движущиеся с абсолютной скоростью v, действуют друг на друга с силой F(v).

Из этой теории вытекает следствие относительно появлений:

СОЛ/. Два наэлектризованных тела, движущиеся со скоростью v относи­тельно центра тяжести Солнечной системы, притягивают друг друга с силой F(v).

Однако то же самое следствие может быть получено путем добавления к TN двух альтернативных гипотез:

Hw.  Центр тяжести Солнечной системы имеет абсолютную скорость w.    ' Ew. Два наэлектризованных тела, движущиеся с абсолютной скоростью v+vv, притягивают друг друга с силой F(v).

И вообще для каждой теории TN(v) существует электромаг­нитная теория E(v), такая, что £(0) представляет собой максвел-ловскую теорию, и все комбинированные теории TN(v) плюс E(v) эмпирически эквивалентны.

Нет ничего оригинального в этом наблюдении, исходя из которого Пуанкаре обсуждал эквивалентность сразу же после только что процитированного отрывка. Чтобы показать реали­зуемость понятий эмпирической адекватности и эквивалентно­сти, требуются лишь известные, но весьма весомые, примеры. Ниже я постараюсь обобщить эти соображения, показывая в то же время, что попытки эксплицировать эти понятия синтпак-тпически сводили их с необходимостью к абсурду.

V

Идея, что теории могут иметь скрытые достоинства, допус­кая успешное распространение на новые виды явлений, слиш­ком привлекательна, чтобы ее оставить. К тому же это и не очень новая идея. В первой лекции своего Курса позитивной философии О. Конт ссылался на теорию теплоты Фурье как на свидетельство о пустоте дебатов между сторонниками теории теплорода и кинетической теории. Иллюстрации эмпирической эквивалентности обнаруживают досадную тенденцию устаревать: теплород проиграл. Федерико Энриквес схватил по всей види­мости самую суть, когда писал: "...гипотезы, которые безраз­личны в ограниченной сфере работающих теорий, с точки зре­ния их возможного расширения становятся значимыми" (Энри­квес, 1911, с. 114). Чтобы оценить это соображение, нам надо спросить себя, что представляет собой на самом деле расшире­ние теории.

Пусть эксперименты действительно подтвердили комбини­рованную TN(0) плюс Е(0). В этом случае механика одержала бы победу. Заявление, что теория TN(0) является эмпирически

350

адекватной, стало бы подтвержденным фактами. Но такие по­бедоносные расширения никогда не засчитываются в пользу тео­рии в противовес теории, эмпирически ей эквивалентной.

Следовательно, если идея Энриквеса корректна, должно быть расширение иного типа, расширение, которое реально является поражением. Но и знаком квалификации! Ибо теория Т может обладать легко достижимой или очевидной модификацией, ко­торая эмпирически адекватна, в то время как другая теория, эмпирически эквивалентная Т, лишена такой перспективы. При­мером может служить превосходство ньютоновской небесной ме­ханики над вариантом, созданным Брайеном Эллисом; Эллис сам, по-видимому, так думает (Ellis, 1965, р. 29-68). Это праг­матическое превосходство, которое не предполагает, что теории, эмпирически эквивалентные в том смысле, в котором это было объяснено, способны тем не менее обладать различным эмпири­ческим содержанием.

VI

Нам еще нужно некоторое представление об эмпирической адекватности и эквивалентности. Именно здесь синтаксический подход явно провалился. Теория представляется как тождест­венная с множеством своих теорем, сформулированных в спе­цифицированном языке. Этот язык обладает словарем, подраз­деленным на два класса: термины наблюдения и теоретические термины. Пусть первый класс будет Е, тогда говорят, что эмпи­рическая значимость (import) теории Т представляет собой ее подтеорию Т/Е — это теоремы, выразимые в подсловаре наблю­дения. Теории Т и Т' объявлялись эмпирически эквивалентны­ми, если Т/Е оказалась той же самой, что и Т' /Е.

