Б. И. Пружинин

АГНОСТИЦИЗМ (от греч. άγνωστος— непознавае­мый) — философская концепция, согласно которой мы ни­чего не можем знать о Боге и вообще о любых предельных и абсолютных основаниях реальности, поскольку непозна­ваемо то, знание о чем в принципе не может быть убеди­тельно подтверждено свидетельствами опытной науки. Идеи агностицизма получили широкое распространение  19 в. среди английских естествоиспытателей.

Термин "агностицизм" был предложен в 1869 Т. Гексли в одном из его публичных выступлении для обозначения позиции ученого-естествоиспытателя религиозно-философских дискуссиях того времени. Гексли рассматривал агностицизм в качестве альтернативы тем, кто полагал, что в объективную истинность ряда утверждений следует верить даже в отсутствии логически удовлетворительных свидетельств опыта. Сам Гексли всегда акцентировал гно­сеологический смысл агностицизма, подчеркивая, что речь идет не о доктрине, а о методе, позволяющем ограничить претензии на знание со стороны тех, кто желает знать о мире больше, чем в принципе могут подтвердить сви­детельства опыта. Однако мировоззренческий аспект агно­стицизма неизменно выступал на передний план прак­тически во всех реальных контекстах обсуждения этой концепции. И именно в качестве мировоззренческой кон­цепции агностицизм становился объектом резкой и далеко не всегда корректной критики со стороны как религиозных кругов (до сих пор ему приписывают атеизм), так и наи­более последовательных материалистических направлений (отождествляющих агностицизм с субъективным идеали­змом).

В своей аргументации агностицизм в целом следует гно­сеологическим идеям Д. Юма и И. Канта, но выстраивает эти идеи особым образом. Заметную роль в формировании агностических взглядов среди английских философов и ученых сыграл критический разбор У. Гамильтоном (1829) рассуждений В. Кузена о познаваемости природы Бога (аргументацию Гамильтона, напр., практически полностъю воспроизвел Г. Спенсер). Гамильтон, исходя из идей Канта, утверждал, что наш опыт, лежащий в основа­ний знания, ограничивается лишь причинно обусловленными сущностями, знание же, выходящее за пределы опы­та, становится антиномичным. При этом он придавал этим идеям конкретную методологическую направленность: он утверждал, напр., что при попытке получить знание об абсолютных и безусловных, т. е. ничем не обусловленных, конечных основаниях реальности возникают альтернатив­ные, несовместимые описания и пр. Благодаря таким фор­мулировкам представление о границах познания оказыва­лось соотносимым с повседневной практикой естествоис­пытателей и приобретало вид конкретной, интуитивно очевидной для них констатации пределов познания как пределов эффективности опытной науки. Эта конкретная констатация собственно и выражает гносеологическую суть агностицизма - с помощью доступных опытной науке средств мы ничего не можем утверждать о tom, что полага­ется абсолютным и безусловным.

Т. о., агностицизм лишь в самом общем смысле принад­лежит к традиции философского скептицизма, критически оценивавшего возможности познания на основании ана­лиза внутренних несообразностей познавательной деятель­ности. Специфика агностицизма связана как раз с более или менее четкой идентификацией сферы вполне успеш­ной познавательной деятельности. Такая идентификация, конечно, ограничивает познание, но зато гарантирует, как казалось, внутреннюю гармонизацию познавательного процесса и обоснованность его результатов. Несообраз­ности в познании возникают лишь тогда, когда познание выходит за границы вполне определенной, вызывающей бесспорное доверие сферы познавательной деятельности, и лишь в этом пункте агностицизм кладет границы позна­нию. Границы знания постоянно расширяются, подчерки­вал Гексли, хотя за пределами человеческих познаватель­ных способностей всегда остаются вопросы, относительно которых наука в принципе не может доставить надежных свидетельств опыта—это вопросы, касающиеся Бога и всякого рода метафизических реалий. Специфика агно­стицизма, стало быть, состоит в том, что он пытается использовать скептицизм лишь для того, чтобы ограничить неуемные претензии на знание и таким образом обеспе­чить своеобразную демаркацию интересов. Агностицизм, напр., отказывает религиозным представлениям в статусе опытного знания и соответственно призывает ученых именно в качестве ученых не участвовать в решении рели­гиозных проблем. Однако в основе такого баланса лежит очевидная концептуальная непоследовательность, ставшая в дальнейшем основным пунктом жесткой критики агностицизма.

Агностицизм выражает позицию ученого как ученого, но при этом вне сферы его критики оказывается сама наука. Агностицизм просто не обсуждает соответствующую проб­лематику, ссылаясь иногда на практическую эффектив­ность опытного естествознания, иногда на здравый смысл. С близких позиций, но более последовательно эта тема была позднее представлена в позитивистской философии: метафизическим, т. е. не имеющим эмпирически осмысленного решения, в ней объявляется и сам общий вопрос о познаваемости чего-либо (А. Айер), при этом позити­визм сместил внимание с вопроса «Что мы не можем знать?» на вопрос «Что есть научное знание?», решаемый средствами специального исследования науки. Но тем самым позитивизм фактически проблематизирует дея­тельность ученых, и агностицизм, лишенный очевидных оснований, перестает существовать как особая философ­ская позиция, он как бы растворился в позитивистских программах реконструкции науки, демаркации науки и метафизики и т. д. Эти программы оказались нере­ализуемыми и позднее - в рамках постпозитивизма соответствующая тематика вообще свелась к традиционному скептицизму.

Самым решительным оппонентом агностицизма является марксистская гносеология. Однако в марксистской крити­ке агностицизма следует различать два плана. Прежде все­го это весьма эффективная критика узости концептуаль­ных оснований агностицизма, связанная с марксистской трактовкой познания как момента общественно-исторической практики. Марксизм предполагает развернутую оценку возможностей познания, основания которой выходят за рамки внутринаучной деятельности, и критикует агностицизм за узость его мировоззренческих горизонтов, за от­сутствие историзма в оценке возможностей научного поз­нания, за сведение познания только к научному познанию, а науки - к опытному естествознанию и пр. При всей своей жесткости такого рода критика не исключает эле­мент конструктивности, «позитивного снятия» агностицизма. Иным образом развертывается марксистская критика агностицизма, когда речь фактически идет не о познавае­мости мира как таковой, не о том, в каких формах позна­ние реализуется в конкретных познавательных практиках, а о признании материальности мира; агностицизм упрека­ют в том, что он, ограничивая познание сферой опыта (миром явлений) и отрицая познаваемость того, что лежит в основе опыта (материи, вещи в себе), встает на позиции субъективного идеализма. Но этот упрек предполагает столь расширительное понимание познания, что оно во всяком случае теряет из виду конкретные познавательные практики, и в частности те, на которых фактически основывается агностицизм. Для такого рода критики нет различий между Юмом и Кантом, между Кантом и Гексли, важно лишь, что все они принципиально отгораживают «явление» от того, что является, ощущение от ощуща­емого. При этом объектом жесткой, идеологизированной критики оказывается не исторический агностицизм, а скептицизм вообще (как это имеет место в работах В.И. Ленина).

Элементы агностицизма присутствовали во многих сциентистски ориентированных философских доктринах 1-й пол ; 20 в. - от прагматизма до критического реализма. В новейших течениях философии науки термин «агностицизм» употребляется, как правило, в историко-философ­ских контекстах.

Лит.: Хим Т. И. Современные теории познания. М, 1965; Huxley Th. H. Collected Essays, vol. V. L., 1909.