В.А. Лекторский

ЭПИСТЕМОЛОГИЯ

классическая и неклассическая

 

Москва УРСС  2001

 

С. 103 – 136.

 

Часть II

ПРОБЛЕМЫ И ПРИНЦИПЫ ЭПИСТЕМОЛОГИИ: НОВОЕ РАССМОТРЕНИЕ

В связи с подготовкой текстов для «Новой философской Энци­клопедии» мне пришлось вновь обратиться к рассмотрению некоторых ключевых проблем и принципов эпистемологии. И вот тут-то стало ясно, что, во-первых, нельзя ныне анализировать эти проблемы, не учиты­вая их современного, т. е неклассического смысла, и что, во-вторых, необходимо пересмотреть некоторые догматически принимавшиеся в на­шей эпистемологии положения. Речь идет не о только о понятиях так называемой теории отражения, но также и о смысле таких понятий, как ощущение, восприятие, объективность и многие другие. По всем этим вопросам мне пришлось четко формулировать свою позицию, которую в таком виде в нашей философии пока никто не высказывал (например, тезис о том, что ощущений, как они понимались в классической эпи­стемологии и психологии, не существует). Специально пришлось писать о теории отражения, как она у нас понималась, о так называемом субъект-субъектном отношении (которого, с моей точки зрения, не существует) и о многих других сюжетах. Читатель обнаружит выражение необычной для нашей литературы позиции практически во всех публикуемых здесь статьях. О некоторых проблемах у нас просто по сути дела не писали, на­пример, о Я как проблеме эпистемологии, хотя эта проблема всегда была одной их основных тем классической философии и ныне является одной из наиболее дебатируемых в эпистемологии и психологии. О сознании и самосознании писалось на первый взгляд много, но действительные философские трудности, связанные с их пониманием, по сути дела просто обходились и не анализировались.

В совокупности данные статьи дают краткий очерк неклассической эпистемологии в ее сопоставлении с классической.

 

Теория познания (гносеология, эпистемология)

Раздел философии, в котором анализируется природа и возможности знания, его границы и условия достоверности.

Ни одна философская система, поскольку она претендует на нахо­ждение предельных оснований знания и деятельности, не может обой­тись без исследования этих вопросов. Однако теоретико-познавательная проблематика может содержаться в философской концепции и в им­плицитном виде, например, через формулирование онтологии, которая неявно определяет возможности и характер знания. Знание как проблема специально исследуется уже в античной философии (софисты, Платон, Аристотель), хотя и в подчинении онтологической тематике. Теория по­знания оказывается в центре всей проблематики западной философии в XVII веке: решение теоретико-познавательных вопросов становится необходимым условием исследования всех остальных философских про­блем. Складывается классический тип теории познания. Правда, сам тер­мин «теория познания» появляется довольно поздно — только в 1832 г. До этого данная проблематика изучалась под другими названиями: ана­лиз ума, исследование познания, критика разума и др. (обычно термин «эпистемология» употребляется как синонимичный термину «теория по­знания». Однако некоторые философы, например, К. Поппер, относят к эпистемологии только изучение научного познания). Теория познания продолжала занимать центральное место в западной философии вплоть до середины XX века, когда появляется необходимость в переосмыслении самих способов постановки ее проблем и способов решения, выявляются новые связи теории познания и других областей философии, а также науки и культуры в целом. Возникает неклассическая теория познания. Вместе с тем в это время появляются философские концепции, которые либо пытаются отодвинуть теоретико-познавательную тематику на пери­ферию философии, либо даже отказаться от всей проблематики теории познания, «преодолеть» ее.

Понимание характера проблем теории познания, ее судьбы и воз­можного будущего предполагает анализ двух ее типов: классического и неклассического.

В классической теории познания можно выделить следующие осо­бенности.

 

1. Критицизм. В сущности вся философия возникает как недоверие к традиции, к тому, что навязывается индивиду внешним (природным и социальным) окружением. Философия — это способ самоопределения свободной личности, которая полагается только на себя, на собствен­ные силы чувства и разума в нахождении предельных оснований своей

104

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

Теория познания (гносеология, эпистемология)

105

жизнедеятельности. Поэтому философия выступает также и как критика культуры. Теория познания — это критика того, что считается знани­ем в обыденном здравом смысле, в имеющейся в данное время науке, в других философских системах. Поэтому исходной для теории познания является проблема иллюзии и реальности, мнения и знания. Эта тематика была хорошо сформулирована уже Платоном в диалоге «Теэтет». Что счи­тать знанием? Ясно, что это не может быть общепринятым мнением, ибо оно может быть общим заблуждением, это не может быть и просто мне­нием, которому соответствует реальное положение дел (т. е. истинным высказыванием), ибо соответствие между содержанием высказывания и реальностью может быть чисто случайным. Платон приходит к выво­ду о том, что знание предполагает не только соответствие содержания высказывания и реальности, но и обоснованность первого (Платон, 1993). Проблема обоснования знания становится центральной в западно­европейской философии, начиная с XVII века. Это связано со стано­влением нетрадиционного общества, с появление свободного индивида, полагающегося на самого себя. Именно в это время происходит то, что иногда называют «эпистемологическим поворотом». Что именно можно считать достаточным обоснованием знания? Этот вопрос оказывается в центре философских дискуссий. Теория познания выступает прежде всего как критика сложившихся метафизических систем и принятых си­стем знания с точки зрения определенного идеала знания. Для Ф. Бэкона и Р.Декарта — это критика схоластической метафизики и перипатетичес­кой науки. Для Д. Беркли — это критика материализма и ряда идей новой науки, в частности, идеи абсолютного пространства и времени в физике Ньютона и идеи бесконечно-малых величин в разработанном в это время дифференциальном и интегральном исчислении (последующая история науки показала правоту критического анализа Беркли некоторых осново­положений науки Нового времени). Кант использует свою теоретико-по­знавательную конструкцию для демонстрации невозможности традицион­ной онтологии, а также и некоторых научных дисциплин (например, пси­хологии как теоретической, а не описательной науки) (Кант, 1965). Сама система кантовской философии, в основе которой лежит теория позна­ния, носит название критической. Критицизм определяет главный пафос и других теоретико-познавательных построений классического типа. Так, например, для Э. Маха его теория познания выступает как способ обосно­вания идеала описательной науки, а в связи с этим критики идей абсо­лютного пространства и времени классической физики (эта критика была использована А. Эйнштейном при создании специальной теории относи­тельности), а также атомной теории (что было отвергнуто наукой). Логи­ческие позитивисты использовали свой теоретико-познавательный прин­цип верификации для критики ряда утверждений не только в философии, но и в науке (в физике, в психологии), а К. Поппер с помощью теоретико-познавательного принципа фальсификации пытался продемонстрировать ненаучность марксизма и психоанализа (Поппер, 1983а, с. 240—253).

 

2. Фундаментализм и нормативизм. Сам идеал знания, на основе кото­рого решается задача критики, должен быть обоснован. Иными словами, следует найти такой фундамент всех наших знаний, относительно кото­рого не возникает никаких сомнений. Все то, что претендует на знание, но в действительности не покоится на этом фундаменте, должно быть отвергнуто. Поэтому поиск основания знаний не тождествен просто­му выяснению причинных зависимостей между разными психическими образованиями (например, между ощущением, восприятием и мышлением), а направлен на выявление таких знаний, соответствие которым может слу­жить нормой. Иными словами, следует различать то, что фактически имеет место в познающем сознании (а все, что в нем есть, например, иллюзия восприятия или заблуждение мышления, чем-то причинно обусловлено) и то, что должно быть для того, чтобы считаться знанием (т. е. то, что со­ответствует норме). При этом в истории философии нередко нормативное смешивалось с фактически сущим и выдавалось за последнее.

В этом своем качестве теория познания выступала не только в ка­честве критики, но и как средство утверждения определенных типов знания, как средство их своеобразной культурной легитимации. Так, согласно Платону чувственное восприятие не может дать знание, по-на­стоящему можно знать только то, о чем учит математика. Поэтому с этой точки зрения в строгом смысле слова не может быть науки об эмпири­ческих феноменах, идеал науки — геометрия Эвклида. По Аристотелю дело обстоит иначе: чувственный опыт говорит нечто о реальности. Опытная наука возможна, но она не может быть математической, ибо опыт качествен и не математизируем. Новоевропейская наука, возник­шая после Коперника и Галилея, по сути дела синтезировала программы Платона и Аристотеля в виде программы математического естествозна­ния (Гайденко, 1980), основанного на эксперименте: эмпирическая наука возможна, но не на основе описания того, что дано в опыте, а на осно­ве искусственного конструирования в эксперименте (а это предполагает использование математики) того, что исследуется. В основе этой програм­мы лежит определенная теоретико-познавательная установка: реальность дана в чувственном опыте, но ее глубинный механизм постигается с помо­щью ее препарирования и математической обработки. Теория познания в этом случае выступает как способ обоснования и узаконения новой науки, которая противоречит и старой традиции, и здравому смыслу, является чем-то странным и необычным.

В это же время происходит разделение теоретико-познавательных концепций на эмпиризм и рационализм. С точки зрения первых обоснован­ным может считаться только то знание, которое в максимальной степени соответствует данным чувственного опыта, в основе которого лежат либо ощущения (сенсуализм), либо «чувственные данные» (неореализм), либо элементарные протокольные предложения (логический эмпиризм). Вторые в качестве знания рассматривали только то, что вписывается либо в си­стему «врожденных идей» (Декарт, Спиноза), либо в систему априорных

106

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

категорий и схем разума (Гегель, неокантианцы). Кант пытался занять некую третью позицию в этом споре.

