Мартин Голдстейн,
Инге Ф. Голдстейн
КАК МЫ ПОЗНЛГМ
Martin Goldstein;
Inge F. Goldstein
HOW WE KNOW
Martin Goldstein,
Inge F. Goldstein
HOW WE KNOW
An Exploration
of the Scientific Process
A DA CAPO PAPERBACK
Мартин Голдстейн,
Инге Ф. Голдстейн
КАК МЫ ПОЗНАЕМ
Исследование процесса
научного познания
Перевод с английского
А. Е. ПЕТРОВА
Издательство „Знание'
Москва 1984
ББК 72
ΓΟΟ
/
.'
**"
Научный редактор кандидат философских наук ä
А. П. Ό г у p ц о в i
Голдстейн М. и Голдстейн И. Φ.
Г60 Как мы прознаем. Исследование процес-са научного познания. Сокр. пер. с англ. — М.: Знание, 1984. — 256 с., ил.
65 к.
100000 экз.
Эта книга посвящена методологии науки. Авторы, анализируя историю некоторых открытий из трех областей знания: медицины, физики, психопатоло-гии, — рассматривают научный метод познания, рас-сказывают о том, как делаются научные открытия, как возникают теории, как осуществляется их про-верка и почему они принимаются или отвергаются.
Книга рассчитана на широкий круг читателей.
Г 1403000000-111
1 073(02)— 84
ББК 72 !
001!
Ийа- ГорЬНОГО © 1978 Plenum Press, New York
II Г У © Издательство «Знание», 1984 г.
Перевод на русский язык, предисловие.
ПРЕДИСЛОВИЕ
(От издательства)
Книга Мартина Голдстейна и Инге Ф. Голдстейн написана в довольно необычном жанре. Жанр этот можно определить как популярный рассказ о методологии научного поиска. Конечно, в мире современной книги научно-популярная литература предстает как один из крупнейших материков. Однако этот материк населен главным образом изданиями, описывающими жизненный путь и научное творчество великих людей науки либо с большей или меньшей степенью популярности раскрывающими содержание выдающихся научных открытий и достижений, прослеживающими истоки и исторические судьбы фундаментальных научных идей. И чрезвычайно редко ведущим, а не второстепенным персонажем популярной литературы становится метод научного познания.
В то же время в современной научной литературе вопросы методологии являются объектом самого пристального внимания. Публикуется довольно много исследований, посвященных отдельным конкретным проблемам этой бурно и противоречиво развивающейся области изучения науки. Значительно реже, впрочем, появляются издания обобщающего характера, авторы которых пытаются дать целостное представление о методологии науки. Наконец, совсем уже мало тех, кто отважился бы на популярное изложение методологических проблем.
А между тем общественная потребность в изданиях подобного рода, обращенных к широкой читательской аудитории, очень и очень велика. Говоря во введении о том, что книга рассчитана на среднего образованного читателя, М. Голдстейн и И. Голдстейн отмечают: «Мы написали эту книгу, потому что верим, что каждому живущему в век, когда наука играет такую важную
5
роль, необходимо иметь некоторое представление о научном методе...» С этим нельзя не согласиться: действительно, современная наука, выйдя далеко за пределы исследовательских институтов и лабораторий, самыми разнообразными путями входит в наше повседневное существование. С каждым годом мы обнаруживаем вокруг себя все больше сооружений, механизмов и устройств, в которых воплощены, материализованы явления, законы и принципы, открытые наукой.
Но это только одна сторона дела. Наряду с тем что современный человек непрестанно взаимодействует с научным знанием, обретшим, так сказать, вещественные формы, он все чаще оказывается в ситуациях, когда ему волей-неволей приходится строить свои действия, ориентируясь на методы науки, на то, что можно было бы назвать научным подходом. Научный подход сегодня применяется не только с целью получения нового или использования имеющегося научного знания, но и при решении сугубо практических проблем, когда бывает необходимо упорядочить разнородную информацию, имеющую отношение к проблеме, и организовать наличные средства и ресурсы для ее решения.
Человеку нашего времени, если он не просто пассивно существует, а осознанно и активно действует в мире, в котором столь многое связано с наукой, совершенно необходимо иметь определенные представления о том, что такое наука и как она делается. И это, подчеркнем, необходимо не только ученому-профессионалу или тому, кто готовится стать ученым, не только тому, кто стремится удовлетворить свою любознательность,— это необходимо каждому человеку, поскольку всем нам так или иначе приходится ориентироваться и действовать именно в таком мире.
В этом плане представляется несомненной важность книг, подобных той, которая предлагается сейчас вниманию читателя,— книг, в доступной и увлекательной форме раскрывающих суть научного метода. Ведь метод — сердцевина научной деятельности, и в нем в большей или меньшей мере находят отражение все
ее грани. Нельзя вполне понять науку, не составив представления о методологии исследовательского поиска.
