ep-1.jpg
В ЭТО ИЗДАНИЕ входят две работы, написанные на русском и английском языках. Их объединяет проблематика и методологический подход, но эти тексты не являются идентичными и не находятся в отношениях оригинала—перевода. Скорее они дополняют друг друга и являют пример той стереотекстуальности, о которой говорится в английской части издания.
1. ПАРАДОКС ГУМАНИТАРНЫХ НАУК
И ЕГО КОНСТРУКТИВНОЕ РЕШЕНИЕ
Гуманитарные науки — это область самопознания человека и человечества. Парадокс самореференции стоит в центре гуманитарных наук, определяя сложное соотношение их гуманитарное™ и научности. Именно с человеком, единственным говорящим из всех существ, в бытие приходит нечто несказуемое - сам человек. Вот что пишет о парадоксе самореференции американский философ, математик, один из основателей когнитивис-тики Даглас Хофштадтер:
...Как только возможность представлять собственную структуру достигает некоей критической точки, то пиши пропало - это гарантия того, что вы никогда не сможете представить себя полностью. Теорема Геделя о неполноте, Теорема Черча о неразрешимости, Теорема остановки Тюринга, Теорема Тарского об истине — все они чем-то напоминают старинные сказки, предупреждающие читателя о том, что "поиск самопознания — это путешествие, которое... обречено быть неполным, не может быть изображено ни на каких картах, никогда не остановится и не сможет быть описано1.
Гуманитарные науки строятся вокруг этого парадокса: они изучают самого изучающего, они именуют именующего, и именно поэтому в их центре находится разрыв самого дискурса, слепое пятно, в которое попадает обращенный на себя взгляд. По словам Мишеля Фуко, "...это и тень, отбрасываемая человеком, вступающим в область познания, это и слепое пятно, вокруг которого
только и можно строить познание... Человек построил свой образ в промежутках между фрагментами языка"2. Как ни странно, именно человек являет собой главный пробел во всем комплексе гуманитарных наук. Поле гу-манитарности состоит из размывов и зияний ускользающей от себя рефлексивности. Непостижимость человека для себя, несводимость к себе образует трещину в основании гуманитарных наук. Именнно то, что делает возможными гуманитарные науки, — человеческая способность самосознания и самоописания - ставит под сомнение их научность. Взаимообратимость субъекта и объекта придает всему проекту гуманитарных наук шаткость, колебательность, подрывает их объективно-научные основания.
Эта проблематичность гуманитарного знания как самопознания отозвалась во всей системе научного знания XX в., потрясая основания и самых методологически устойчивых дисциплин — от математики и логики до кибернетики и информатики. Именно на сцене гумани-стики разыгрывается трагикомедия homo sapiens, который с античных времен был призван к главной цели — "познай самого себя", а в XX в. уперся в методологический тупик невозможности самопознания. Не противоречит ли гуманитарность самому представлению о научности как объективном познании, коль скоро познающему не дано полностью объективировать себя самого? Не оксюморон ли само выражение "гуманитарные науки", чей объект гротескно совпадает и не может совпасть с их субъектом? Нет исхода из этих "странных петель" саморефлексии, нет ответа на вопрос о самой возможности гуманитарных наук. Но "сама возможность их постановки есть уже ворота мысли будущего"3. Так заканчивает М. Фуко свою "археологию гуманитарных наук", — и с этих же обнадеживающих сомнений может начаться их футурология. Наш подход точнее было бы назвать не футурологией, а футуроскопией. Футурология, популярная дисциплина 1960-1970-х годов, пыталась предсказать будущее, выстроить его в линейной перспективе растущих тенденций, тогда как футуроско-пия обозревает разные варианты и горизонты будущего без попытки подчинить их единой логике развития. Это
своего рода ландшафтное видение будущего как множества веерообразно расходящихся и не заслоняющих друг друга будущностей.