Другое  большое  и  принципиальное разделение,   характерное для классической теории познания — это разделение на психологистов и анти­психологистов. Конечно, все философы различали причинное объяснение тех или иных феноменов сознания и их нормативное оправдание. Однако для психологистов (к ним относятся все эмпирики, а также некоторые сторонники теории «врожденных идей») норма, обеспечивающая связь познания с реальностью, коренится в самом эмпирически данном со­знании. Это — определенный факт сознания. Теория познания в этой связи основывается на психологии, изучающей эмпирическое сознание. Исторически многие исследователи в области теории познания были одновременно и выдающимися психологами (Д. Беркли, Д. Юм, Э. Мах и др. (Беркли,   1978;  Юм,  1965;  Мах,  1908)). Для анти-психологистов теоретико-познавательные нормы, говорящие не о сущем, а о должном, не могут быть просто фактами индивидуального эмпирического сознания. Ведь эти нормы имеют всеобщий, обязательный и необходимый харак­тер, они не могут быть поэтому получены путем простого индуктивного обобщения чего бы то ни было, в том числе и работы эмпирического сознания и познания.  Поэтому их источник следует искать в другой области. Для философского трансцендентализма (Кант, неокантианцы, феноменология) этой областью является трансцендентальное сознание, от­личное от обычного эмпирического, хотя и присутствующее в последнем. Методом теоретико-познавательного исследования в этом случае не мо­жет быть эмпирический анализ психологических данных. Для Канта — это особый трансцендентальный метод анализа сознания (Кант,  1965). Феноменологи в качестве метода теоретико-познавательного исследова­ния предлагают особое интуитивное схватывание сущностных структур сознания и их описание. Теория познания в последнем случае оказывается вовсе не теорией в точном смысле слова, а дескриптивной дисциплиной, хотя описание относится не к эмпирическим фактам, а к особого рода априорным феноменам (Гуссерль,   19946).  К тому же эта дисциплина не зависит ни от каких других (в том числе и от психологии), а предше­ствует им. Неокантианцы решают эту проблему иначе: теория познания с их точки зрения пытается выявить трансцендентальные условия возмож­ности знания. Для этого специалист по теории познания (а философию неокантианцы сводят к теории познания) должен подвергнуть анализу знание, объективированное в текстах, и прежде всего в текстах научных. Теория познания выступает при таком ее понимании как, с одной сторо­ны, анализирующая эмпирически данные тексты, а с другой, выявляющая в результате этого анализа не эмпирические, а априорные зависимости (Кассирер, 1916; Cassirer, 1906).

Анти-психологизм в теории познания был своеобразно продолжен в аналитической философии. Здесь он был понят как анализ языка. Прав­да, сам этот анализ является уже не трансцендентальной процедурой, а процедурой вполне эмпирической, но имеющей дело уже не с фактами

Теория познания (гносеология, эпистемология)

107

эмпирического сознания (как это было у психологистов), а с фактами «глубинной грамматики» языка. В рамках этого подхода теория познания была истолкована как аналитическая дисциплина, а старая теория позна­ния раскритикована, в частности Л. Витгенштейном, как несостоятельная «философия психологии» (Витгенштейн, 1994 а, с. 24). Такие теоретико-познавательные принципы, задающие нормативы знания, как верифика­ция и фальсификация, были поняты как укорененные в структурах языка. В этой связи был четко разделен «контекст открытия» того или иного утверждения, являющийся предметом психологического исследования, от «контекста обоснования», с которым имеет дело философский, тео­ретико-познавательный анализ. Ранняя аналитическая философия, осо­бенно такие ее версии, как логический позитивизм, разделяют основные установки классического теоретико-познавательного анти-психологизма.

Своеобразно анти-психологистское понимание теории познания (эпистемологии) К. Поппером (Поппер, 19836, с. 439-495). Для него она должна быть основана на изучении истории научного познания, объективированной в текстах («объективного знания») — в этом он схож с неокантианцами. Теория познания (эпистемология) не имеет дела с индивидуальным субъектом. А поскольку согласно К. Попперу дру­гого субъекта, помимо индивидуального, не существует, эпистемология не имеет отношения к субъекту вообще («эпистемология без познающе­го субъекта»). Однако в отличие от неокантианцев К. Поппер считает, что эпистемология должна пользоваться методами эмпирической науки. Это означает, в частности, что теоретико-познавательные обобщения в принципе могут быть подвергнуты ревизии.

 

3. Субъектоцентризм. В качестве несомненного и неоспоримого бази­са, на котором можно строить систему знания, выступает сам факт суще­ствования субъекта. С точки зрения Декарта — это вообще единственный самодостоверный факт. Во всем остальном, в том числе и в существова­нии внешнего моему сознанию мира и других людей, можно усомниться (таким образом, критицизм, характерный для всей классической теорети­ко-познавательной традиции, многократно усиливается принятием этого тезиса). Знание о том, что существует в сознании — неоспоримо и непо­средственно. Знание о внешних моему сознанию вещах — опосредованно (Декарт, 1950). Для эмпириков таким неоспоримым статусом обладают данные в моем сознании ощущения. Для рационалистов — это априор­ные формы сознания субъекта. Так возникают специфические проблемы классической теории познания: как возможно знание внешнего мира и со­знания других людей? Их решение оказалось весьма трудным (хотя был предложен целый ряд таковых), в том числе не только для философии, но и для эмпирических наук о человеке, принявших субъектоцентричес-кую установку классической теории познания, в частности для психоло­гии. Для целого ряда философов и ученых, разделявших принципиальную установку классической теории познания относительно непосредствен­ной данности состояний сознания и в то же время не сомневавшихся в та­кой же очевидности факта существования внешних предметов (теоретико-

 

108

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

познавательный реализм) оказалось трудным согласовать эти положения. Отсюда идеи Г. Гельмгольца об «иероглифическом» отношении ощущений к реальности, «закон специфической энергии органов чувств» И. Мюлле­ра и др. Эти реальные трудности в сущности были просто обойдены как не существующие в работе В. И. Ленина «Материализм и эмпириокри­тицизм», которая исходит из реалистической установки об объективном существовании предметов познания и в то же время из сенсуалистского тезиса о том, что в основе всего познания лежат ощущения (Ленин, 1957). Последние были истолкованы В. И. Лениным как «субъективные обра­зы объективного мира», чем ощущения в действительности не являются и являться не могут (см. ощущения). На основе принятой в «Материализме и эмпириокритицизме» упрощенной установки многие сложные пробле­мы теории познания просто не могли обсуждаться. Ряд представителей теории познания предложил «снять» саму проблему отношения знания и внешнего мира, истолковав сознание субъекта в качестве единственной реальности: для эмпириков это ощущения, для рационалистов — апри­орные структуры сознания. Мир (в том числе другие люди) выступает в этом случае либо как совокупность ощущений, либо как рациональная конструкция субъекта. С критикой этого положения выступили предста­вители разных реалистических школ (неореализм, критический реализм), однако до тех пор, пока познание продолжало пониматься только как факт индивидуального сознания, как нечто, происходящее лишь «вну­три» субъекта (хотя бы и причинно обусловленное событиями внешнего мира), отмеченные трудности не могли быть решены.

Если Декарт не различает эмпирического и трансцендентального субъектов, то в последующем такое различение осуществляется. Эмпири­ки и психологисты имеют дело с индивидуальным субъектом, трансценденталисты — с трансцендентальным. Так, например, для Канта является несомненным, что предметы, данные мне в опыте, существуют незави­симо от меня как эмпирического индивида. Однако сам этот опыт скон­струирован трансцендентальным субъектом. Трансцендентальное един­ство апперцепции этого субъекта является даже гарантом объективности опыта. Для Э. Гуссерля несомненной реальностью является данность фе­номенов трансцендентальному сознанию. Что касается соотношения этих феноменов с внешней реальностью, то от этих вопросов феноменология «воздерживается». Неокантианцы фрейбургской школы исходят из того, что теория познания имеет дело с «сознанием вообще», а марбургская школа неокантианства имеет дело скорее с «духом научности». Для ран­них представителей аналитической философии, хотя язык и не является принадлежностью только одного индивидуального субъекта, осмыслен­ность высказывания получают от их отношения к субъективным данным опыта индивида.

Некоторые теоретико-познавательные концепции, которые являются классическими по большинству особенностей, в данном пункте выходят за эти пределы. Это относится, в частности, к теоретико-познаватель­ной системе Гегеля, в которой сделана попытка преодолеть противо-

 

Теория познания (гносеология, эпистемология)

109

положность субъективного и объективного как двух отдельных миров на основе Абсолютного Духа, который не является индивидуальным субъектом (ни эмпирическим, ни трансцендентальным). То же мож­но сказать и об «эпистемологии без познающего субъекта» К. Поппера (Поппер, 19836).

 

4. Наукоцентризм. Теория познания приобрела классический вид именно в связи с возникновением науки Нового времени и во многом выступала как средство легитимации этой науки. Поэтому большинство теоретико-познавательных систем исходило из того, что именно научное знание, как оно было представлено в математическом естествознании этого времени, является высшим типом знания, а то, что говорит наука о мире, то и существует на самом деле. Многие проблемы, обсуждавшиеся в теории познания, могут быть поняты только в свете этой установки. Такова, например, обсуждавшаяся Т. Гоббсом, Д. Локком и многими дру­гими проблема так называемых первичных и вторичных качеств, одни из которых (тяжесть, форма, расположение и др.) считаются принадле­жащими самим реальным предметам, а другие (цвет, запах, вкус и др.) рассматриваются как возникающие в сознании субъекта при воздействии предметов внешнего мира на органы чувств. Что существует реально и чего реально не существует, в данном случае полностью определяется тем, что говорила о реальности классическая физика. Кантовская теория познания может быть понята как обоснование классической ньютонов­ской механики. Для Канта факт существования научного знания является исходно оправданным. Два вопроса его «Критики чистого разума» — «как возможна чистая математика» и «как возможно чистое естествознание» — не ставят под сомнение оправданность данных научных дисциплин, а лишь пытаются выявить теоретико-познавательные условия их возмож­ности. Этого нельзя сказать о третьем вопросе кантовской «Критики» — «как возможна метафизика» — философ пытается показать, что с теоре­тико-познавательной точки зрения последняя невозможна. Для неокан­тианцев теория познания возможна только как теория науки. Логические позитивисты видели задачу философии (аналитической теории познания) именно в анализе языка науки, а вовсе не обыденного языка. Согласно К. Попперу, эпистемология должна иметь дело только с научным знанием.

Можно говорить о том, что в последние десятилетия XX века на­чала постепенно складываться неклассическая теория познания, которая отличается от классической по всем основным параметрам. Изменение теоретико-познавательной проблематики и методов работы в этой области связано с новым пониманием познания и знания, а также отношения те­ории познания и других наук о человеке и культуре. Это новое понимание в свою очередь обусловлено сдвигами в современной культуре в целом. Этот тип теории познания находится в начальной стадии развития. Тем не менее некоторые его особенности можно выделить.