Ценность книги М. и И. Голдстейнов определяется такжё~и следующим. Несмотря на то что мы буквально погружены в мир науки, в общественном сознании еще бытует отношение к ней, как к сверхразумной силе, обитающей где-то в заоблачных высях и лишь от времени до времени снисходящей на нашу грешную землю. Ученые же при этом воспринимаются как люди исключительных качеств, как некие отшельники, культивирующие в своей среде знания о таких материях, которые лежат за пределами нашего повседневного мира и нашего разумения. Стоит заметить, что подобные взгляды подчас воспроизводятся и в художественной литературе, посвященной науке, и в научно-популярных изданиях. Все это создает почву для таких мистификаций науки, которые заставляют смотреть на нее, как на нечто, развивающееся по своей собственной логике и чуждое обычным человеческим помыслам и устремлениям, в конечном счете — как на нечто, подавляющее человека. Из таких воззрений вырастают, между прочим, необоснованные притязания к науке, нереалистичные оценки ее возможностей. Оборотной стороной этих же воззрений является негативизм по отношению к науке, чрезвычайно распространенный в современном буржуазном общественном сознании и стремящийся возложить на науку ответственность за кризис культуры, который выражается в усилении иррационалистических и антигуманных тенденций, за нарастающую бездуховность человеческой жизни и общественных отношений.
Изображая научное познание как деятельность сугубо человеческую, как деятельность, направленную в каждом конкретном случае на достижение рационально определяемых целей и использующую умопостигаемые методы и операции, авторы тем самым показывают, что в этой деятельности, как и вообще в мире науки, нет ничего мистического, исключительного. Методология, которой пользуются ученые,
состоит, в сущности, из тех же процедур, которые мы' применяем и в своей повседневной деятельности, хотя в науке они осуществляются более организованно и систематично и, сверх того, подвергаются специальному осмыслению и критическому анализу. Именно этим и занимается методология как особая сфера изучения науки.
У Анны Ахматовой есть такие строки: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда!» Можно с уверенностью говорить о том, что научное творчество в данном отношении сходно с поэтическим. Ученые не имеют ничего общего с некоей замкнутой кастой жрецов, уединившихся в храмах и добровольно изолирующихся от всех мирских сует и треволнений. Книга М. и И. Голдстейнов убедительно показывает: ученым свойственны те же стремления и амбиции, что и всем людям, они в той же мере подвержены ошибкам, бывают необъективными и односторонними в своих суждениях. Да и проблемы, над решением которых они бьются, порождаются в конечном счете не разреженным воздухом абстракций, а контекстом практической жизни — будь то проблема борьбы с холерной инфекцией (гл. III), природы теплоты (гл. IV) или происхождения и диагностики умственных расстройств (гл. V). Лишь постольку, поскольку при решении этих проблем систематически применяется научный подход, т. е. совокупность четко фиксируемых, последовательных и контролируемых, процедур, они становятся научными проблемами, а получаемые в этом процессе знания обретают форму концепции, теории, закона. Раскрывая вполне земной и человеческий характер научной работы, авторы пытаются, и, на наш взгляд, достаточно успешно, вызвать у читателя рациональное, основанное на понимании доверие к научному методу, дать представление о его составных элементах и чрезвычайно богатых, хотя и отнюдь не безграничных возможностях,
Здесь необходимо сказать о том, что положение о связи познания с практикой является одним из краеугольных в диалектико-материалистической философии, в частности в марксистско-ленинской тео
рии познания. Еще в «Тезисах о Фейербахе» Маркс писал, что «в практике должен доказать человек истинность, т. е. действительность и мощь, посюсторонность своего мышления». Развивая учение Маркса, Ленин сформулировал концепцию о практике как, во-первых, источнике, во-вторых, движущей силе и, в-третьих, критерии истинности познания, в том числе и научного. Об этой неразрывной связи научного познания и практики свидетельствуют и разбираемые авторами конкретные эпизоды из истории науки.
Книга М. и И. Голдстейнов, при всей простоте и даже непритязательности изложения, отражает современные тенденции развития методологии, истории и социологии науки.
Не вдаваясь в подробности, скажем лишь о том, что для всех новых западных концепций характерна более или менее резкая критика неопозитивизма — философского направления, практически безраздельно господствовавшего в западной методологии науки в первой половине нашего столетия.
В этой связи необходимо подчеркнуть, что марксистская философия всегда подвергала острой принципиальной критике построения позитивизма, возникшего в XIX в., и выросшего из него уже в нашем столетии неопозитивизма. Эта критика является более последовательной и аргументированной, чем та, которая ведется сегодня западными методологами науки. В рамках неопозитивистской философии разрабатывались узкие, односторонне-метафизические представления <) jiayice и научной деятельности. Ею, в частности, абсолютизировалась роль эмпирических данных как в получении научного знания, так и в его обосновании ц в его строении.