Возникали и снимались очевидные вопросы. Грайг показал, что при соответствующих условиях Т/Е аксиоматизируема в сло­варе Е. Логики придавали важность вопросам об ограниченных словарях, и это, по-видимому, было достаточно, чтобы заставить философов также полагать, что эти словари важны. Различие ме­жду терминами наблюдения и теоретическими терминами было более дискуссионным и было несколько изменено различением "ста­рых" и "нововведенных" терминов. Но все это ошибочно. Эмпири­ческая значимость не может быть выделена таким синтаксиче­ским путем. Если бы это могло быть сделано, то Т/Е говорила в точности то, что Т говорит о том, что наблюдаемо, и ничего кроме. Но посмотрим: квантовая теория в копенгагенской версии гово­рит, что существуют объекты, которые иногда имеют пространст-

351

венную координату, иногда нет. Это следствие я установил без использования теоретических терминов. Из ньютоновской теории следует, что существует нечто (скажем, абсолютное пространст­во), которое и не обладает пространственной координатой, и не занимает объема. Поскольку ненаблюдаемые сущности система­тически отличаются от наблюдаемых сущностей в отношении сво­их наблюдаемых характеристик, Т/Е будет говорить о существо­вании упомянутых объектов, если Г говорит о них.

Редуцированная теория Т/Е не служит описанием наблю-, даемой части мира теории Т, скорее это урезанная и неполно­ценная версия того описания мира, которое дает Т. Эмпириче­ская эквивалентность оказывается не у дел. В разделе II пока­зано, что TN(O) и TNE должны быть эмпирически эквивалент­ными, но проведенное выше обсуждение свидетельствует о том, что TN(O)/E не является TNE/E. Чтобы устранить такие несо­образности, пытаются переопределить эмпирическую эквивалент­ность и рассматривают расширения теорий. Но это приводит к подобным же абсурдностям.

Худшим последствием синтаксического подхода было несо­мненно то, что он фокусировал философское рассмотрение на иррелевантных технических вопросах. Выражения "теорети­ческий объект" и "предикат наблюдения" маркируют катего­риальные ошибки. Против теоретических терминов поставлен предикат "наблюдаемый", имеющий оценочный характер. Нель­зя делить вещи по признакам "теоретический/наблюдаемый". Не вызывает сомнения, что элиминация теоретически нагру­женных терминов сделает язык бесполезным. Кроме того, сло­во "наблюдаемый" столь же смутно, сколь "плешивый". Отсю­да, однако, не следует, что оно маркирует различие, которого нет. Это слово совершенно ясно указывает на ограничения, которые нам присущи, на пределы наблюдения, которые не пренебрежимы.

VII

Явления спасаются, когда их представляют в виде фрагмен­тов некоторого охватывающего единства. По этой причине было бы странно, если бы научные теории описывали явления, на­блюдаемую часть мира, в терминах, отличных от тех, в кото­рых описывается остальной мир. Поэтому всякая попытка про­вести концептуальную линию между явлениями и трансфено­менальным, базируясь на разграничении словарей, оказывалась слишком простой, чтобы быть пригодной.

352

Далеко не все философы, которые обсуждали ненаблюдае­мое, делали это в терминах словаря. Однако принималось об­щее допущение: это маркировочное различение имеет философ­ский смысл. Если оно уж проводится, то обязательно посредст­вом философского анализа, и при попытке его критики требу­ются философские аргументы. Этому подходу придется дать зад­ний ход. Если наблюдение имеет свои границы, эти границы эмпирические и их следует изучать в эмпирической науке. Клас­сификация, обозначенная предикатом "наблюдаемый", должна быть классификацией сущностей мира науки. И наука, напол­няющая содержанием различение между наблюдаемым и нена­блюдаемым, раскрывает, сколько мы на себя берем, когда при­нимаем его эмпирически адекватным.

Будущая Единая наука возможно более точно детализирует пределы наблюдения. Пока что об этих пределах говорят нечто существующие теории. Мы отмечали экскурсы Ньютона. В свя­зи с теорией относительности стоит отметить два исследования Кларка Глюмоура. Первое показывает, что локальные (следова­тельно, я сказал бы, измеримые) величины не единственным образом определяют глобальные черты пространства-времени (Glymour, 1972). Второе исследование показывает, что эти чер­ты также не однозначно определяются структурами, целиком лежащими в конусе абсолютного прошлого, следовательно, я сказал бы, наблюдаемыми структурами. Кроме того, именно тео­рия относительности накладывает на доступную нам информа­цию абсолютные ограничения, вытекающие из ограничивающей функции скорости света.