 

1. Пост-критицизм. Это не означает отказа от философского крити­цизма (без которого нет самой философии), а только лишь понимание того фундаментального факта, что познание не может начаться с нуля,

10

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

на основе недоверия к всем традициям, а предполагает вписанность познающего индивида в одну из них. Данные опыта истолковываются в теоретических терминах, а сами теории транслируются во времени и являются продуктом коллективной разработки. На смену установке не­доверия и поисков само-достоверности приходит установка доверия к ре­зультатам деятельности других. Речь идет не о слепом доверии, а только о том, что всякая критика предполагает некую точку опоры, принятие че­го-то, что не критикуемо в данное время и в данном контексте (это может стать объектом критики в другое время и в ином контексте). Эта идея хо­рошо выражена Л. Витгенштейном в его поздних работах (Витгенштейн, 19946). Сказанное означает, что в коллективно выработанном знании мо­жет иметься такое содержание, которое не осознается в данный момент участниками коллективного познавательного процесса. Такое неосозна­ваемое мною неявное знание может иметься у меня и относительно моих собственных познавательных процессов (Полани, 1985). В истории по­знания разные традиции взаимно критикуют друг друга. Это не только взаимная критика мифа и науки, но и критика одной познавательной традиции с точки зрения другой в науке, например, математической и описательной традиций в биологии. В процессе развития знания может выясниться, что те познавательные традиции, которые казались пол­ностью вытесненными или же отошедшими на периферию познания, обнаруживают новый смысл в новом контексте. Так, например, в свете идей теории самоорганизующихся систем, разработанной И. Пригожи-ным, выявляется современный эвристический смысл некоторых идей древнекитайской мифологии (Пригожий, 1986; Степин, 1991).

2. Отказ от фундаментализма. Он связан с обнаружением измен­чивости познавательных норм, невозможности формулировать жесткие и неизменные нормативные предписания развивающемуся познанию. Попытки отделять знание от незнания с помощью таких предписаний, предпринятые в науке XX века, в частности логическим позитивизмом и операционализмом, оказались несостоятельными.

В современной философии существуют разные реакции на эту ситуацию.

Некоторые философы считают возможным говорить об отказе от те­ории познания как философской дисциплины. Так, например, неко­торые последователи позднего Л. Витгенштейна, исходя из того, что в обыденном языке слово «знать» употребляется в нескольких разных смыслах, не видят возможности разработки единой теории познания. Другие (например, Р. Рорти (Рорти, 1996; Юлина, 1998)) отождествляют отказ от фундаментализма с концом теории познания и с вытеснением теоретико-познавательных исследований философской герменевтикой.

Другие философы (а их большинство) считают возможность дать новое понимание этой дисциплины и в этой связи предлагают разные исследовательские программы.

Одна из них выражена в программе «натурализованной эпистемоло­гии» У. Куайна (Quine, 1972). Согласно последнему, научная эпистемо-

Теория познания (гносеология, эпистемология)

11 1

логия должна полностью отказаться от выдачи предписаний, от всякого нормативизма и свестись к обобщению данных физиологии высшей нервной деятельности и психологии, использующей аппарат теории ин­формации.

Известный психолог Ж. Пиаже разработал концепцию «генетической эпистемологии» (Piaget, 1950). В отличие от У. Куайна, он подчеркивает, что эпистемология имеет дело с нормами. Но это не те нормы, которые философ формулирует, исходя из априорных соображений, а те, которые он находит в результате изучения реального процесса психического разви­тия ребенка, с одной стороны, и истории науки, с другой. Дело в том, что познавательные нормы являются не выдумкой философов, а реальным фактом, коренящимся в структуре психики. Дело специалиста по теории познания — обобщить то, что существует реально, эмпирически.

Еще более интересная и перспективная программа разработки не­фундаменталистской теории познания в связи с изучением современ­ной психологии предлагается в рамках современной когнитивной науки. Философ строит некоторую идеальную модель познавательных процес­сов, используя в том числе и результаты, полученные в истории теории познания. Он проводит с этой моделью различные «идеальные экспе­рименты», исследуя прежде всего логические возможности этой модели. Затем эти модели сравниваются с данными, получаемыми в психологии. Это сравнение служит способом проверки на результативность соответ­ствующих теоретико-познавательных моделей. Вместе с тем эти модели могут быть использованы для разработки программ работы компьютера. Этот вид теоретико-познавательного исследования, взаимодействующе­го с психологией и разработками в области искусственного интеллекта, иногда называют «экспериментальной эпистемологией» (Д. Дэннет и др. (Dennett, 1981 b)).

Таким образом, в рамках неклассической теории познания как бы происходит своеобразное возвращение к психологизму. Важно однако подчеркнуть, что речь не идет более о психологизме в старом смысле слова. Во-первых, теория познания (как и современная когнитивная пси­хология) исходит из того, что определенные нормы познавательной дея­тельности встроены в работу психики и определяют последнюю (и в этой связи рациональные основания выступают также и в роли причин пси­хических явлений). Во-вторых, главным способом получения данных о работе психики является не индуктивное обобщение интроспективных данных сознания, а построение идеальных моделей, следствия из которых сравниваются с результатами психологических экспериментов (самоот­четы испытуемых при этом используются, но только при условии их критической проверки и сравнения с другими данными). Между прочим, в процессе теоретико-познавательной работы этого рода выявляется важ­ная эвристическая роль некоторых идей, высказанных в русле антипси­хологической традиции (в частности, ряда идей И. Канта и Э. Гуссерля). Существуют и другие способы понимания задач теории познания в свете краха фундаментализма. Целый ряд исследователей подчеркивает

12

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

коллективный характер получения знания (как обыденного, так и науч­ного) и необходимость в этой связи изучения связей между субъектами познавательной деятельности. Эти связи, во-первых, предполагают ком­муникацию, во-вторых, социально и культурно опосредованы, в-третьих, исторически  изменяются.  Нормы познавательной деятельности  меня­ются  и развиваются  в этом  социально-культурном  процессе.   В  этой связи формулируется  программа социальной эпистемологии  (которая ныне реализуется исследователями во многих странах), предполагающей взаимодействие философского анализа с изучением истории познания в социально-культурном контексте. Задача специалиста в области теории познания выглядит в этой связи не как предписывание познавательных норм, полученных на основании некоторых априорных соображений, а как выявление тех из них, которые реально используются в процессе коллективной познавательной деятельности. Эти нормы меняются, они являются разными в разных сферах познания (например, в обыденном и научном познании, в разных науках), они не всегда в полной мере осознаются теми,  кто их использует,  между разными нормами могут существовать противоречия. Задача философа — выявление и эксплика­ция всех этих отношений, установление логических связей между ними, выявление возможностей их изменения (Мотрошилова, 1969; Bloor, 1983; Юдин, 1984; Scientific Knowledge, 1988). В отечественных исследованиях теории познания под влиянием идей К. Маркса о коллективном и комму­никативном характере познавательной деятельности сложилась успешно работающая школа социально-культурного анализа познания (Ильенков, 1974;  Библер,  1975;  Кузнецова,  1987; Библер,  1991; Лекторский,  1980; Мамчур,  1987; Теория познания,  1991-1995;  Маркова,  1992; Мамарда-швили, 1996; Огурцов, 1998; Рациональность на перепутье, 1999; Степин, 2000; Фролов, Юдин, 1986; Фролов, 1995).

Наконец, нужно назвать и такое направление современной не-фун-даменталистской теории познания, как эволюционная эпистемология — исследование познавательных процессов как момента эволюции живой природы и как ее продукта (К.Лоренц, Г. Фоллмер и др.). В этой связи делаются попытки решения ряда фундаментальных проблем теории по­знания (включая вопросы соответствия познавательных норм и внешней реальности, наличия априорных познавательных структур и др.) на осно­ве данных современной биологии (Лоренц, 1994; Фоллмер, 1998; Кезин, 1994; Меркулов, 1999).

 

3. Отказ от субъекте центризма. Если для классической теории по­знания субъект выступал как некая непосредственная данность, а все остальное вызывало сомнение, то для современной теории познания проблема субъекта является принципиально другой. Познающий субъект понимается в качестве изначально включенного в реальный мир и систему отношений с другими субъектами. Вопрос не в том, как понять познание внешнего мира (или даже доказать его существование) и мира других лю­дей, а как объяснить генезис индивидуального сознания, исходя из этой

(Теория познания (гносеология, эпистемология)                                                          113

данности. В этой связи важные идеи были высказаны выдающимся оте­чественным психологом Л. Выготским, согласно которому внутренний субъективный мир сознания может быть понят как продукт межсубъект­ной деятельности, включающей коммуникацию. Субъективность, таким образом, оказывается культурно-историческим продуктом. Эти идеи были использованы в ряде отечественных разработок проблем теории познания (при таком понимании снимается различие двух современных подходов в разработке теории познания: взаимодействующего с психологией и опи­рающегося на культурно-исторический подход). Они были также подхва­чены и соединены с философским идеями позднего Л. Витгенштейна рядом западных специалистов в области теории познания и философской психологии, предложивших коммуникативный подход к пониманию Я, сознания и познания (Р. Харре и др. (Нагге, 1984; Harre, Gillet, 1994)). Коммуникативный подход к пониманию субъекта, оказавшийся весьма плодотворным, вместе с тем ставит ряд новых для теории познания вопросов: возможно ли познание без Я; не ведет ли коммуникативное взаимодействие исследователя и исследуемого при изучении психических процессов к созданию тех самых явлений, которые изучаются и др.

 

4. Отказ от наукоцентризма. Наука является важнейшим способом познания реальности. Но не единственным. Она принципиально не мо­жет вытеснить, например, обыденное знание. Для того, чтобы понять познание во всем разнообразии его форм и типов, необходимо изучать эти до-научные и вне-научные формы и типы знания. Самое важное при этом то, что научное знание не просто предполагает эти формы, но и взаимодействует с ними. Это было хорошо показано, в частности, при изучении обыденного языка в философии позднего Л. Витгенштейна и его последователей. Например, сама идентификация предметов иссле­дования в научной психологии предполагает обращение к тем явлениям, которые были выделены здравым смыслом и зафиксированы в обыден­ном языке: восприятие, мышление, воля, желание и т. д. То же самое в принципе относится и ко всем другим наукам о человеке: социологии, филологии и др. Подобные идеи развивал и Э. Гуссерль в своих поздних работах, когда он пытался показать, что ряд проблем в современной нау­ке и европейской культуре являются следствием забвения укорененности исходных абстракций научного познания в обыденном «жизненном мире» (Гуссерль, 1994а). Наука не обязана следовать тем разграничениям, кото­рые осуществляет здравый смысл. Но она не может не считаться с ними. В этой связи взаимодействие обыденного и научного знания может быть уподоблено отношениям между разными познавательными традициями, которые взаимно критикуют друг друга и в этой критике взаимно обо­гащаются (сегодня, например, идет острая дискуссия по вопросу о том, насколько нужно учитывать данные «народной психологии», зафикси­рованные в обыденном языке, в когнитивной науке (см.: Порус, 1982; Зотов, 1985; Филатов, 1989; Научные и ненаучные формы мышления, 1996; Касавин, 1998; Касавин, 2000; Фарман, 1999)).