Согласно этим воззрениям, если представить их в суммарном и несколько упрощенном виде, научное познание начинается (или по крайней мере в идеале должно начинаться) с непредвзятой и бесстрастной регистрации эмпирического материала. Лишь после того, как накоплен достаточно большой объем этого материала, в процесс познания включается теоретическое мышление, цель которого — описать, обобщить
и систематизировать эмпирически данное. Конечной задачей научного познания с этой точки зрения является построение теорий, которые позволяют, во-первых, описывать с помощью строгого, желательно формализованного и математизированного, языка всю ту совокупность эмпирических данных, которая послужила фундаментом для разработки теории, и, во-вторых, предсказывать другие эмпирические события, относящиеся к рассматриваемой области реальности.
Таковым представлялся в неопозитивизме процесс получения научного знания. В соответствии с этим по своему строению научное знание рассматривалось как включающее, во-первых, прочный базис неизменных эмпирических данных, который по мере развития науки неуклонно расширяется, и, во-вторых, теоретическую надстройку. Существенным для неопозитивизма был тезис об однонаправленной зависимости между эмпирией и теорией: теоретическое знание зависит от эмпирического, тогда как эмпирическое не зависит от теоретического1.
Подобное понимание строения научного знания задавало особую программу его проверки и обоснования. Предполагалось, что вопрос об истинности или ложности любой теории, коль скоро она, во-первых, относится к той или иной области эмпирически данного и, во-вторых, не содержит внутри себя формально-логических противоречий, может получить однозначное решение при помощи соответствующим образом задуманного эксперимента. Общая схема проверочного эксперимента такова: из теории логическим путем выводятся некоторые следствия, допускающие эмпирическую проверку. Эти следствия суть предсказания, сделанные на основе теории. Если теперь мы проведем реальный эксперимент, то его результаты либо подтвердят, либо опровергнут пред-
J
Обстоятельную и аргументированную критику неопозитивистских взглядов на соотношение теоретического и эмпирического можно найти, например, в книге: Ш в ы p e в В. С. Теоретическое и эмпирическое в научном познании. М., Наука, 1978.
10
сказания теории и тем самым покажут ее истинность или ложность. Во втором случае ученые, убедившись в том, что ни в замысле, ни в ходе осуществления эксперимента не было допущено ошибок, сразу же откажутся от теории.
Именно так в неопозитивистской методологической литературе истолковывался, например, эксперимент Майкельсона, в ходе которого измерялась скорость света. До этого эксперимента существовала теория о наличии особой неподвижной всепроникающей субстанции — эфира, заполняющего пустое пространство и несущего электромагнитное поле, в том числе и световые волны. Из этой теории следовало, что при движении нашей планеты в космическом пространстве относильно неподвижного эфира должен иметь место «эфирный ветер», т. е. сопротивление, эфирной среды. Эмпирически это означало следующее: скорость распространения света, исходящего из некоторого источника на земной поверхности, будет зависеть от направления луча: луч, направление которого совпадает с направлением движения Земли, будет двигаться с иной скоростью, чем луч, направленный перпендикулярно ее движению. Эксперимент, проведенный со всей тщательностью, не обнаружил разницы в скорости распространения этих двух лучей. Тем самым предсказание, вытекающее из теории эфира, не подтвердилось, из чего следовала ложность этой теории. Ее сменила специальная теория относительности Эйнштейна, в которой скорость распространения света выступает как константа, не зависящая от направления движения источника.
Этот случай, и притом примерно в такой интерпретации, был для неопозитивистов одним из излюбленных классических образцов того, как получается и проверяется научное знание. Однако действительная история была существенно иной и намного более сложной. Прежде всего тот же самый Эйнштейн, который создал теорию относительности, отмечал, что из нее не следует с безусловностью, что эфир не существует: если мы не будем приписывать эфиру каких-либо механических свойств, то его можно
отождествить с пространством, и опыт Майкельсона, строго говоря, свидетельствует в таком случае о несостоятельности лишь одной из трактовок эфира. Не менее важно и то, что идея, выражавшаяся в понятии эфира, имела долгую историю — в разных вариациях ее высказывали все мыслители, не соглашавшиеся признавать существование пустого пространства. В наши дни эту идею также нельзя считать полностью отброшенной, поскольку известной модификацией ее является, например, понятие гравитационного поля в общей теории относительности.
Краткое изложение неопозитивистских взглядов на научное знание было необходимо нам по двум причинам. Во-первых, эти взгляды во многом близки тем представлениям о науке, которые имеют хождение в обыденном сознании. Во-вторых, на протяжении всей книги М. и И. Голдстейны ведут скрытую или явную полемику с такими воззрениями. Вот некоторые из аспектов этой полемики.