Неспособность гуманистики настичь свой ускользающий субъект-объект — обратная сторона ее конструктивной задачи: строить новые знаки, понятия, образы человека. Только так может быть разрешен парадокс самореференции: снимать свое знание о себе в бытийном росте самого познающего. Человековедение неотделимо от человекотворчества. Субъект человековедения потому и не может быть полностью объективирован, что находится в процессе становления, и каждый акт самоописания есть и событие его самопостроения. Когда общество, или университетское начальство, или коллеги-естественники просят гуманитариев предъявить продукты их деятельности, поневоле напрашивается указательный жест: вы, я, мы... И, конечно, студенты — мыслящее человечество в следующем поколении. О чем бы ни писались гуманитарные сочинения: об эстетике итальянского Возрождения или об эпических сказаниях Древней Индии, о взаимовлиянии романских и германских языков или о кантовской философии времени и пространства, — всюду перед нами предстает образ иного человека, иного разума. Мы сопоставляем его и себя, различаем и находим общее, а значит, становимся более самими собой и одновременно — более человечными.
Гуманитарные дисциплины являются таковыми не потому, что они вообще изучают человека и его разнообразные проявления. Физиология, анатомия, медицина, экономика, социология, политология, социально-экономическая история тоже изучают человека, устройство его тела, продукты его деятельности, способы его общественной организации. Но эти науки являются не гуманитарными, а естественными или общественными. Гу-манитарность свойственна именно таким дисциплинам, где человек менее всего может опредметить себя как эмпирическую данность, как индивидуальное или социальное тело. Гуманитарность — в тех процессах мышления, творчества, высказывания, межличностных отношений, где человек менее всего определим и завершим. Гуманитарные науки заняты демистификацией не толь-
ко собственной научности, но и тех форм научности, на которые претендуют физическое, физиологическое, экономическое знания о человеке. Критическая сторона гуманитарности -денатурализация идеполитизация человека, разоблачение того, что естественным и общественным наукам представляется твердым, позитивным основанием объективности. Конструктивная сторона гуманитарности - это построение новых знаков, означаемым которых становится сам гуманитарный субъект, человек, не столько открывающий нечто в мире объектов, сколько производящий собственную субъективность методами самоназначения и самообозначения.
Эта конструктивная сторона гуманистики сегодня все больше затребована точными и естественными науками. На протяжении всего XX в. гуманистика испытывала комплекс неполноценности перед математикой, физикой, биологией. Но по мере того как новейшие технологии, исходя из естественно-научных и математических данных, пытаются приблизиться к созданию искусственной жизни и разума, они все более вступают на гуманитарную территорию. Как теперь выясняется, именно то, что делает гуманистику не вполне научной -обратимость ее субъекта-объекта, семантическая размытость и даже метафоричность ее языка — составляет высший интерес точных дисциплин, ту вершину самосознающей и самоорганизующейся жизни, к которой они стремятся.
Не случайно с 1970—1980-х годов все больше ведущих ученых-естественников обращаются к гуманиста-ке, прежде всего к проблемам сознания, творчества, интуиции, свободной воли, к лингвистическим, этическим и даже теологическим проблемам. Причем именно в качестве ученых, ищущих объяснения тем проблемам мироустройства, с которыми они профессионально сталкиваются в своих дисциплинах (в основном физико-математических). Дэвид Бом, Джон Бэрроу, Фримэн Дайсон, Пол Дэвис, Роджер Пенроуз, Фрэнк Типлер, Джон Уилер... По мере того как физика пытается соединить все известные ей аспекты мироздания, в частности теорию относительности и квантовую механику, в теорию всего, выясняется, что главным недостающим зве-
8
ном в этой "великой цепи бытия" может оказаться именно человеческое сознание, в котором преломляются все грани микро- и макровселенной. Физическую картину мира невозможно достроить изнутри самой физики, в этой головоломке не хватает именно гуманитарного кусочка. Так, Джон Уилер, Фрэнк Типлер и Джон Бэрроу разработали известный "антропный принцип", согласно которому физические параметры вселенной таковы, чтобы сделать возможным присутствие в ней сознающего ее человека. Джон Экклс (Нобелевский лауреат 1963 г. по физиологии и медицине) и Роджер Пен-роуз (один из крупнейших современных физиков) выступили, независимо друг от друга, с квантовой теорией сознания, которая находит место для свободы воли и творческих задатков мысли в странном поведении квантов на уровне мозговых клеток, нейронов и межнейронных синапсов.