114

 

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

Таким образом, сегодня теория познания оказывается в центре мно­гих наук о человеке, начиная с психологии и кончая биологией и иссле­дованиями истории науки. Возникновение информационного общества делает проблематику получения и ассимиляции знания одной из цен­тральных для культуры в целом. Вместе с тем проблематика и характер теории познания существенно меняются. Находятся новые пути к обсу­ждению традиционных проблем. Появляются вопросы, которых не суще­ствовало для классической теории познания (см. также: Никитин, 1993; Микешина, 1997).

 

Ощущение

Ощущение — предполагаемое рядом философских и психологичес­ких концепций элементарное содержание, лежащее в основе чувственного знания внешнего мира, «кирпичик» для построения восприятия и иных форм чувственности. В качестве примеров данного явления обычно при­водят ощущения цвета, звука, твердого, кислого и т. д. Ощущения ис­толковывались как относящиеся не к предмету в целом, а лишь к его отдельным свойствам, «качествам». В истории философии и психологии ощущения были разделены на относящиеся к свойствам предметов внеш­него человеку мира и относящиеся к конкретным состояниям самого тела человека (последние сигнализируют о движениях и относительном поло­жении разных частей тела и о работе внутренних органов). Вместе с тем ощущения, относящиеся к внешнему миру, делятся по их модальности на зрительные, слуховые, осязательные, обонятельные и вкусовые.

Ощущения были четко выделены в качестве исходной единицы ана­лиза познавательных процессов в философии эмпиризма и сенсуализма XVII-XVIII веках (до этого, например, в античной философии не су­ществовало резкого разделения ощущения и восприятия). Правда, сам термин «ощущение» возник еще позже их четкого выделения — первона­чально философы-эмпирики именовали их то «чувственными идеями», то «простыми идеями», то «впечатлениями» и т. д. Основания, которые были использованы для выделения ощущений, могут быть классифицированы следующим образом.

1.  Восприятие как знание целостных предметов и ситуаций предпо­лагает участие ума. Но любые операции ума, в том числе и относящиеся к созданию восприятия, предполагают материал, над которым ум опери­рует. Таким исходным материалом являются ощущения (Кант, который противостоял эмпиризму вообще, сенсуализму в частности, тем не менее допускал наличие ощущений как исходного материала для деятельно­сти априорных форм чувственности и рассудка, организующих опыт). Поэтому данность, непосредственность являются специфическими харак­теристиками ощущений.  Очень важно,  что при этом имеется в виду осознаваемая данность. Эта данность может пониматься либо как резуль­тат прямого причинного воздействия объективных свойств предметов внешнего мира — Д. Локк, Э. Кондильяк, Б. Рассел и др. (Локк,  1898; Рассел, 1957; Кондильяк, 1982), либо просто как факт сознания безот­носительно к его причине — Д. Беркли, Д. Юм, Э. Мах и др. (Мах, 1908; Юм, 1965; Беркли, 1978).

2.  Именно потому, что восприятие предполагает определенную ак­тивность ума,  оно может вводить в заблуждение,  быть иллюзорным. Однако исходный материал для построения восприятия не может сам

116

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

Ощущение

117

по себе вести к заблуждению. Я могу ошибочно воспринять прямой карандаш, опущенный в стакан с водой, как сломанный, однако са­ми элементарные ощущения, из которых складывается мое восприятие, не могут быть ошибочными. Я могу ошибиться, восприняв холодную воду горячей рукой как теплую, однако тепловые ощущения не могут меня обманывать относительно самих себя. «На самом деле не бывает иллюзий чувств, бывают только ошибки в истолковании данных как знаков вещей, иных, чем они сами» (Рассел, 1957, с. 200). Поэтому абсолютная несо­мненность, неоспоримость является также отличительной характеристикой ощущений (Сагпар, 1928).

3. Как учит научное познание (в частности, классическая механика, которая в XVII—XVIII веках, т. е. в то время, когда было сформулирова­но учение об ощущениях., выступала как парадигма научного познания вообще), сложные образования могут быть поняты как результат вза­имодействия элементарных составляющих. Таким неразложимым далее элементом всех психических процессов вообще и познавательных процес­сов в частности в ряде направлений философии и психологии считались ощущения. Поэтому они понимались как атомарные единицы опыта.

Сформировавшаяся в конце XIX века экспериментальная психоло­гия и прежде всего такой ее раздел, как психофизика, сделала ощущения предметом научного исследования. Изучались зависимость ощущений от действия внешних раздражителей (стимулов). В этой связи были выявлены так называемые пороги чувствительности, характер зависимо­сти ощущений от интенсивности раздражителя (закон Вебера—Фехнера) и целый ряд других фактов.

Однако философский и научный анализ ощущений столкнулся с це­лым рядом принципиальных трудностей.

1.  Оказалось трудным точно очертить тот круг элементарных еди­ниц опыта, которые следует считать ощущениями. Следует ли относить к ощущениям переживания боли, чувства удовольствия и неудовольствия? Существуют ли ощущения пространства и времени? (Если допустить су­ществование ощущений пространства и времени, то оказывается, что их очень трудно выделить, но для последовательного сенсуалиста приходится допускать их существование, как это вынужден признать Э. Мах.)

2.   Мы переживаем каждое ощущение,  поскольку мы можем его выделить в составе нашего опыта, как нечто не только уникальное и не­повторимое, но одновременно и как нечто обобщенное. Так мы ощущаем данное цветовое пятно не только как абсолютно единичное, но и как ин­дивидуальное выражение цветовой универсалии, например, как данный конкретный оттенок красного цвета («красного вообще»). Если выделение общего является результатом деятельности ума, в частности, результатом сопоставления разных индивидуальных случаев, то непонятно,  каким образом ощущения, для которых характерна абсолютная непосредствен­ность (т.е. отсутствие в них составных частей, признаков), могут иметь не только уникальный, но и обобщенный характер.

3. Если одной из важнейших характеристик ощущений является их данность в индивидуальном сознании, то непонятно, как из этих субъек­тивных и индивидуальных элементов может быть построено восприятие, относящееся к предметам внешнего мира, которые существуют неза­висимо от моего сознания и могут быть восприняты не только мной, но и всяким другим человеком. Вообще вопрос об отношении ощу­щений к соответствующим качествам внешнего мира оказался трудным и приводящим к парадоксальным решениям. Ряд философов, в частно­сти, Д. Локк, разделили ощущения на относящиеся к так называемым «первичным качествам», которые реально существуют в самих предметах (ощущения, относящиеся к пространственным свойствам предметов, к их форме, расположению и др.), и к «вторичным качествам», существующим лишь в сознании — при том, что критерии разделения этих качеств не со­всем ясны (и были оспорены Д. Беркли). В XIX веке в связи с открытием того факта, что те или иные ощущения могут вызываться не толь­ко адекватными стимулами (например, зрительное ощущение светом), но и стимулами неадекватными (например, то же зрительное ощущение механическим или электрическим раздражителем), был сформулирован (И. Мюллером) так называемый «закон специфической энергии органов чувств»: качество ощущения зависит не от свойств внешних предме­тов, а от особенностей ощущающей (рецепторной) системы человека. В этой же связи Г. Гельмгольц сформулировал тезис о том, что ощущение относится к качествам внешнего мира как иероглиф к обозначенному им предмету. Для сенсуалистов — феноменалистов (Д. Беркли, Д. Юм, Э. Мах и др.) проблемы отношения ощущения к объективному свойству предмета не существует, но и для них остается камнем преткновения возможность построения из субъективных, индивидуальных ощущений восприятия объективно существующего предмета.

4.  Сам способ соединения ощущений в восприятие тоже был пред­метом дискуссий. Большинство философов и психологов, разделявших позиции сенсуализма, считали таким способом (вслед за Д. Юмом) ассо­циации разного рода. Однако характер этих ассоциаций во многом так и не был прояснен.

5.  Не было ясно и то, следует ли считать ощущение элементарным знанием. Для  большинства философов,   анализировавших ощущения, именно несомненность и безошибочность ощущений выводит их за пре­делы знания. С точки зрения этих философов в ощущениях нет деления на субъект и объект. Поэтому даже если мы предполагаем, что ощущения относятся к каким-то качествам объективных предметов, мы можем сде­лать этот вывод, только выходя за пределы самих ощущений. Вместе с тем в начале XX века возникла концепция (ранние Э. Мур, Б. Рассел и др. (Russell, 1915)), согласно которой ощущение — это акт осознания неко­торого элементарного чувственного содержания (чувственного данного), существующего вне сознания субъекта и вместе с тем не принадлежа­щего миру объективных физических вещей. В этом случае ощущение рассматривается как элементарное знание.

18

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

В философии и психологии XX века возникли направления, поста­вившие под сомнение сам факт существования ощущений как некоторых самостоятельных сущностей.   Было обращено  прежде  всего  внимание на то,   что  в  большинстве  случаев  в  обыденной  жизни  мы  никогда не осознаем наших ощущений, а имеем дело только с восприятием це­лостных предметов и ситуаций. Даже в тех редких случаях, когда мы, как нам кажется,  имеем дело только с ощущениями (теплоты на не­котором участке тела, давления и т.д.), мы в действительности имеем дело не с элементарными фактами нашего сознания, а с получением информации о некоторой объективной ситуации (пусть воспринимаемой очень неопределенно). Конечно, можно попытаться выделить отдельные ощущения в составе восприятия, например, внимательнее всмотреться в оттенки красного цвета помидора (решением задач такого рода неред­ко занимаются художники). Однако, во-первых, эта ситуация является достаточно редкой и не характерной для обычного опыта,  во-вторых, она не объясняет формирования восприятия,  ибо осуществляется уже на основе существующего восприятия,  в-третьих, даже в этом случае не удается выделить ощущение как таковое, ибо красное в данном случае воспринимается как свойство некоторого предмета —  помидора,  т. е. как бы  на фоне целостного восприятия.   В этой связи было отмече­но, что экспериментальное изучение ощущений,  которым занималась психофизика на протяжении ста лет, было возможным только потому, что происходило в искусственных лабораторных условиях, не учитывав­ших ряда важных особенностей нормального, естественного восприятия мира (поэтому результаты психофизики  применимы лишь постольку, поскольку возникает ситуация, близкая к искусственной). Как отметил английский философ Г. Райл, исходивший из идей позднего Л. Витген­штейна, в случае с ощущениями была совершена категориальная ошибка: на мнимые объекты, которыми являются ощущения, были перенесены особенности восприятия: в действительности можно видеть предметы, например, цветы, а не ощущения красного, зеленого, можно слышать шум прибоя, грохот грома, звуки речи и т.д., а не звуковые ощущения громкого,  тихого и т. д.   Поэтому никаких неоспоримых и несомнен­ных единиц опыта (а именно эти качества приписывались ощущениям) не существует (Райл,  2000).  Восприятие не может быть абсолютно не­сомненным, что не мешает ему быть в большинстве случаев достаточно достоверным.