1. Психологические и гносеологические исследования восприятия показывают, что понимание^ его как простой регистрации чувственных "данных является неадекватным".' В этом отношении " особый""интерес представляет~содержащееся в книге изложение того, с каким трудом люди, обретшие зрение в зрелом возрасте, обучаются видеть, например, круглое или красное, хотя мы привыкли к тому, что в обычных условиях зрительное восприятие осуществляется спонтанно, само по себе, не требуя от нас каких-либо усилий. Мы, стало быть, воспринимаем мир лишь постольку, поскольку у нас уже сформировалась система понятий, относящихся к различным объектам, явлениям и процессам окружающей действительности1. Следовательно, воззрение, согласно которому мы сначала воспринимаем, фиксируем чувственно данное, притом независимо от какого-либо его понятийного оформления, и лишь затем логически, рационально . обрабатываем эмпирический материал — такое представление чрезмерно огрубляет и упрощает реальный процесс познания.
См. в этой связи также: Лекторский В. А.
Субъект, объект, познание. М., Наука, 1980.
12
2. Следующий аспект — продолжение и развитие
первого. Неопозитивисты, как уже отмечалось, полага-
ли, что эмпирическое знание не зависит от теоретичес-
кого. Современная методология науки считает связь
теоретического и эмпирического более тесной, более
глубокой, вскрывает диалектическую природу этой
связи. Это находит свое выражение в известном тезисе
о теоретической нагруженности эмпирии, согласно
которому теоретические представления в значительной
мере предопределяют то, на какие грани наблюдаемых
явлений мы обращаем преимущественное внимание
(по словам А. Эйнштейна, в принципе абсолютно
неправильно пытаться обосновать теорию с помощью
одних только наблюдаемых величин, поскольку именно
теория решает, что мы можем наблюдать).
Более того, согласно этому тезису теория определяет смысл Hcnq^b3jre^bix_jjaj^ijn^jj]^— масса в ньютоновской механике понимается существенно иначе, чем масса в теории относительности. Таким образом, даже проводя простейшее наблюдение или измерение, мы не можем обходиться без некоторых теоретических конструкций, поскольку результаты этого наблюдения или измерения мы не только осмысливаем, но даже и фиксируем при помощи понятий, заимствованных из тех или иных теорий.
3. Для неопозитивистов был характерен статичес-
кий подход к анализу научного знания, они мало
интересовались его динамикой, ростом, развитием. Это
выражалось, помимо всего прочего, в том, что,
рассматривая соотношение теоретического аппарата
с эмпирически данным, они, как правило, имели в виду
уже сформировавшиеся, готовые теории. Между тем
научная теория никогда не появляется сразу в закон-
ченных и строгих формах. В момент своего зарождеХ
ния она обычно охватывает весьма ограниченный круг\
эмпирического материала, а делаемые на ее основе )
предсказания бывают не особенно точными.
Известно, например, что гелиоцентрическая система Коперника на первых порах уступала в точности геоцентрической системе Птолемея. Понадобились долгие десятилетия исследований Тихо Браге, Кепле-
13
pa, Галилея, Ньютона и многих других ученых, для того чтобы усовершенствовать коперниканскую теорию и научиться делать на ее основе точные предсказания. Важно отметить при этом, что все названные ученые, за исключением Тихо Браге, были сторонниками теории Коперника; именно поэтому они и готовы были тратить силы и время на ее развитие.
Авторы данной книги весьма удачно показывают, что вновь возникающие теории имеют обычно немало слабых мест и, в частности, порой бывают не в состоянии объяснить и предсказать то, что удовлетворительно объясняют и предсказывают существующие теории. А ведь если строго придерживаться канонов неопозитивизма, то любая теория, которая наталкивается на противоречащие ей эмпирические свидетельства, подобно, скажем, разбираемой в книге теории теплового движения, должна быть немедленно отброшена.
Но, как мы видим, реальная история науки складывается намного сложнее, и долгая борьба конкурирующих теорий оказывается не исключением, не какой-то аномалией, а правилом. Новая теория в момент зарождения бывает далека от совершенства, да и сторонники старой теории, как правило, бывают в состоянии либо улучшить ее, либо ввести добавочные допущения с целью преодолеть затруднения, исходящие от эмпирических данных. Наука не любит спешить с окончательными приговорами. Решающий эксперимент, способный раз и навсегда определить судьбу двух соперничающих теорий,— явление в науке крайне редкое. Если к этому добавить еще, что на базе одного и того же эмпирического материала могут быть построены различные, существенным образом не совпадающие друг с другом теоретические конструкции, то станет ясно, сколь непросты и неоднозначны взаимоотношения между теоретическим и эмпирическим в развивающемся научном познании.