Обращение к гуманистической проблематике обусловлено еще и тем, что некоторые естественные науки отчасти исчерпали свой ресурс экспериментальных исследований и не имеют эмпирических данных, чтобы подтвердить или опровергнуть интереснейшие гипотезы, возникающие на кончике пера. Наука упирается в предел человеческой способности мыслить и описывать вселенную — или измышлять и воображать ее. Симптоматично название нашумевшей книги Джона Хоргана "Конец науки: Перед лицом пределов знания в сумерках века науки". Книга вобрала в себя интервью с крупнейшими учеными в десяти дисциплинах, от физики и космологии до теории хаоса и эволюционной биологии, и отражает их в основном пессимистический взгляд на возможность объективной, позитивной науки. Хорган называет современную науку, пережившую свой конец, "иронической" и сравнивает ее с литературной критикой, где высказываются и оспариваются разные интересные мнения, которые никак не ведут в направлении объективной истины4. Зато они ведут в направлении человеческого субъекта и прокладывают новые пути его саморефлексии.
Росту научного престижа и влияния гуманистики способствовала и антипозитивистская философия на-
уки, манифестом которой стала книга Томаса Куна "Структура научных революций" (1962). Хотя Т. Кун рассматривал парадигмальные сдвиги только в естественных науках, сам механизм таких сдвигов получает у него, в сущности, гуманитарное объяснение — как изменение взгляда научного сообщества на изучаемые явления. На множестве примеров Т. Кун показывает, что к научным революциям ведет не открытие новых фактов и даже не новая интерпретация имеющихся фактов, а внезапное изменение взгляда на мир, которое он сравнивает с эффектом переключения зрительного гешталь-та5. Взгляд ученого, если проследить его до конца, ведет опять-таки от видимого к видящему Еще более радикальные выводы из куновской концепции были сделаны методологией науки конца XX в., где начинает преобладать конструктивизм, т. е. представление о научных теориях и понятиях как о культурных конструктах, содержание которых задается человеческим субъектом. Поворот к гуманитарной проблематике, таким образом, определяется всем ходом развития науки XX в. в ее отталкивании от позитивизма.
По сути все дисциплины, от которых зависит будущее цивилизации, включая математику, кибернетику, информатику, когнитивистику, семиотику, нейропсихологию, теорию и практику построения искусственного интеллекта, — все они оказываются заложниками специфически гуманитарной проблемы. Именно гумани-тарность является средоточием не только человеческой саморефлексии, но и вообще саморефлексивной способности разума, кому бы он ни принадлежал - богу, человеку или машине. Гуманитариям нечего жаловаться на периферийность своих занятий в технизированном укладе XXI в. Высшая техника, способная вычислять и мыслить, не может состояться без саморефлексии, без обучения ремеслу "быть самим собой", "познавать себя", "говорить о себе". В этом смысле гуманистика находится на переднем плане всех прорывов кибер-, ней-ро- и биотехнологий в будущее.
И если гуманистике есть чему завидовать в естественных и точных дисциплинах, то прежде всего дерзости воображения. Как ни странно, современная наука, в
10
том числе и физика, и биология, теоретически более раскованны, более открыты фантазиям о будущем, чем гуманитарные науки, большей частью обращенные в прошлое и сосредоточенные на анализе текстов. Если Ф. Бэкон у истока Нового времени провозгласил "Знание — сила", то А. Эйнштейн так перелагает этот девиз для современной науки: "Воображение важнее знания"6.
2. ПРАКТИЧЕСКАЯ НАДСТРОЙКА ГУМАНИТАРНЫХ НАУК.
ТЕХНОГУМАНИСТИКА
Как же практически воплотить конструктивный потенциал гуманитарных наук?
В системе человеческих знаний-умений есть одно пропущенное звено. Науки, как известно, делятся на три большие группы: естественные, социальные и гуманитарные. У первых двух есть практические надстройки — методы преобразования того, что данные науки изучают, а у третьей эта надстройка отсутствует, точнее, еще не приобрела своего места и функции в системе.