В XX веке возникли психологические направления, которые по-раз­ному пересматривали те философские основания, из которых до этого исходили исследователи ощущения и восприятия. Результаты этого пере­смотра приводили к разным теориям восприятия. Однако в итоге все эти теории по разным соображениям отказывались от понятия ощущения, как оно использовалось в предшествующей философии и психологии. Гештальт-психология формулировала тезис о структурном, целостном ха­рактере восприятия и о невозможности понимания этой целостности как суммы отдельных атомов, «кирпичиков» — ощущений. В экспериментах

Ощущение

119

представителей этого направления было показано, что восприятие может не измениться и в том случае, если меняются некоторые из компонентов целостной системы (если истолковать эти компоненты как ощущения, то получается, что восприятие не определяется входящими в его состав ощущениями). С точки зрения гештальт-психологов непосредственно да­но не ощущение, а целостное восприятие (последнее, таким образом, не предполагает конструктивных операций ума над отдельными ощу­щениями). Согласно концепции, развитой Дж. Гибсоном (Гибсон, 1988), восприятие является активным процессом собирания организмом ин­формации об окружающей среде. В этом процессе отдельные ощущения (так же, как и отдельные образы восприятия) не существуют. Представи­тели когнитивной психологии считают возможным выделять отдельные единицы информации, из которой строится восприятие. Однако эти единицы в большинстве случаев не осознаются и значит, вряд ли могут быть истолкованы в качестве ощущений, как они понимались раньше в философии и психологии.

Таким образом, в силу разных причин понятие ощущения не является употребительным в большинстве направлений современной философии и психологии, ибо поставлены под сомнение те философские посылки, в рамках которых это понятие имело смысл.

Между тем, в отечественной философии советского периода в те­чение длительного времени это понятие играло важную роль. Это было связано с некритически принятыми в ней положениями В. И. Ленина, сформулированными в его работе «Материализм и эмпириокритицизм», о том, что ощущение является единственным источником всех наших знаний, что ощущение — это «субъективный образ объективного мира» (Ленин, 1957, с. 101), что материя как объективная реальность «дана человеку в ощущениях его», что она «фотографируется, отображает­ся нашими ощущениями, существуя независимо от них» (Ленин, 1957, с. 131). Критикуя субъективистский феноменализм Э. Маха, В. И.Ленин противопоставляет ему материалистическое (реалистическое) истолкова­ние ощущений, однако делает это некорректно. Все те, кто признавал и исследовал ощущение, отмечали такие его качества, которые делают невозможным мнение о том, что в ощущениях «дана материя». С этой точки зрения в ощущениях «даны» не материальные предметы (не говоря уже о материи в целом), а лишь отдельные свойства. К тому же, как считает большинство сторонников существования ощущения, в нем нет вообще знания, ибо нет разделения на субъект и объект. Поэтому оно не может быть и «образом» чего бы то ни было. Самое же главное состоит в том, что, критикуя Э. Маха, В. И.Ленин в то же время оказался в за­висимости от главной философской посылки объекта своей критики — его философского сенсуализма, т. е. мнения о том, что все содержание нашего знания может быть выведено из ощущений (Ойзерман, 1994). Нужно сказать, что некоторые отечественные философы, формально не критикуя тезисы В. И. Ленина относительно ощущений, в своих иссле­дованиях фактически дезавуировали их (Э. В. Ильенков, В. А. Лекторский

120

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

и др. (Ильенков, 1960; Лекторский, 1980)). Ряд виднейших отечествен­ных психологов (А. Н. Леонтьев, А. В. Запорожец, В. П. Зинченко и др. (Запорожец, 1967; Леонтьев, 1982)), исследуя проблему восприятия, фак­тически опровергли теорию ощущений как элементарных атомов опыта, в частности в связи с развивавшейся ими критикой рецепторной теории чувственности.

 

Восприятие

Восприятие — чувственное познание, субъективно представляюще­еся непосредственным, предметов (физических вещей, живых существ, людей) и объективных ситуаций (взаимоотношения предметов, движе­ний, событий). Для восприятия характерно специфическое переживание прямого контакта с реальным миром (чувство реальности восприни­маемого). Исторически восприятие отличалось от ощущения, которое характеризует не целостный предмет, а лишь отдельные качества, свой­ства, а также от мышления как сознательного размышления, анализа, как интерпретации, поскольку мышление выступает как опосредован­ная деятельность, а его результаты (абстракции, понятия, идеализации, теоретические объекты, идеи, теории и т.д.) могут и не воспринимать­ся. Восприятие отличается также от наглядных образов представлений, которые, будучи субъективно непосредственно данными, вместе с тем не сопровождаются чувством прямого контакта с реальным миром.

Восприятие интересовало философию как вид знания, занимающий определенное место среди других его видов. Для рационалистов (Декарт, Спиноза и др.) восприятие, которое они четко не отделяли от ощущения, либо вообще не относится к знанию, либо рассматривается как «смутное знание» и уж во всяком случае не может лежать в основе познания. Кон­такт с реальностью, переживаемый в восприятии, является с этой точки зрения мнимым. Для представителей эмпиризма именно в восприятии следует искать обоснование всей системы знания в целом. А поскольку, как показывает опыт, восприятие может вести к заблуждению, порождать иллюзии, необходимо было в составе самого восприятия выделить такие его компоненты, которые являются несомненными и непосредственны­ми. Так, в философии эмпиризма были выделены элементарные «атомы» чувственного познания — ощущения. Восприятие, согласно этой кон­цепции, строится из ощущений на основе законов ассоциации, которые были сформулированы сначала Д. Юмом и Д. Гартли (Юм, 1965), а за­тем изучались в экспериментальной психологии XIX - начала XX века. Восприятие в отличие от ощущения с этой точки зрения предполагает некоторую деятельность ума, но степень активности ума в этом слу­чае минимальна, так как ассоциации между ощущениями не столько обнаруживаются, сколько навязываются самим опытом (Мах, 1908).

Когда в начале XX века были обнаружены (в частности, гештальт-психологией) факты, ставящие под сомнение возможность понимания восприятия как результата простой ассоциации «атомарных» ощущений, в философии эмпиризма была сделана попытка в какой-то степени учесть эти факты и в то же время спасти основную идею эмпиризма: существова­ние несомненного и непосредственно данного чувственного содержания,

122

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

лежащего в основе восприятия и всей системы знания в целом. Так были постулированы так называемые чувственные данные (Д. Мур, Б. Рассел и др. (Russell, 1915)), из которых якобы возникает восприятие. Согласно этой точки зрения, если я, например, воспринимаю помидор, то можно усомниться в том, действительно ли существует предмет моего воспри­ятия (может быть, это лишь подделка под помидор, или его отражение в зеркале, или же просто моя галлюцинация). Но нельзя усомниться в том, что непосредственно моему сознанию дано некоторое красное пятно круглой и отчасти выпуклой формы, выступающее на фоне других цветовых пятен и имеющее некоторую видимую глубину (см. Price, 1932, р. 3). Это и есть так называемые чувственное данное, имеющее довольно парадоксальный характер.

1.  С одной стороны, оно существует вне моего сознания (поэто­му отличается от его непосредственного схватывания в акте сознания). С другой стороны, оно не является физической вещью.

2.  С одной стороны, оно носит сугубо личный характер, с другой, именно из чувственных данных возникает восприятие, имеющее дело с предметами, чувственно доступными всем другим людям.

3. Чувственное данное считается существующим вне моего сознания, вместе с тем оно зависит от состояния и актов сознания. Так, если мы даже сможем выделить некоторое чувственное данное, то его вниматель­ное рассмотрение поможет нам обнаружить такие детали, которых мы не замечали ранее (например, какие-то новые оттенки в цвете, какие-то особенности формы). Но это значит к тому же, что содержание чувствен­но данного не является чем-то несомненным и непосредственным, ибо оно может меняться в зависимости от актов сознания субъекта.

В философском эмпиризме первой половины XX века (неореализм, критический реализм, ранний логический позитивизм) велись большие дискуссии относительно природы чувственных данных и логики построе­ния из них восприятия. При этом использовался аппарат символической логики для демонстрации того, как объект восприятия может быть понят в качестве определенной совокупности, класса или семьи чувственных данных (как актуально присутствующих в чувственном поле сознания, так и возможных). Попытки понимания восприятия на основе чувствен­ных данных не дали никакого результата, ибо в итоге все же пришлось признать, что само выделение чувственных данных и их идентификация возможны только на базе уже существующего восприятия и что постро­ение восприятия из чувственных данных логически невозможно, ибо предполагает использование бесконечного множества последних. Фило­софская критика тезиса о возможности построения восприятия из ощу­щений или чувственных данных была особенно четко дана с позиций поздней философии Л. Витгенштейна Г. Райлом (Райл, 2000) и с позиций феноменологии М. Мерло-Понти (Мерло-Понти, 2000).

В психологии XX века были пересмотрены многие философские предпосылки, лежавшие в основе классического понимания восприятия в философии и психологии. Этот пересмотр шел по следующим линиям.

Восприятие

123

1.  Прежде всего это отказ от понимания восприятия как соединения атомарных чувственных содержаний — ощущений — и интерпретация восприятия как целостного и структурного. Впервые этот подход был сфор­мулирован гештальт-психологами, а впоследствии был принят с теми или иными модификациями и другими направлениями в психологии. В этой связи восприятие понимается не как результат более или менее активной деятельности ума, а как нечто непосредственно данное. Характеристика данности, приписывавшаяся ранее ощущению, считается в рамках дан­ной концепции чертой восприятия. Однако если с классической точки зрения ощущение не только непосредственно, но и несомненно и бе­зошибочно, то с точки зрения гештальт-психологии восприятие, будучи непосредственным, в то же время может приводить к ошибкам, иллюзиям (Вертгеймер, 1980).