4. Немало места в своей книге М. и И. Голдстейны отводят тому, чтобы продемонстрировать, насколько сложен процесс получения и удостоверения научных фактов. Дело не ограничивается тем, что, как уже отмечалось, само добывание фактов, сбор эмпириче-
14
ского материала предполагает принятие тех или иных концептуальных схем. В любом, даже самом простом объекте можно выделить бесчисленное количество сторон, аспектов, граней. Научный же факт — это не явление само по себе, а некоторая познавательная конструкция, акцентирующая наше внимание на отдельных сторонах объекта, часто таких, обнаружение которых требует предельного напряжения и специальной подготовки наших способностей восприятия. Вместе с тем подавляющее большинство других сторон объекта ученый попросту игнорирует. К примеру, специалист по ископаемым животным сможет увидеть, если ему показать кусок челюстной кости, много такого, на что неподготовленный человек просто не обратит внимания; при этом специалист оставит в стороне множество, быть может, и ярких, но несущественных, с его точки зрения, черт объекта, не дающих ему никакой значимой информации.
В ситуациях, когда принятой теории еще нет, выделение значимых признаков явления, т. е. конструирование научного факта, становится особой проблемой. Может потребоваться, скажем, определенным образом интерпретировать следы, оставленные на фотопластинке мельчайшими частицами. Такая интерпретация, естественно, будет гипотетической, и продолжение опирающихся на нее исследований окажется возможным лишь в том случае, если найдется какая-то группа ученых, готовых ее принять и отстаивать в противовес конкурирующим, столь же гипотетическим интерпретациям. Поэтому приходится говорить о том, что_ научный факт, содержащий элемент гипотетичности, в определенном смысле конструируется в процессах взаимодействия между учеными .
Относительно данного пункта, как, впрочем, и всех предыдущих, следует высказать одно замечание.
1 Этим процессам уделяется особенно много внимания в современных исследованиях по социологии науки. См., например: M а л к е и М. Наука и социология знания. М., Прогресс, 1983.
15
Некоторые из современных западных философов науки, в частности Т. Кун, П. Фейербенд и их последователи, выдвигая тезисы о теоретической нагруженное™ эмпирии, об опосредованности научного факта социальным взаимодействием ученых и т. п., в следовании этим тезисам, как и в своей критике неопозитивистского эмпиризма, заходят чересчур далеко, оказываясь на позициях конвенционализма, рассматривающего все научное знание как порождение согласованного мнения ученых, и релятивизма, вообще отказывающегося сравнивать научные теории по степени их эмпирической подтверждаемое™.
Однако последовательная ориентация на эмпирически данное — необходимая и существенная черта любой естественнонаучной гипотезы или теории. Это, кстати, имеют в виду М. и И. Голдстейны, когда в самом начале книги включают в свое определение науки положение о том, что законы или принципы должны пройти экспериментальную проверку. Правильно задуманный и аккуратно проведенный эксперимент, пожалуй, самое мощное средство для вовлечения эмпирического материала в сферу теоретического мышления.
Учитывая всю сложность взаимосвязей теоретического и эмпирического в научном знании, нельзя тем не менее согласиться и с тем, что эмпирическое находится в полном подчинении у теоретического, всецело обусловлено им и .только им. Ведь признав это, мы довольно скоро вынуждены будем считать и все научное знание не более чем продуктом произвольной игры человеческого ума и воображения. Пусть процессы освоения эмпирического материала следуют по извилистым и запутанным траекториям; все-таки процедуры и методы научного познания направлены на то, чтобы дать высказаться эмпирическому материалу, а ученый внимательно вслушивается не только в собственный голос или в голоса своих коллег, но и в то, что говорит ему познаваемая объективная реальность.
Эмпирический материал никогда не бывает, дан исследователю в чистом виде, освобожденном от того,, что привносится организацией нашего восприятия,
16
сложившимися понятийными формами, теоретическими установками исследователя и т. п., и методологический анализ, если он не учитывает всего этого, не может дать верного представления о научной деятельности. И тем не менее эмпирический материал так или иначе предстоит исследователю, задает опорные точки его познавательной деятельности — методология, которая отказывается признать и, более того, показать это, попросту пасует перед решением трудной, но обязательной для себя задачи.
5. Остановимся теперь еще на одном пункте, по которому автары данной книги вслед за современной методологией ведут полемику с неопозитивистской философией науки. Как мы уже отмечали, с точки зрения ортодоксального неопозитивизма задачи научной теории — это описание и предсказание эмпирических событий. Такая точка зрения была связана с проводившимся вполне осознанно принципиальным ограничением компетенции теоретического мышления, поскольку запрещала ему претендовать на объяснение явлений. Эта претензия истолковывалась как рецидив натурфилософии, занимавшейся построением все-объясняющих умозрительных конструкций, которые, однако, не выдерживают сколько-нибудь строгой эмпирической проверки.