Предмет Науки Практика
Природа
Общество
Культура
Естественные
Социальные
Гуманитарные
Техника
Политика
У естественных наук есть область практической применимости — технология, которая преобразует то, что они исследуют: природу. Общественные науки через свою практическую надстройку — политику — преобразуют общество. Может ли у гуманитарных наук, исследующих культуру, быть особая практическая ветвь, дисциплина преобразования культуры, — подобно тому, как техника преобразует природу, изучаемую естественными науками, а политика преобразует общество, изучаемое общественными науками?
11
Сегодня гуманитарные науки почти никак не воздействуют на то, что они изучают, — на язык, литературу, художественные движения. Если такое воздействие и осуществлялось раньше, то, как правило, вне академической науки. Ф. Ницше и Вл. Соловьев, Ф. Шлегель и В. Белинский, А. Бретон и В. Беньямин, А. Белый и В. Шкловский — все эти инициаторы новых теоретических и художественных движений сегодня еще менее были бы допущены на порог университетов, чем в их время. Академическому гуманитарию положено знать, а не изобретать и не придумывать. Университетская философия - это, по сути, философоведение, которое изучает чужую философию (как литературоведение - литературу), но не ставит задачу создать свою. Гуманитарные науки много знают, но мало мыслят, производят мало идей, которые могли бы определять развитие цивилизации.
Я полагаю, что каждая гуманитарная наука должна стать еще и искусством изменения того, что она изучает. По-английски я обозначаю эту область "techno-humani-ties", техногуманистика, в первичном смысле "техне" как искусства, умения. Понятие гуманитарных технологий вовсе не предполагает, что гуманитарные науки должны заимствовать "техно" от технологий, основанных на естественных науках. Наоборот, естественные науки в свое время позаимствовали понятие "техно" у сферы искусств. Греческое "techne", собственно, и означает "искусство, художество, мастерство". У Платона и Аристотеля к области "techne" относятся врачевание, охота, домостроительство, ткачество, ваяние, пророчество, игра на лире и флейте, искусства управления государством, кораблем и колесницей. Пришла пора гуманитариям возвратить себе это "техне", которое перешло в ведомство естественно-научных технологий, хотя изначально принадлежало именно сфере искусства. Техногуманистика — это область гуманитарных искусств — практик и технологий, которые преобразуют то, что гуманитарные науки изучают. У гуманитарных наук, наряду с их научностью, должен возникнуть еще один уровень - не чисто исследовательского, а конструктивно-преобразовательного мышления. Речь идет не о первичных искусствах (поэзия, музыка, живопись, театр, кино и т. д.), ко-
12
торые изучаются гуманитарными науками, а о вторичных искусствах, возникающих на основе самих гуманитарных наук.
Как на основе естественных наук вырабатываются техники (искусства) преобразования природы, - так и на основе гуманитарных наук могут вырабатываться искусства преобразования культуры. Перед ученым-естественником часто встает вопрос: какими новыми технологиями чреваты его открытия? Такой же вопрос уместно ставить и перед лингвистом, литературоведом, искусствоведом, культурологом. Например, какие новые литературные приемы, стили, направления могут возникнуть на основе той или иной литературоведческой идеи? Разумеется, этот вопрос нельзя прямо адресовать фундаментальной науке или, скажем, истории литературы. Но в литературоведении, наряду с историей, теорией, критикой литературы, должно быть место и проективной деятельности - обоснованию новых текстуальных стратегий, приемов, жанров, направлений. Литературоведению нужен четвертый раздел, обращенный не к прошлому (история), не к настоящему (критика), не к вечному (теория), а к будущему (прогностика). Иными словами, рядом с литературоведением должно быть место литературоводству, и точно также искусствоведение дополняется искусствоводством, языковедение — языководством и т. д. Лингвистика, изучая лексическую систему данного языка, обнаруживает в ней, при сравнении с другими языками, определенные изъяны и зияния — и не только констатирует такую нехватку, но и предлагает ряды новых слов и понятий, которые расширяют интеллектуальный потенциал данного языка.