2.  Другие направления в исследовании восприятия в противовес ге­штальт-психологии подчеркивали как раз его активный, конструктивный характер. Но эта активность была понята по-новому в сравнении с ее классическим пониманием. Активность субъекта в построении воспри­ятия состоит не просто в констатации ассоциаций (как считала класси­ческая философия и психология), а в решении интеллектуальных задач. При этом интеллект имеет дело не с ощущениями или чувственными данными,  а с сенсорной информацией,  которая не просто перераба­тывается, а организуется в определенные структуры, в частности в те, с которыми имели дело гештальт-психологи. Ж. Пиаже исходит из того, что различие между восприятием и развитым мышлением не имеет прин­ципиального характера, а характеризует лишь разные стадии развития интеллекта. Восприятие с его точки зрения возможно лишь на базе суще­ствования определенного типа интеллектуальных операторных структур (Пиаже, 1969).

Дж. Брунер, Р. Грегори, а вслед за ними другие представители совре­менной когнитивной психологии исходят из того, что процесс воспри­ятия — это процесс категоризации, осмысления воспринятого (Грегори, 1972; Брунер, 1977 а). Это процесс принятия интеллектуального решения, вне которого восприятия не существуют. Это решение, которое не осо­знается (и поэтому субъекту восприятие предстает как что-то непосред­ственно данное), возможно лишь на основе отнесения воспринимаемых предметов к тому или иному классу объектов, к той или иной категории, начиная с таких, как «стол», «стул», «дерево», и кончая категориями пред­мета, движения, причинности и т.д. Некоторые из этих категорий (вы­ступающих в роли перцептивных гипотез, перцептивных эталонов) явля­ются продуктом опыта, другие имеют врожденный, доопытный характер. Дж. Брунер относит к последним время, пространство, движение, тожде­ство, причинность, эквивалентность и др. Вот почему восприятие (и вы­деленные на его основе отдельные чувственные качества предмета) имеет не только индивидуальный, но и «родовой», обобщенный характер, т. е. выступают как представители определенной чувственной универсалии.

124

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

Таким образом, в современной когнитивной психологии происходит в какой-то форме возвращение к тому пониманию опыта, которое фор­мулировал такой критик эмпиризма, как И. Кант. Согласно последнему, опыт предполагает организацию чувственных впечатлений в априорных формах пространства и времени, а также применение априорных катего­рий рассудка (Кант, 1965). Правда, современная когнитивная психология еще дальше Канта отстоит в этом пункте от эмпиризма. Кант все же считал, что, во-первых, априорные формы пространства и времени при­меняются к ощущениям (т. е. допускал существование последних, от чего отказалось большинство представителей современной психологии), во-вторых, различал восприятие и опыт, считая, что первое, в отличие от второго, обязательно предполагает только лишь формы пространства и времени, но не категории рассудка. Иными словами, по Канту воспри­ятие, в отличие от опыта, может и не быть категориальным. Современная когнитивная психология исходит из того, что вне категориального осмы­сления восприятие невозможно.

Ряд современных философов (Н. Хэнсон и др. (Hanson, 1969)) ука­зывает на условность различения осознаваемой и неосознаваемой ин­терпретации (поскольку первая может с течением времени переходить во вторую) и в этой связи на относительность суждения о том, что счи­тать воспринимаемым. Так, согласно Т. Куну, концептуальная парадигма задает стереотип восприятия, поэтому хорошо овладевший ею ученый непосредственно воспринимает некоторые теоретические сущности (на­пример, смотря на показания амперметра, видит не просто движение стрелки прибора, но силу тока в цепи и т.д.). С этой точки зрения смена парадигмы приводит к новому способу восприятия мира (Кун, 1975).

3. Интересная концепция восприятия, которая в то же время наибо­лее радикально порывает с некоторыми фундаментальными установками философской и психологической традиции его изучения, принадлежит известному современному психологу Дж. Гибсону (Гибсон, 1988). По­следний обращает внимание на две особенности понимания восприятия, которые до сих пор разделяли все его исследователи — философы и пси­хологи, в том числе и работавшие в нашем столетии. Это, во-первых, мнение о том, что существует не только процесс восприятия (обычно нами не осознаваемый), но и отдельно данный его результат, продукт, перцепт, образ воспринимаемой реальности. Во-вторых, это тезис о том, что перцепт существует в мире сознания субъекта. Последний каким-то образом соотносит этот образ с реальностью. Философский вопрос о том, как возможно это соотнесение, всегда был камнем преткновения для всех исследователей восприятия. Дж. Гибсон исходит из того, что восприятие — это не некий «идеальный предмет», перцепт, образ, суще­ствующий в субъективном мире воспринимающего, а активный процесс извлечения информации об окружающем мире. Этот процесс, в котором принимают участие все части тела субъекта, включает реальные действия по обследованию воспринимаемого окружения. Извлекаемая информа­ция — в отличие от сенсорных сигналов, которые с точки зрения старых

Восприятие

125

концепций восприятия порождают отдельные ощущения ~ соответству­ет особенностям самого реального мира. Ощущения, которые якобы вызываются отдельными стимулами и которые с точки зрения старой фи­лософии и психологии лежат в основе восприятия, не могут дать знания о мире (что и было признано в так называемом «законе специфических энергий органов чувств» И. Мюллера). Между тем восприятие, понятое как активный процесс извлечения информации, презентует субъекту те качества самого внешнего мира, которые соотносимы с его потребностя­ми и которые выражают разные возможности его деятельности в данной объективной ситуации. Постулированные старой философией и психоло­гией ощущения не могут развиваться, не могут возникать новые их виды. В то же время практика способствует тому, что извлекаемая в восприятии информация становится все более тонкой, совершенной и точной. Учить­ся воспринимать можно всю жизнь. Поэтому с точки зрения Дж. Гибсона восприятие существует не в сознании и даже не в голове (хотя без участия головы и сознания оно невозможно), а в циклическом процес­се взаимодействия извлекающего перцептивную информацию субъекта и воспринимаемого им мира. В рамках своей концепции Дж. Гибсон уточ­няет характеристики воспринимаемого мира. С его точки зрения важно учитывать, что воспринимающий субъект имеет дело не с простран­ством, временем, движением атомов и электронов, которыми занимается современная наука, а с экологическими характеристиками мира, соот­несенными с его потребностями. Поэтому Дж. Гибсон принципиально различает окружающий мир (воспринимаемый субъектом) и физический мир (с которым имеет дело современная наука).

Важные дополнения и вместе с тем поправки к концепции Дж. Гиб­сона сделаны У. Найссером (Найссер, 1981). Последний разделяет многие идеи первого, но вместе с тем считает важным обратить внимание на то, что извлечение информации из окружающего мира происходит по опре­деленному плану. Этот план задается схемами (их можно рассматривать и в качестве когнитивных карт), которые иерархически увязаны друг с дру­гом и отличаются друг от друга по степени общности. Так, например, есть схемы стола, комнаты, дома, улицы, но есть и схема восприни­маемого мною мира в целом. Большинство этих схем приобретается в опыте (поэтому восприятие, направляясь схемой, в то же время влияет на нее, модифицирует ее), но исходные схемы являются врожденными. У. Найссер, таким образом, делает попытку примирить основные идеи Дж. Гибсона с некоторыми идеями современной когнитивной психологии.

4. В ряде важных отношений к концепциям Дж. Гибсона и У. Най-ссера близко истолкование восприятия в исследованиях отечественных психологов за последние 40 лет. Отличительная особенность этих иссле­дований — выявление связи восприятия с деятельностью и действиями субъекта (Леонтьев, 1976). В этой связи была разработана концепция перцептивных действий (В. П. Зинченко ввел понятие продуктивного восприятия), а также специально исследовался процесс формирования перцептивных эталонов (схем) (Вергилес, Зинченко, 1967), при этом

126

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

анализировалось влияние на этот процесс социальных и культурных пра­вил (Запорожец, Венгер, Зинченко, 1967). А. Н. Леонтьев подчеркнул роль амодальной схемы мира («образа мира») как необходимого условия каждого отдельного восприятия и взаимодействие с этой схемой амодаль­ной схемы тела субъекта (Леонтьев, 1979). Таким образом, восприятие внешнего мира предполагает само-восприятие субъекта. Последнее отно­сится не к восприятию внутренних содержаний сознания (как считается, в частности, в феноменологии), а к восприятию тела субъекта и его места по отношению к другим предметам и событиям (Логвиненко, 1985).

Таким образом, в понимании восприятия в большинстве направле­ний современной философии и психологии (при всем отличии разных направлений между собой) существует нечто общее: это истолкование восприятия как вида знания. Это обстоятельство весьма существенно, так как в традиционной философии восприятие, как правило, не рассма­тривалось в качестве знания, а в лучшем случае понималось (философами-эмпириками) как предпосылка и источник последнего. Такое понимание было связано с истолкованием восприятия в качестве более или менее пассивного результата сенсорных данных. Поэтому многие философы считали, что нельзя говорить о ложности или истинности восприятия, ибо последние характеристики могут относиться лишь к претендующим на знание суждениям, восприятие же с этой точки зрения может быть только лишь адекватным или неадекватным, иллюзорным.

Что касается иллюзий восприятия, то с точки зрения традиционного эмпиризма они связаны с переносом сложившихся ассоциаций (восприя­тие с этой точки зрения и есть лишь совокупность ассоциаций отдельных ощущений) в те условия, в которых они уже не действуют. Поэтому для эмпиризма (например, для Э. Маха) нет никаких принципиальных различий между адекватным и неадекватным восприятием, между дей­ствительностью и иллюзией, а лишь различия между привычными и не­привычными ассоциациями. С современной точки зрения иллюзия вос­приятия возникает тогда, когда при извлечении сенсорной информации применяется несоответствующая схема (перцептивная гипотеза), когда искусственно оборван процесс перцептивного обследования. Различие иллюзии и адекватного восприятия в этом случае является принципиаль­ным, хотя мера адекватности может быть весьма различной. В традицион­ной философии степень распространенности иллюзий восприятия была преувеличена (ссылка на эти иллюзии всегда была одним из главных ар­гументов рационализма). Традиционная психология, экспериментально демонстрировавшая наличие таких иллюзий, как будто бы подкрепля­ла это мнение. Как показывают современные исследования, подобные результаты явились следствием изучения восприятия в искусственных ла­бораторных условиях, не принимавших во внимание ряда существенных особенностей реального восприятия. В реальном опыте возникающие ил­люзии быстро себя обнаруживают в качестве таковых и снимаются в ходе последующей деятельности перцептивного обследования.

Восприятие

127

Восприятие, будучи знанием, не может вместе с тем рассматривать­ся в качестве просто «низшей ступени познания», как об говорилось во многих учебниках по философии, изданных в советский период. Ко­нечно, мышление, выходящее за рамки восприятия, может иметь дело с таким содержанием, которое непосредственно не воспринимается (хо­тя, как следует из вышеизложенного, восприятие тоже является видом мыслительной деятельности). Вместе с тем в восприятии сознанию пре-зентировано такое содержание, которое отсутствует в том мышлении, которое не включено в состав восприятия. Восприятие обеспечивает наи­более прямой контакт с окружающим реальным миром и возможность его непосредственного обследования. Наконец, как об этом сказано выше, некоторые абстрактные сущности тоже могут восприниматься в опреде­ленных условиях (Лекторский, 1980).