Проблема измерения значительно больше привлекала к себе внимание при обосновании квантовой механики. При этом мно­гие дискуссии касались необходимых ограничений: роли шума при усилении; различения между макроскопическими и микро­скопическими наблюдаемыми (Cartwright, 1974). Однако у нас нет такой ясности, которой Глюмоур достиг в теории относитель­ности в отношении того, насколько макроструктура определяет микроструктуру. Дебаты, касающиеся научного реализма, направ­ляют во всяком случае внимание на такие вопросы.

Наука сама выделяет наблюдаемое, которое она постулиру­ет в совокупности всего ею постулируемого. Это выделение, будучи частично функцией пределов человеческого наблюде­ния, пределов, раскрываемых наукой, антропоцентрично. Но поскольку наука помещает людей-наблюдателей среди физи­ческих систем, которые она намерена описывать, она также ставит перед собой задачу описания антропоцентрических раз-

353

личий. Даже научный реалист должен рассматривать разли­чие между явлениями и трансфеноменальным в научной кар­тине мира именно таким образом.

VIII

Я оставил некоторые философские заблуждения за дверью ошибочной ориентации на синтаксис. Альтернатива состоит в том, чтобы описывать теории прямым путем, специфицируя их модели. Но вводит ли это реально нечто существенно новое? Когда вы формулируете теоремы теории Т , вы выдвигаете мно­жество моделей Т — именно все те структуры, которые удовле­творяют теоремам. И если вы предлагаете модели, вы формули­руете по крайней мере множество теорем Т — именно все те предложения, которые удовлетворяются на всех моделях. Не следует ли, что мы можем с равным успехом отождествлять Т как с ее теоремами, так и с ее моделями?

Но в аргументе содержится эллипсис*. Принимается, что су­ществует определенный язык L, язык, принадлежащий теории Т. И действительно, теоремы теории Т в L определяют и опреде­ляются множеством модельных структур языка L (т.е. струк­тур, в которых L интерпретируется), в которых эти теоремы удовлетворяются. Однако допущение, что существует язык L, который играет указанную роль для Г, накладывает важные ограничения на то, чем может быть множество моделей Т.

Среди прочего теория дает описание (более или менее пол­ное) тех частей своих моделей, которые предназначены быть непосредственными образами структур, описанных в отчетах об измерениях. В случае ньютоновской механики я называл их движениями. Вообще назовем их эмпирическими структура­ми. Структуры, описанные в измерительных отчетах, мы мо­жем продолжать называть появлениями. Теория будет эмпири­чески адекватной, если в точности все появления изоморфны эмпирическим подструктурам по меньшей мере в одной из ее моделей. Теория Т не будет более эмпирически сильной, чем теория Т\ если в точности для каждой модели М теории Г су­ществует такая модель М 'теории Т', что все эмпирические под­структуры М изоморфны эмпирическим подструктурам М'. Тео­рии Т и Г'эмпирически эквивалентны, если и только если ни одна из них не является более эмпирически сильной, чем дру­гая. В этом случае, как легко видеть, одна из них эмпирически адекватна, если и только если эмпирически адекватна другая.

*Эллипсис — пропуск в речи каких-либо слов.

354

В разделе V я различил два рода расширения: первый род победоносный, второй — пораженческий. Назовем первый над­лежащим расширением: он просто сужает класс моделей. Мы можем назвать теорию эмпирически минимальной, если она не является эмпирически эквивалентной какому-либо надлежаще­му расширению. Глюмоур в упоминавшейся выше работе убе­дительно аргументировал в пользу того, что общая теория отно­сительности не является эмпирически минимальной. Причина состоит в том, что только локальные свойства пространства-вре­мени входят в описание того, что я называю появлениями, мо­дели же могут различаться в глобальных свойствах. Это еще один нетривиальный пример эмпирической эквивалентности.

Второй род расширения я не буду пытаться определить точ­но. Идея состоит том, что модели теории могут иметь структур­ные отличия, не затрагивающие эмпирические подструктуры. В этом случае теория не является эмпирически минимальной, но может оказаться в выгодном положении, обнаруживая моде­лирующие ресурсы, когда радикально новые явления выступа­ют на свет. Теории скрытых параметров в квантовой механике могли бы служить примером.

В терминах понятий, находящихся в нашем распоряжении, мы можем заключить, что существуют в действительности не­тривиальные случаи эмпирической эквивалентности, неединст­венности и расширяемости, как надлежащей, так и ненадлежа­щей. Теперь ясно, что такие случаи очевидно возможны, даже если формулировка теории не имеет ни одного термина, кото­рый не мог бы быть назван наблюдаемым. И теперь становится возможным установить тему научного реализма, озабоченного нашим эпистемическим подходом к теориям, а не к их внутрен­ней структуре.