Среди техногуманитарных дисциплин особое место должно принадлежать культуронике, которая соответствует положению культурологии в системе гуманитарных наук. В названии этой дисциплины используется тот же греческий по происхождению суффикс -оник-, что и в назаниях таких прикладных, практических дисциплин, как "электроника", "бионика", "авионика", "мнемоника". Культуроника (culturonics) — гуманитарная технология, изобретательская и конструкторская деятельность в
13
области культуры; активное преобразование культуры как следствие или предпосылка ее теоретических исследований. Что такое культуроника в ее отличии, с одной стороны, от культурологии как теоретической и исторической дисциплины, а с другой стороны - от техники и политики как практических надстроек над естественными и общественными науками? Культуроника в отношении наук о культуре есть то же самое, что по отношению к естественным наукам есть техника как преобразование природы, а по отношению к социальным наукам есть политика как преобразование общества. Гуманитарные науки остро нуждаются в своей собственной технологии и в своей собственной политике — отсюда и постоянные попытки технологизировать или политизировать гуманитарное мышление, пренебречь его спецификой ради выхода в конструктивное измерение. Культуроника — это практическая надстройка над науками о культуре, попытка воплотить трансформативный потенциал гуманитарного мышления, не утрачивая его специфики, не технологизируя и не политизируя феномена культуры.
Культуроника — это конструирование новых форм действия в культуре, новых техник общения и познания, новых моделей восприятия и творчества. Культуроника мыслит проектами, т. е. знаковыми системами, которые еще не стали практиками и институциями какой-либо культуры и образуют план возможных трансформаций всего культурного поля. Если культурология — это наука о культуре, культуроника - совокупность технологий, основанных на этой науке. Наука и техника различаются как сферы открытия и изобретения. Гуманитарные науки не меньше нуждаются в изобретениях и изобретателях, чем естественные.
Мы спрашиваем у естественных наук, каков технический потенциал того или иного открытия, какими изобретениями оно чревато. Так и про гуманитарную идею или теорию можно спросить: способна ли она породить новое культурное движение, исследовательский метод, художественный стиль? Можно ли на основе данной идеи создать новое интеллектуальное сообщество, творческую среду? Вот какие вопросы обращает
14
культуроника к гуманитарным наукам, ища в них задатки искусств, творческих практик, интеллектуальных ремесел.
Культуроника возникает в связи с культурологией и на ее основе, поскольку именно исследование культуры выявляет ее нереализованные возможности. В отличие от культурологии, которая изучает известные культуры, культуроника изучает то, чего еще нет, — проектирует, моделирует и продуцирует возможные культурные объекты и формы деятельности, включая:
- новые художественные и мыслительные движе-
ния;
— новые дисциплины, методы исследования, фило-
софские системы;
- новые стили поведения, общественные ритуалы,
знаковые коды, интеллектуальные моды;
— новые типы культур и цивилизаций...
К культуронике относится деятельность таких культурных сообществ, которые порождают на основе определенных теорий определенные культурные практики, например итальянские гуманисты, немецкие романтики, американские трансценденталисты, итальянские и русские футуристы, русские символисты и концептуалисты.
Культуроника - это деятельность Д.С. Лихачева по экологической охране культуры; Ю.М. Лотмана по развитию семиотического сознания и системному изучению и преобразованию семиосферы; Г.П. Щедровицко-го по внедрению рефлексивной методологии в образовании, градостроительстве, дизайне, экономике.
Гуманитарным наукам должны соответствовать гуманитарные искусства — не те искусства, которые изучаются гуманитарными науками, а те рефлексивные практики, которые возникают на их основе. Гуманитарное мышление разворачивается как в форме наук, так и в форме вторичных искусств, включая искусства коммуникации, информации, знаковой кодировки и перекодировки. Это искусства преобразования культуры, подобно тому как первичные искусства преобразуют природу или культуру первого, "естественного" уровня (например, естественные языки). Так, скульптура преобразует мра-
15
мор, танец и театр — человеческое тело, поэзия — речь. Но возможна и такая деятельность, например по изучению театра или поэзии, которая не ограничивается теоретической сферой, но ведет к преобразованию самих этих искусств, прокладывает им новые пути (например, "бедный театр" Е. Гротовского или "лингвистическая школа" в современной американской поэзии).