Представление

129

 

Представление

Представление — наглядный чувственный образ предметов и си­туаций действительности, данный сознанию и в отличие от восприятия сопровождающийся чувством отсутствия того, что представляется. Разли­чают представления памяти и воображения. Наиболее известны визуаль­ные представления. Но существуют также и представления осязательные (играющие особую роль в жизни слепых), слуховые, обонятельные и др. Представления могут относиться к индивидуальному предмету или со­бытию, но могут быть и общими. При этом степень их общности может быть различной.

Философию представления интересовали в двух отношениях.

Во-первых, как яркое выражение специфического внутреннего мира сознания. Считалось, что в отличие от ощущений и восприятий, которые всегда относятся субъектом (может быть, и ошибочно) к внешней ре­альности, представления существуют как особые идеальные образования, обладающие собственным содержанием, которому может что-то соответ­ствовать в действительности, а может и не соответствовать. В любом случае содержание представлений с этой точки зрения непосредственно дано, в нем нельзя усомниться как в факте сознания. В рамках тако­го понимания представления — это что-то вроде картин, размещенных в галерее индивидуального сознания. Субъект имеет непосредственный доступ к этим картинам, может их рассматривать, разглядывать «вну­тренним взором» — это и есть интроспекция. (В философии И. Канта и А. Шопенгауэра представление понимается предельно широко — как включающее все содержание сознания.)

Во-вторых, представления анализировались в философии с точки зрения их роли в получении знания о мире.

Философы-эмпирики (Д. Локк, Д. Беркли, Д. Юм. Э. Кондильяк, Э. Мах и др.) считали, что именно представления обеспечивают возмож­ность мышления. Согласно их взглядам, все содержание знания дано в ощущении и восприятии. Но мышление имеет дело с такими пред­метами, которые выходят за эти рамки. Этот факт можно объяснить, считали они, только учитывая существование представлений, которые есть не что иное, как следы, «копии» прошлых восприятий и которые от­личаются от вызвавших их восприятий только большей расплывчатостью и неустойчивостью. Известно, например, что математика имеет дело с та­кими предметами, которые не только не даны в ощущении и восприятии, но не могут быть также и представлены. Так, например, нельзя предста­вить «треугольник вообще», который не был бы либо разносторонним, либо равносторонним, углы которого не были бы либо косыми, либо

прямыми, либо тупыми и т. д. Однако теоремы геометрии доказывает­ся именно для этого «треугольника вообще». Дж. Беркли видит решение этой проблемы в том, что представление какого-то конкретного треуголь­ника играет роль представителя всех других треугольников. Так понятое представление (содержание которого в этом случае становится значением соответствующего слова) начинает играть роль понятия (Беркли, 1973). Мышление с этой точки зрения есть не что иное, как сравнение и анализ различных восприятий и комбинирование представлений.

Философы-рационалисты (Р.Декарт, Б.Спиноза, Г.Гегель, неокан­тианцы и др.) подчеркивали принципиальное отличие представления от понятия, приводя примеры таких понятий, которые нельзя предста­вить ни в общем, ни в конкретном виде: мнимые числа и бесконечность в математике, понятия истины, блага, красоты и др. Мышление с этой точки зрения не имеет дела с представлением. Экспериментальное изу­чение мышления, предпринятое в начале XX века Вюрцбургской школой в психологии, как будто бы подтвердило это мнение: было выяснено, что многие процессы мышления не сопровождаются никакими наглядными образами.

В XX веке философский и психологический анализ представлений изменил многое в их традиционном понимании.

Л. Витгенштейн, а затем Г. Райл подвергли критике взгляд на пред­ставления как на «картины», находящиеся во внутреннем мире сознания. Во-первых, не ясно, кто может воспринимать эти «картины». В случае обычного восприятия предметов реального мира или даже настоящих кар­тин субъект использует свои органы чувств, доставляющие ему сенсорную информацию. Однако как можно воспринимать «внутренние картины», обитающие только в мире сознания? Какие органы чувств можно исполь­зовать в этом случае? И кому принадлежат эти органы? Во-вторых, очень существенно, что настоящие картины могут рассматриваться. Это рассмо­трение может выявить в них такие детали, которые не были ясны в начале процесса их восприятия. Например, если мы имеем дело с изображением (картиной или фотографией) тигра, то можно пересчитать количество полос на его теле. Однако мы принципиально не можем вглядываться в наши представления, поэтому вопрос о том, сколько полос имеет тело представленного нами тигра, лишен всякого смысла. С этой точки зрения в действительности представлений не существует. То, что переживается нами как представление, на самом деле скрывает другие процессы: осмы­сление прошлых событий, мысли о том, что могло бы быть в случае существования таких-то и таких-то условий (когда мы имеем дело с тем, что в психологии традиционно считалось представлениями воображе­ния). Никакого внутреннего мира сознания как особого не существует. Все психические процессы связаны с ориентацией субъекта в реальном мире и с деятельностью в нем (Райл, 2000). Близкую к этой позицию защищает и Ж.-П. Сартр в своей книге о воображении (Sartre, 1940).

Однако такое понимание представления было поставлено под во­прос фактами, полученными в когнитивной психологии в 70-е гг. нашего

130

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

столетия. Р. Шепард, Л. Купер и др. поставили эксперименты, в которы^ испытуемые для решения некоторой задачи должны были вращать в во­ображении наглядные образы определенных объектов. Было показано, что скорость воображаемого вращения прямо зависит от его характера и сложности (Shepard, Metzler, 1971). Эти факты нельзя понять, считают экспериментаторы, если не допустить, что испытуемые разглядывают «умственным взором» воображаемые предметы, т. е. свои представления. А это значит, что последние все-таки существуют.

В связи с этими фактами, в философской и психологической ли­тературе возникла острая дискуссия (продолжающаяся до настоящего времени) о существовании наглядных представлений и их природе. Ряд теоретиков современной когнитивной науки (Дж. Фодор, С. Косслин и др. (Fodor, 1975)) отстаивают мнение о реальности наглядных представле­ний как самостоятельных образований (хотя мнение о принадлежности представлений миру сознания как особому обычно не принимается). Другие (Д. Деннет, 3. Пылишин и др. (Dennett, 1969; Dennett, 1981 а; Pylishin, 1981)) считают, что то, что субъект переживает как наглядное представление, является некоторой иллюзией сознания. Реальные про­цессы, превратным образом являющиеся субъекту в виде представлений, в действительности есть особого рода осмысление и находятся ближе к дискурсивному описанию (хотя и несловесному), чем к перцептивно­му разглядыванию. Эксперименты Р. Шепарда и Л. Купера могут быть истолкованы как интеллектуальные задачи на осмысление особого рода, в которых быстрота получения решения зависит от сложности задачи.

Оригинальное решение этой проблемы, представляющееся наиболее интересным, дает У. Найссер (Найссер, 1981). С его точки зрения пред­ставления — это ни что иное, как схемы (они же когнитивные карты) сбора перцептивной информации, вычлененные из перцептивного цикла воспринимающим для использования их в других целях (см. восприятие). Схема, действительно, не является «умственной картиной» в мире со­знания, ее нельзя разглядывать, в отличие от объекта восприятия. Ее роль состоит в том, что она является планом, направляющим собирание информации о реальном мире. В то же время она связана с процессом вос­приятия, ибо есть ни что иное, как перцептивное предвосхищение (в том числе и предвосхищение восприятия того, что было бы дано в нашем опыте, если бы были выполнены такие-то и такие-то условия — в случае представлений воображения). Однако представление не есть просто блед­ная «копия», отпечаток предшествующих восприятий, как это считал ста­рый философский эмпиризм. Дело тут в том, что, во-первых, восприятие по У. Найссеру (он разделяет в этом пункте позицию Дж. Гибсона) не есть некий образ, идеальный предмет, который может оставлять «следы», а сам процесс собирания перцептивной информации, во-вторых, перцептивные схемы, т. е. представления, будучи в основном результатом эмпирического опыта, в то же время частично являются врожденными, т. е. доопытны-ми. Степень наглядной переживаемости этих схем весьма различна. Одно дело — перцептивная схема (т. е. представление) конкретного человека

Представление

131

или прошлого события. Другое дело — амодальная схема мира, лежащая в основе всех иных перцептивных схем. Очень трудно считать наглядными осязательные представления. Однако истолкование их как перцептивных схем или когнитивных карт дает ключ к их пониманию.

Современный философский и психологический анализ представле­ния приводит к следующим выводам:

1. Представление не может быть противопоставлено мышлению, хо­тя и не в том смысле, который имел в виду философский эмпиризм. Мышление может осуществляться и без участия представлений. Однако представление так или иначе предполагает мыслительную деятельность, в которую оно включено как перцептивная схема и как способ решения определенных задач на осмысление (Арнхейм, 1981). Поэтому распро­страненная в течение долгого времени в отечественной учебной философ­ской литературе формула о том, что представление (наряду с ощущением и восприятием) относятся к низшей, чувственной ступени познания, про­тивопоставляемой мышлению, совершенно неосновательна. Конечно, с одной стороны, многие мыслительные задачи не могут быть решены при опоре на представление. С другой стороны, некоторые из них могут быть решены только при помощи представлений.

2. Представления — не наглядные «картины», существующие во вну­треннем мире сознания и разглядываемые «умственным взором», а формы готовности к активной познавательной деятельности в внешнем мире. Их содержание не есть нечто лишь им внутренне присущее, а совпада­ет с предполагаемыми характеристиками предметов и событий реаль­ного мира.

5*

 

Опыт

Опыт — такое знание, которое непосредственно дано сознанию субъекта и сопровождается чувством прямого контакта с познаваемой реальностью — будет ли это реальность внешних субъекту предметов и ситуаций (восприятие) или же реальность состояний самого созна­ния (представления, воспоминания, переживания и т.д.). Большинство философов сближали опыт с чувственным знанием.