Уже в рамках неопозитивистской философии, впрочем, стало очевидно, что отказ от анализа объяснительной функции научного знания ведет к чрезвычайно примитивному представлению о науке. Согласно современным методологическим воззрениям, теоретическое знание должно не только описывать и предсказывать, но и объяснять соответствующую ему область эмпирических явлений. Наряду с этим ныне все более заметной становится тенденция рассматривать научное объяснение в едином контексте с пониманием: коль скоро научное знание дает объяснения, эти объяснения должны быть так или иначе понимаемы. Подобная точка зрения проводится и авторами данной книги, когда они определяют науку как деятельность, направленную на поиск понимания, предполагающего, в свою очередь, удовлетворительное объяснение неко-
17 ' ··
торого аспекта реальности. Заметим, что это определение науки, несущее на себе отчетливую антипозитивистскую печать, является далеко не общепринятым. Вместе с тем оно, на наш взгляд, действительно охватывает некоторые существенные с точки зрения современной методологии черты науки и научной деятельности, нередко упускаемые в более традиционных определениях.
Заметим, однако, и то, что, говоря о понимании, авторы вынуждены прибегать к таким выражениям, как расплывчатость, неопределенность, субъективное ощущение удовлетворения. За этим кроется серьезная проблема, смысл которой таков: а не является ли понимание всего лишь субъективным переживанием индивида? Ведь если это так, то его, быть может, и можно исследовать психологическими средствами, но нельзя использовать в качестве сколько-нибудь определенного и объективного критерия в методологическом анализе науки. Именно этим долгое время и мотивировался отказ от рассмотрения проблематики понимания применительно к естественнонаучному знанию. Такая точка зрения, однако, не единственно возможная: на наш взгляд, вопрос о том, как достигается понимание в естественных науках, вполне доступен методологическому изучению1.
Охарактеризовав аргументы, выдвигаемые авторами против неопозитивистских концепций науки, а также и против тех представлений о ней, которые свойственны обыденному сознанию, отметим теперь и то, что трактовки науки, развиваемые в современной западной методологии, оставляют открытыми целый ряд принципиальных проблем. Во многом это обусловлено тем, что, как уже говорилось, единственной основой для последовательной критики неопозитивизма является диалектико-материалистическая теория познания. Она, конечно, не дает готовых рецептов для решения всех тех гносеологических и методологи-
' Подробнее об этом см.: Юдин Б. Г. Объяснение и понимание в научном познании. — Вопросы философии, 1980, № 9.
18
ческих вопросов, которые возникают в ходе развития науки, но представляет собой испытанный, надежный ориентир для плодотворного их анализа. И авторы данной книги вовсе не пытаются обойти те проблемы, с которыми сталкивается современная методология науки, а, напротив, ставят их в достаточно резкой форме.
Из числа таких проблем особенно важна проблема специфики научного познания, его отличий от других форм познавательной деятельности. В методологической литературе эта проблема получила название проблемы демаркации. Принципиальная значимость ее определяется тем, что различные варианты ее решения выражают в концентрированном виде глубокие расхождения в понимании самой сути науки, лежащие в основе альтернативных методологических концепций.
Проблема демаркации имеет довольно длительную историю. Неопозитивисты, впервые поставившие ее, были озабочены тем, чтобы четко и недвусмысленно противопоставить строгое и обоснованное научное знание бездоказательному спекулятивному философствованию. Критерием для такого противопоставления был избран принцип верифицируемое™, или проверяемости. Научное знание является верифицируемым— это значит, что любое подлинно научное высказывание может получить эмпирическое подтверждение, тогда как философские или, по терминологии неопозитивистов, метафизические суждения недоступны эмпирической проверке.
Развитием этой линии стал принцип фальсифици-руемости (опровержимости), выдвинутый английским философом К. Поппером1. Поппер обратил внимание на то обстоятельство, что любое, сколь угодно большое число эмпирических подтверждений не гарантирует истинности теории. Мы не можем быть уверены в том, что одна из последующих эмпирических проверок не
С этой концепцией читатель может ознакомиться |в книге: Поппер К. Логика и рост научного знания. М., [Прогресс, 1983.
19
приведет к отрицательному результату и не заставит нас отказаться от теории. Напротив, даже самое первое эмпирическое опровержение теории (разумеется, если проверка была проведена корректно) будет свидетельствовать о ее ложности и, следовательно, о необходимости замены ее новой теорией. ' Научные утверждения, с этой точки зрения,— такие утверждения, которые хотя бы в принципе эмпирически фальсифицируемы; вся совокупность научных знаний носит гипотетический характер, и мы в каждый данный момент развития науки вправе признавать лишь то, что еще не получило опровержения. Вместе с тем все высказывания, для которых в принципе невозможно предложить фальсифицирующую их эмпирическую проверку, если это не логические истины, не относятся к категории научно осмысленных высказываний. (Попутно заметим, что М. и И. Голдстейны допускают неточность, когда они утверждают, что опровержимость выбирается в качестве критерия научности теории по психологическим j причинам. К. Поппер, вводя принцип фальсифици-руемости, обосновывает его логические преимущества | по сравнению с принципом верифицируемое™.)