Техногуманистику и ее центральную часть, культу-ронику, нельзя смешивать с художественным творчеством или другими формами действия внутри определенных предметных областей культуры. Так же, как в области естественных наук, мы различаем явления природы (предмет науки) и технологические процессы (применение науки), а в области социальных наук — общественные процессы и их сознательную политическую трансформацию, так и в области гуманитарных наук следует различать три уровня:
1) предметный (формы первичной знаковой дея-
тельности: язык, ценности, нормы, обычаи, веро-
вания, ритуалы, мифы, искусства): КУЛЬТУРА;
2) теоретический (познание, информация): КУЛЬ-
ТУРОЛОГИЯ;
3) практический (деятельность на основе познания,
метапрактика, трансформация): КУЛЬТУРОНИ-
КА.
Рассмотрим трехслойное строение гуманитарного поля в сфере языка. Во-первых, на основе языка возникают первичные "искусства слова" - лирика, эпос, драма, объединяемые понятием художественной словесности. Во-вторых, на основе языка возникают теоретические дисциплины, исследующие как сам язык -лингвистика, так и языковые искусства — литературоведение. На этом традиционное дисциплинарное членение языкового поля в общем завершается, дальше следуют только уточнения, спецификации (роды и виды языковых искусств, направления и методы в лингвистике и литературоведении).
Между тем необходимо очертить еще один уровень — метаязыковых технологий, которые пользуются научными понятиями лингвистики и литературоведения, чтобы трансформировать сами предметы их изуче-
16
ния — язык и словесность. Как известно, вершинные образцы и достижения литературной теории мы находим не в научных монографиях или диссертациях, а в манифестах, программных работах классицизма, романтизма, реализма, символизма, футуризма, сюрреализма, постмодернизма и т. д. Речь идет о практическом, экспериментальном литературоведении, образцы которого мы находим у писателей, критиков и мыслителей, обосновавших новые направления литературы или исследовавших возможность новых художественных форм, — Буало и братьев Шлегели, В. Гюго и Э. Золя, М. де Унамуно и Ф. Маринетти, А. Бретона и Р. Барта, а в России — В. Белинского, Д. Мережковского, А. Белого, В. Шкловского, Ю. Тынянова... Область их усилий -уже не поэтика или эстетика, которые исследуют действующие законы литературы и искусства, а транспоэтика и трансэстетика, которые через поэтику и эстетику движутся к новым возможностям литературы и искусства, пытаются преобразовать то, что они изучают. Приставка "транс-" означает "за", "сквозь", "через", "по ту сторону" того, что обозначается корневой частью слова. В приложении к названиям теоретических дисциплин "транс-" обозначает именно вторичные практики, технологии, которые возникают на их основе и ведут к трансформации изучаемых ими областей.
Собственно, манифесты и программы еще во время классицизма, романтизма и символизма двигали вперед литературную жизнь; они-то и были образцом теоретической мысли, предвосхищающей практику. Существующее деление культуры на первичные практики и изучающие их теории заведомо неполно и не позволяет определить характер творческого вклада многих выдающихся деятелей культуры, например русского Серебряного века. Д. Мережковский, В. Иванов, А. Белый были и писателями, и теоретиками, но в их работе присутствует нечто третье, чего нет ни у чистых художников (например, Н.С. Лескова или А.П. Чехова), ни у чистых ученых (типа А.Н. Веселовского или A.A. Потебни). Они не просто делали литературу и не просто изучали ее, а раздвигали границы литературы, открывали в ней новую эпоху, исходя из теоретического видения ее задач и возможное-
17
тей. Они были не только (1) литераторами и (2) литературоведами, но и (3) литературоведами, т. е. сочетали литературную практику (стихи, проза) с литературной теорией, а последнюю переводили в новую, вторичную практику, в искусство управления литературным процессом, в программу нового литературного направления и даже целого культурного движения, в котором были и художественная, и теоретическая, и философская, и религиозная, и социальная составляющие.
Литературоводство, по сути, не уступает в древности и весомости литературоведению, и большинство новых теоретических идей пришло к нам именно из манифестов и программ новых литературных направлений, а не из ученых монографий. Но академическими традициями признано и востребовано только литературоведение; в последние десятилетия — и сама литература: отделения и программы creative writing в американских университетах. Пришла пора узаконить как самостоятельную область интеллектуальной деятельности и creative thinking, в какой бы гуманитарной области оно ни проявлялось. Конструктивный сдвиг в гуманитарных науках назрел давно и требует интеграции в систему академических программ и институций.