Нельзя учесть все результаты измерений, этого нельзя сде­лать никогда. Следовательно, мы не можем знать, что собой представляют все появления. Мы можем сказать, что теория эмпирически адекватна, что все появления будут подходить ее моделям (точнее, эмпирическим подструктурам ее моделей). Хотя мы не можем знать этого с определенностью, мы можем с осно­ваниями верить в это. Все это подкрепляет не только эмпириче­скую адекватность, но также и истинность. Однако могут быть приняты два различных эпистемических подхода: мы можем принимать теорию (принимать ее как эмпирически адекватную) и верить в теорию (верить, что она истинная). Мы можем рас­сматривать в качестве цели науки либо продуцирование строго истинного рассказа о мире, либо просто продуцирование эмпи-

355

рически адекватных представлений. Это тема противостояния научного реализма своим различным критикам. Внутри науки проводится различение между наблюдаемым и ненаблюдаемым. Это антропоцентрическое различение. Разумно было бы, чтобы это различение проводилось в терминах о нас, когда речь идет о наших подходах к теориям.

ЦИТИРОВАННАЯ    ЛИТЕРАТУРА

Пуанкаре А. О науке /Пер. с фр. под ред. Л.С. Понтрягияа. М.: Наука, 1983. Энриквес Ф. Проблемы науки /Пер. с итал. под ред. А.И. Бачинского и Г.Г. Шпета.

М.: Космос, 1911. Gartwright N.D. Superposition and Macroscopic Observation//Synthese.  1974.

Vol. XXIX. P. 229-242. Ellis B. The Origins and Nature of Newton's Laws of Motion//Beyond the Edge of

Certainty. N.Y., 1965. Van Fraassen B. Theoretical Entities, The Five Ways//Philosophia. 1974. N° 4.

P. 95-109. Van Fraassen B. Wilfrid Sellers on Scientific Realism//Dialogue. 1975. Vol. XIV,

№ 4. P. 606-616. Glymour C. Cosmology,  Convention and the Closed Universe//Synthese.  1972.

Vol. XXIV, № 1/2. P. 195-218. Saimon HA. The Axiomatization of Classical Mechanics//Philosophy of Science.

Vol. XXI, № 4. P. 340-343.

КОММЕНТАРИИ

"Математические начала натуральной философии" — основной труд Ньютона, переведенный на русский язык А. Н. Крыловым (см.: Собр. тр. ак. А.Н.Крылова. Т. 7. М., Л.: АН СССР, 1936; переиздано в 1989 г. в серии "Классики науки"). "Система мира" - популярное изложение третьей части "Математических начал...", носящей то же название. На русском языке не публиковалось.

² Термин спасать явления восходит, по-видимому, к древнегрече­ской астрономии. "Греческие астрономы,— пишет И.Д. Рожанский,— имели дело лишь с видимыми движениями небесных светил, иначе го­воря - с проекциями движений на небесную сферу. Размеры самой небесной сферы при этом оставались неизвестными: она могла быть бесконечно большой или совпадать со сферой неподвижных звезд — или иметь какой-либо радиус. Для теории этот вопрос оставался несу­щественным, поскольку абсолютные расстояния между светилами ни в каком виде не входили в теорию, ставившую перед собой задачу "спа­сения явлений". Разумеется, античные ученые интересовались и фак­тическим удалением от Земли прежде всего таких светил, как Луна и Солнце, но вопрос этот рассматривался самостоятельно (Рожан­ский И.Д. История естествознания в эпоху эллинизма и Римской им­перии. М.:  Наука,  1988.  С. 255-256).

356

³ Лейбниц* не вполне совпадает с действительным историческим Лейб­ницем, спорившим с Ньютоном по вопросу о пространстве, времени и движении (см.: Переписка с Кларком//Лейбниц Г. Сочинения. В 4 т. М.: Мысль, 1982. Т. 1. С. 43-528).

Пуанкаре принимает механицизм в его наиболее мягкой слабой фор­ме: он считает механическое объяснение в принципе достигнутым, если явление удается описать при помощи уравнений, имеющих форму уравне­ний Лагранжа (см.: Пуанкаре А. Электричество и оптика//Луанкаре А. Избр. труды Т. 3. М.: Наука, 1974. С. 413-418).