Результаты последующих методологических иссле-1 дований, в том числе и те, о которых говорилось выше, показали, что и принцип фальсифицируемости не! может выступать в качестве однозначного критерия! научной осмысленности. На материале истории науки! было найдено немало примеров, показывающих, что! ученые далеко не всегда " отказываются от теории,! опровергаемой тем или иным экспериментом, и что по! отношению ко многим из принятых в любое данное! время теорий бывают известны не согласующиеся! с ними и даже противоречащие им эмпирические| данные.
На первый взгляд кажется, что такое поведение| ученых неправомерно и неразумно, что если бы он рассуждали логично, то обязаны были бы в подобны» случаях отказываться от теорий. Тем не менее такая) позиция имеет под собой весьма серьезные основания. Во-первых, ученые обычно не просто отказываются <
20
некоторой данной теории, а сопровождают этот отказ принятием другой, альтернативной теории, если эта другая теория представляется им лучше обоснованной. Они, следовательно, действуют по принципу: лучше придерживаться теории, которая имеет слабые места, чем вообще остаться без теории, тем более что в развивающейся науке, как мы уже говорили, недостроенная, несовершенная теория вовсе не редкость. Во-вторых, ученые не спешат с отказом еще и потому, что они считаются с вероятностью такого развития теории, которое позволит ей преодолеть затруднения и превратить опровергающие эмпирические свидетельства в подтверждающие. История науки опять же дает немало примеров такого рода.
Вместе с тем методологические исследования показали и то, что недоступные непосредственной эмпирической проверке высказывания, утверждения и допущения, которые неопозитивизм считал метафизическими, а потому и несовместимыми с подлинно научным знанием, на деле являются и неустранимым, и необходимым компонентом научного знания. Это, как правило, допущения предельно общего характера, относящиеся к реальности, изучаемой наукой,— такие, как допущение о законосообразности реальности, т. е. о том, что все процессы и явления должны описываться и объясняться действием некоторых законов, а не произвольным вмешательством чудесных, сверхъестественных сил, или допущение о материальном единстве мира. По поводу последнего Ф. Энгельс в свое время писал: «Действительное единство мира состоит в его материальности, а эта последняя доказывается не парой фокуснических фраз, а длинным и трудным развитием философии и естествознания»1.
Нам хотелось бы обратить внимание на содержащуюся в словах Энгельса мысль о том, что это утверждение не может быть доказано каким-то простым и непосредственным образом, но доказательством и обоснованием его является сам процесс
t Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 43.
? . 21
развития науки, который может обладать последовательностью и преемственностью лишь постольку, поскольку научное познание принимает допущение о материальном единстве мира в качестве своей исходной посылки.
Следует отметить, что между такого рода общими высказываниями и высказываниями, допускающими эмпирическую проверку, нет непроходимой пропасти. К примеру, утверждение об атомистическом строении вещества, которое рассматривают авторы данной книги, на протяжении многих столетий было эмпирически недоказуемой предпосылкой, и лишь сравнительно недавно — если судить по историческим масштабам времени — оно стало доступно экспериментальной проверке.
Наряду с общими допущениями, относящимися к природе изучаемой, реальности, научное познание опирается и на допущения, характеризующие наши познавательные способности и сам процесс познания. К их числу принадлежит, например, требование воспроизводимости: объектом научного познания могут быть лишь такие явления и процессы, которые могут регистрироваться наблюдателями, действующими независимо друг от друга. Смысл этого условия, помимо всего прочего, состоит в том, что при эмпирическом подтверждении научных знаний мы должны полагаться только на те свидетельства, которые могут давать наши обычные органы чувств. Вследствие этого, в частности, данные так называемого сверхчувственного восприятия, о которых сообщают некоторые уникальные индивиды, фиксирующие их в исключительных обстоятельствах, не могут претендовать на научную достоверность, поскольку они не допускают независимого подтверждения. Еще одним примером может служить принцип, развитый Н. Бором и относящийся к условиям познания микрообъекта. Согласно этому принципу наши знания о поведении объектов микромира всегда опосредованы взаимодействием наблюдателя с прибором, которое происходит на макроуровне — только таким путем люди могут получать знания об объектах микромира.
22
Отметим и здесь, что два этих класса допущений, т. е. допущения о природе познаваемой реальности и о природе самого процесса познания, не следует противопоставлять друг другу. В конечном счете, говоря о природе наших познавательных способностей, мы тем самым так или иначе характеризуем и то, что в принципе доступно познанию, а именно изучаемую нами объективную реальность. Вместе с тем и наши общие утверждения о природе реальности существенным образом предопределяют пути и средства познания этой реальности, иначе говоря, обладают методологическим содержанием1.