Широчайшее поле применения имеет и транслингвистика, которая создает искусственные языки или задает новые направления развитию естественных языков. Очевидно, что деятельность доктора Л.Л. Замен-гофа, создателя международного языка эсперанто, не относится к области лингвистики, хотя и развивается на ее основе. Именно сравнительный анализ существующих языков позволил Заменгофу синтезировать новый язык, сочетающий романские, германские, славянские элементы. Транслингвистика охватывает область построения как плановых международных языков (волапюк, окциденталь, интерлингва и мн. др.), так и специализированных языков, включая языки различных дисциплин (математики, логики, лингвистики) и языки программирования, общения человека и машины. Большой вклад в транслингвистику, в теорию и практику лингвопроектирования внесли Р. Декарт, Г.В. Лейбниц и такие создатели проектов
18
философских языков, как Дж. Дальгарно, Дж. Уилкинс,
Ж. Делормель.
Что касается естественных языков, то они по традиции считаются "инертными", открытыми только медленным историческим изменениям, а не сознательным преобразованиям. Но и в этой области есть место для проективно-трансформативной деятельности. К транслингвистике относятся: словарная, а в значительной мере и словообразовательная работа В. Даля, по-новому структурировавшая лексические запасы русского языка и прибавившая к нему около 14 тысяч собственно да-левских новообразований; "воображаемая филология" В. Хлебникова, которая вылилась примерно в такое же число неологизмов и в эксперименты с морфологией и синтаксисом, значительно увеличившие гибкость русского языка; в наше время — "грамматология" Ж. Дер-рида, которая из теоретической сферы постоянно выходит на уровень трансформации языковых практик. Все это и можно отнести к гуманитарным технологиям, т. е. практикам второго, надтеоретического, а не дотеорети-ческого уровня.
Особое значение приобретают в наше время философские практики формирования новой техносреды и виртуальных миров. Здесь хотелось бы сделать полемическое отступление. Некоторые современные философы, особенно неопрагматического толка, проникнуты убеждением, что их профессия утратила практический смысл, что время больших исторических свершений для философии миновало, поскольку мир давно не верит в универсальные решения и в силу обобщающей мысли. Мир нуждается только в маленьких, частичных улучшениях, с которыми технологи и политики справляются лучше, чем философы. Такая точка зрения выражена философом Ричардом Рорти, в частности в той лекции, которую он два года назад произнес в этом зале РГГУ. "В XX веке не было кризисов, которые требовали бы выдвижения новых философских идей.<...> Большинство нынешних интеллектуалов отмахивается от утверждений, что наши общественные практики якобы требуют каких-то философских обоснований". Отсюда — "маргинализация философии": "тепереш-
19
ний здравый смысл нас всех сделал материалистами и реформистами"7.
Нельзя согласиться с тем, что XX век обошелся без исторических кризисов, требующих участия философских идей: чего стоят хотя бы битвы между тоталитаризмом и либерализмом, коммунизмом и персонализмом, идеологией и наукой. Или разве кризис левых, революционно-преобразовательных движений в 1960-х не привел к возникновению всего комплекса постмодерных идей, определивших последние десятилетия XX в.? Что касается утверждения, что интеллект становится все более материалистичным, на это можно возразить, что сама материя в современных представлениях становится все более интеллектуальной, информационно насыщенной. На рубеже XX—XXI вв. происходит "раскрутка" незримых слоев материи, граничащих с иноматериаль-ным — сознанием, психикой, генетическим кодом, ранее неизвестными измерениями пространства. Никогда раньше производство, техника, даже бизнес и реклама не были столь метафизическими в своих основаниях8. Так, первая задача, которую должны решать создатели компьютерных игр, — задача метафизическая: каковы исходные параметры виртуального мира, в котором разворачивается действие игры, сколько в нем измерений, как соотносятся субъект и объект, причина и следствие, как течет время и разворачивается пространство, сколько действий, шагов, ударов отпущено игрокам по условиям их судьбы и что считается условием смерти?