Проблема опыта обсуждалась в философии прежде всего в связи с во­просом об обосновании знания. Для рационалистов опыт не может быть ни полноценным знанием, ни его источником, а лишь в лучшем случае поводом для деятельности мышления. Зато для эмпириков знание может быть лишь опытным. При этом для последних важно выделить подлин­ный, настоящий, «чистый» опыт и отделить его от того, что только кажет­ся непосредственно данным, но не является таковым на деле. Ибо с этой точки зрения только непосредственно данное содержание знания может быть несомненным и самодостоверным и поэтому служить основанием всей системы знания. Согласно этой концепции, знание, кажущееся вне-опытным (априорным), на самом деле является либо сложным продуктом опыта (логика и математика в понимании Д. С. Милля), либо вообще не является знанием в точном смысле слова, а лишь экспликацией некото­рых особенностей языка (логика и математика как системы аналитических высказываний в концепции логических позитивистов), либо бессмыслен­ным псевдо-знанием (метафизика в понимании всех эмпириков). Однако все попытки выделить абсолютно непосредственное содержание знания в виде опыта (ощущения сенсуалистов, «чувственные данные» англий­ских и американских неореалистов в начале XX века, «протокольные предложения» логических позитивистов) не увенчались успехом.

Существуют еще две влиятельные философские концепции, которые не являются эмпиристскими, но в которых тем не менее проблема опыта является одной из центральных.

Прежде всего — это философская система Канта. Для последнего зна­ние совпадает с опытом (Кант, 1965). Мысленные образования, предмет которых не может быть включен в систему опыта, в частности идеи Бога, трансцендентального Я, мира в целом, не могут претендовать на знание (хотя эти идеи и играют важную роль в познании и нравственной дея­тельности). Вместе с тем понимание опыта у Канта весьма отлично от эм-пиристского. Во-первых, опыт возможен лишь в результате применения априорных (вне-опытных) форм организации чувственного материала. Во-вторых, Кант подчеркивает взаимосвязь и вместе с тем несводимость друг к другу двух типов опыта: внешнего и внутреннего. Внешний опыт

Опыт

133

(относящийся к физическим телам и связанным с ними событиям) пред­полагает организацию ощущений априорными формами пространства и времени и априорными категориями рассудка. При этом Кант отличает восприятие от опыта. Для первого достаточно априорных форм простран­ства и времени. Опыт же возможен лишь на основе применение также и категорий. Внутренний опыт (относящийся к событиям во внутреннем мире сознания субъекта) осуществляется на основе априорной формы вре­мени и определенных априорных категорий рассудка. В-третьих, по Канту возможен своеобразный «априорный опыт», когда в виде «чувственной данности» выступают сами априорные формы созерцания: пространство и время. Это имеет место, как он считает, в чистой математике.

Трансцендентальная феноменология Э. Гуссерля допускает не только чувственное, но и в нечувственное созерцание (восприятие) (Гуссерль, 1999). Кроме обычного опыта, считает Гуссерль, существует также и опыт необычный, совпадающий с трансцендентальной рефлексией. Это — со­зерцание «чистым сознанием» своих собственных априорных сущностных структур. Поэтому возможны «категориальное восприятие», «созерцание сущности» (вещи бессмысленные с точки зрения Канта). Трансценден­тальный субъект может созерцать и самого себя и тем самым иметь о себе знание. Такого рода опыт, по Гуссерлю, лежит в основе всего познания и всей культуры. Мышление имеет смысл лишь в той мере, в какой оно обслуживает так понятый опыт.

Обсуждение проблемы опыта в истории философии, а также в совре­менной литературе по теории познания, философии науки и когнитивной науке, как представляется, позволяет сделать следующие выводы.

1.   Невозможно выделить совершенно непосредственное и абсолютно достоверное знание, отождествляемое с опытом — понимается ли это зна­ние в духе эмпиризма как элементарные чувственные единицы или в духе феноменологии как самоочевидные феномены. То, что кажется созна­нию непосредственно данным, всегда является продуктом активной дея­тельности субъекта, предполагающей использование определенных схем и эталонов (некоторые из них могут быть врожденными), языка, катего­рий культуры, а в науке также и теоретического языка (см. восприятие).

2.   Мышление и опыт взаимодействуют. С одной стороны, резуль­таты мыслительной деятельности так или иначе используются на опыте и в этом процессе подвергаются испытанию на пригодность (хотя способы определения этой пригодности могут быть весьма сложными). С другой стороны, сам опыт критикуется, меняется и переосмысливается на основе прогресса мышления. Поэтому опыт является категорией исторической.

3.   В этой связи можно различать разные типы опыта. Это обыденный опыт, фиксирующий в обыденном языке и в правилах «здравого смысла» результаты повседневной житейской практики. Это применяемое в науке (прежде всего в описательных науках) систематическое наблюдение. Осо­бой разновидностью последнего является самонаблюдение (интроспек­ция), бывшее основным методом эмпирической психологии XIX и начала

134

Часть II. Проблемы и принципы эпистемологии

XX века. От обычного опыта следует отличать такую специфическую раз­новидность опыта как научный эксперимент, предполагающий не просто фиксацию естественно данного порядка вещей, а создание определенных искусственных ситуаций, позволяющих изучать явления «в чистом виде». Античная наука была основана на обычном опыте. Естественная наука Нового Времени положила в основу знания эксперимент.

4.   Нет резкой границы между опытными и вне-опытными науками. Любой опыт предполагает вне-опытные компоненты. С другой стороны, и в таких вне-опытных науках, как математика, имеют место догадки, гипотезы, отказ от того, что казалось абсолютно несомненным. Различие синтетических и аналитических высказываний,  как показал У. Куайн, относительно.   Есть  целый  ряд дисциплин,   предмет которых  не дан в опыте, но которые тем не менее не являются априорными, а имеют дело  с  эмпирически существующими текстами   (история,   филология, культурология, философия).

5.   Есть большие сомнения в возможности выделения «внутреннего опыта» в качестве самостоятельного. Если обычный («внешний») опыт предполагает воздействие внешнего предмета на органы чувств субъ­екта, то непонятно, какие органы чувств может использовать субъект, испытывающий свой «внутренний опыт». И кто этот субъект? То, что представляется объектами «внутреннего опыта», на самом деле являются элементами или звеньями ориентации во внешнем мире (когнитивны­ми схемами, дискурсивными или полудискурсивными образованиями; см. Представление, Я).

 

Сенсуализм

Сенсуализм (от лат. sensus — чувство, ощущение) — теоретико-познавательная позиция, согласно которой ощущения являются един­ственным источником и основанием знания.

Наиболее развитую форму сенсуализм получил в философии Нового Времени, и в течение длительного периода был главной формой эмпи­ризма. Однако последовательное осуществление сенсуалистской позиции оказалось непростой задачей. Так Дж. Локк, один из главных представи­телей сенсуализма, давший с этих позиций критику рационалистического учения о врожденных идеях, признавал наряду с ощущениями также и второй источник знаний — рефлексию, внутренний опыт разума о соб­ственной деятельности (Локк, 1898). Такой сенсуалист, как Дж. Беркли, считал несомненным существование множества душ, воспринимающих ощущения и несводимых к последним (Беркли, 1978). Гораздо последо­вательнее сенсуализм Д. Юма, который и само Я попытался свести к со­вокупности ощущений (Юм, 1965). Одним из наиболее систематических выразителей сенсуализма был Э. Кондильяк. В своем «Трактате об ощу­щениях» он предпринял попытку вывести из ощущений все содержание знания и всю психическую жизнь. Так, восприятия по Кондильяку — это ассоциации ощущений (здесь он использует идеи Д. Юма), представле­ния — след от ощущений, чувства удовольствия и неудовольствия тоже производны от них, то же он пытался проделать с мышлением, эмоциями и т.д. (Кондильяк, 1982). Сенсуалистской является теоретико-познава­тельная концепция Э. Маха, и она же ярко демонстрирует невозможность осуществления программы сенсуализма, в частности, тогда, когда Мах пытается представить волю как комбинацию ощущений и представлений (последние — сохраняемый в памяти след от предыдущих ощущений) или же найти ощущения пространства (Мах, 1908).

Сенсуализм потерпел крушение уже в попытке интерпретировать восприятие как комбинацию ощущений (см об этом в соответствующих статьях). Тем более ему не удалось свести к ощущениям все содержание знания в целом. Это стало ясно уже в начале XX века, когда сенсу­ализм был сменен другими видами философского эмпиризма. Между тем, в отечественной философской литературе в течение длительного периода официально признанной была позиция сенсуализма, как резуль­тат некритического отношения к положениям В. И. Ленина в его книге «Материализм и эмпириокритицизм» (хотя в реальной практике исследо­ваний ряд философов по существу не придерживались этой точки зрения) (Ленин, 1957). Критикуя феноменализм Э. Маха с точки зрения матери­ализма (реализма), В.И.Ленин оказался в зависимости от сенсуализма критикуемого им автора (Ойзерман, 1994).

 

Эмпиризм

Эмпиризм (от греч. e^cpia — опыт) — теоретико-познавательная позиция, согласно которой источником и обоснованием всех знаний является чувственный опыт.

Первая и исторически наиболее распространенная форма эмпириз­ма — сенсуализм. Когда в начале XX века выявилась невозможность осуществления сенсуалистской программы, на смену ему пришли другие формы эмпиризма. Сначала это была попытка интерпретировать воспри­ятие, а вслед за ним знание вообще, в понятиях «чувственных данных» (см. восприятие). Когда и эта программа оказалась неосуществимой, опыт был понят в философии логического эмпиризма как совокупность протокольных предложений, использующих «вещный язык», с помощью которого в пространстве и времени описываются непосредственно данные события, относящиеся к физическим вещам. К этому опыту логический эмпиризм пытался сложным путем свести все знание.

Все виды эмпиризма стремятся показать, что знание, кажущееся вне-опытным, является либо сложным продуктом опыта (логика, математи­ка для Д. С. Милля), либо не знанием, а совокупностью аналитических утверждений, эксплицирующих некоторые особенности языка (логика, математика для логического эмпиризма), либо бессмыслицей (философ­ская метафизика для всех представителей эмпиризма).

К середине XX века выявилась невозможность осуществления про­граммы эмпиризма в любой его форме. Во-первых, было показано, что нельзя обосновать чисто опытным путем лежащие в основе науч­ного исследования постулаты научного вывода, о чем писал Б. Рассел (в частности, правила индукции, постулат независимых причинных ли­ний, постулат аналогии и др.) (Рассел, 1957). Во-вторых, после работ У. Куайна стало ясно, что разделение синтетических (опытных) и анали­тических (вне-опытных) высказываний условно и относительно (Quine, 1951). Опыт не может быть «данным», а всегда нагружен интерпрета­цией. В случае научного знания — это теоретическая интерпретация эмпирических высказываний. В-третьих, в рамках современной когни­тивной психологии было показано, что врожденные перцептивные эта­лоны и когнитивные карты играют важную роль в процессе чувственного восприятия.