Разрабатывая критерий демаркации, неопозитивисты видели свою задачу в том, чтобы выявить и отделить от научного знания то, что недоступно непосредственной эмпирической проверке. С точки зрения современной методологии, задача состоит в другом: выявляя такие компоненты научного знания, наличие которых зачастую не осознается самими исследователями, методологический анялиэ имеет в виду не устранение этих допущений (хотя бы и потому, что отказ от них заставил бы науку довольствоваться чрезвычайно куцым объемом удостоверенного знания), а их осознанное, рационально контролируемое и, следовательно, более эффективное применение в познавательной деятельности. Такой анализ позволяет установить сферу их использования, определить, в какой момент следование тем или иным из этих предпосылок превращается из условия, обеспечивающего прогрессивное развитие научного знания, в фактор, тормозящий дальнейшее продвижение научной мысли в глубь изучаемых явлений.
Само развитие научного знания, поскольку оно имеет место и, следовательно, может рассматриваться как факт, служит оправданием для принятия таких
1 Важная с методологической точки зрения роль таких общих допущений состоит еще и в том, что благодаря им обеспечивается возможность понимания изучаемых явлений и процессов. См. в этой связи, например: С т е π и и В. С. Становление научной теории. Минск, Изд-во БГУ, 1976; Гайденко П. П. Эволюция понятия науки. М., 1980.
допущений. Разумеется, этот критерий не однозначен, и в конкретных ситуациях бывает весьма непросто определить, что способствует прогрессу научного знания, а что препятствует ему. Тем не менее в общем виде ясно, что существование, а тем более развитие научного знания возможно лишь потому, что познавательная деятельность всегда руководствуется той или иной совокупностью общих предпосылок и допущений.
Остановимся теперь на вопросе о том, откуда проникают в научное знание эти допущения. Очевидно, они, во-первых, не могут быть получены путем обобщения эмпирических данных (мы уже говорили о том, что атомистические воззрения существовали задолго до того, как корпускулярное строение вещества было подтверждено эмпирически) и, во-вторых, по отношению к теоретическим построениям выступают не как следствия, а как предпосылки, как условие возможности последних. Для ответа на этот вопрос необходимо напомнить, что научное познание представляет собой особый вид, особую сферу человеческой деятельности, которая при всей своей специфичности тем не менее множеством нитей неразрывно связана с исторически развивающейся практикой, с культурой человечества. Именно практика, именно материальная и духовная культура общества являются источником, из которого научное познание черпает общемировоззренческие ориентиры, находящие свое воплощение и в системе принимаемых им допущений и предпосылок самого широкого характера.
В процитированном нами высказывании Энгельса отмечалось, что принцип материального единства мира доказывается развитием не только естествознания, но и философии. Сказанное можно отнести не к одному этому, но и ко множеству других общих допущений, принимаемых научным познанием. Роль философии здесь оказывается двоякой: она не только выдвигает, формулирует эти допущения, но и, будучи особой формой теоретического мышления, обосновывает их, подвергая критическому исследованию. Конечно, способы обоснования, применяемые в философии, во многом отличны от тех, которые использует конкрет-
24
но-научное познание. Для нас, однако, существенно сейчас то, что именно в сфере философского мышления разрабатываются фундаментальные основания тех программ, которые впоследствии на долгое время определяют пути развития специально-научных исследований, что наиболее глубокие, основополагающие для научного познания проблемы всегда являются проблемами, предварительно философски осмысленными и интерпретированными и только в силу этого обретшими свои конкретные формы, т. е. ставшими проблемами для мышления и для познания.
После того как была показана недостаточность таких критериев демаркации, как верифицируемость или фальсифицируемость, для отграничения научного знания от других видов знания, сама проблема демаркации предстала в западных методологических исследованиях в совершенно новом и довольно неожиданном виде. С одной стороны, крушение надежд на отыскание абсолютного критерия демаркации; исследования в области социологии знания, показавшие социальную, конкретно-историческую обусловленность человеческих представлений о мире, с другой — все это вызвало обострение релятивизма, о чем уже вскользь говорилось.
С точки зрения релятивизма научное знание принципиально не отличается от любой другой системы коллективных представлений и верований, складывающихся у людей. Здесь уже проблематичным становится отграничение науки не только от философии, как это было у неопозитивистов, но и от обыденного знания, от религиозных верований, политических, моральных или эстетических воззрений.
Этот релятивизм обнаруживается и на страницах книги М. и И. Голдстейнов, когда они сравнивают систему верований африканского народа азанде, описанную Э. Эванс-Притчардом, с научным знанием. «Мы,— пишут авторы книги,— поднимаем трудный философский вопрос, ответить на который нам не под силу: является ли то, что мы назвали научным методом, в том виде, в котором он развивается в основном в западном обществе, лучшим, более надежным путем
25
к познанию и пониманию, чем любой другой? Или, может быть, истина относительна, и то, что верно в одной культуре, в другой ложно, и нет способа объективного сравнения? Мы не пыта