Раньше техника занималась частностями, отвечала на конкретные житейские нужды — в пище, жилье, передвижении, в борьбе с врагами и власти над соплеменниками. Философия же занималась общими вопросами мироздания, которое она не в силах была изменить: сущностями, универсалиями, природой пространства и времени. Техника была утилитарной, а философия — абстрактной. Теперь наступает пора их сближения: мощь техники распространяется на фундаментальные свойства мироздания, а философия получает возможность не умозрительно, но действенно определять и менять эти свойства. Техника конца XX и тем более XXI в. — это уже не орудийно-прикладная, а фундаментальная техника,
20
которая благодаря продвижению науки в микромир и макромир, в строение мозга, в законы генетики и информатики проникает в самые основы бытия и в перспективе может менять его начальные параметры или задавать параметры иным видам бытия. Это онтотехни-ка, которой под силу создавать новый пространственно-временной континуум, новую сенсорную среду и способы ее восприятия, новые виды организмов, новые формы разума. Тем самым техника уже не уходит от философии, а заново встречается с ней у самых корней бытия, у тех первоначал, которые всегда считались привилегией метафизики. Вырастает перспектива нового синтеза философии и техники — технософия и софиотех-ника, которая теоретически мыслит первоначала и практически учреждает их в альтернативных видах материи, жизни и разума.
Раньше, когда в нашем распоряжении был один-единственный мир, философия поневоле была умозрительной, отвлеченной наукой. Когда же с развитием компьютерной техники и физическим открытием относительности, квантов и параллельных вселенных открывается возможность других миров, философия переходит к делу, становится сверхтехнологией нового дня творения. Раньше философ говорил последнее слово о мире, подводил итог: Гегель любил повторять, что сова Минервы (богини мудрости) вылетает в сумерках. Но теперь философ может стать "жаворонком" или даже "петухом" мировых событий, возвещать рассвет, произносить первое слово о прежде никогда не бывшем. В XXI в. появляются, по крайней мере в научно очерченной перспективе, альтернативные виды разума и жизни: генопластика, клонирование, искусственный интеллект, киборги, андроиды, виртуальные миры, изменение психики, расширение мозга, освоение дыр (туннелей) в пространстве и времени... При этом философия, как наука о первоначалах, первосущностях, первопринципах, уже не спекулирует на том, что было вначале, а способна сама закладывать эти начала, определять метафизические свойства инофизических, инопространственных, инопсихичес-ких миров. Философия не завершает историю, не снимает в себе и собой все развернутые в ней противоречия
21
разума, а развертывает собой те возможности разума, которые еще не воплотились в истории или вообще не могут исторически воплотиться, требуют построения альтернативных миров, осуществимых в иных, виртуальных формах бытия. Философия — это зачинающее мышление, которое во всяком большом, "мирообъем-лющем" деле закладывает начало начал, основание оснований.
XX век — век грандиозных физических экспериментов, но XXI век может стать лабораторией метафизических экспериментов, относящихся к свободной воле, к роли случая, к проблеме двойников и возможных миров. Физические эксперименты переходят в метафизические по мере того, как создаются условия для воспроизведения основных (ранее безусловных и неизменных) элементов существования: интеллекта, организма, жизни, вселенной — уже в их множимом, творимом измерении. Например, клонирование - это не просто биологический или генетический опыт, это эксперимент по вопросу о человеческой душе и ее отношении к телу, об идентичности или различии индивидов при наличии генетического тождества. Поэтому никак нельзя согласиться с пессимистическим утверждением Ричарда Рорти, что "суждения философов о том, как сознание соотносится с мозгом или какое место ценности занимают в мире фактов, или как можно согласовать детерминизм и свободу воли, — не интересуют большинство современных интеллектуалов"9. Эти философские вопросы сейчас приобретают более практический смысл, чем когда-либо раньше, именно в силу грандиозного расширения возможностей науки и техники, подходящих к постановке метафизических вопросов. И если философы, включая представителей аналитической традиции, устраняются от решения этих вопросов, то за них берутся ученые, такие как Дэвид Бом, Джон Бэрроу, Пол Дэвис, Роджер Пенроуз, Фрэнк Типлер, Рэй Курцвайл, Ноам Чомски, Даглас Хофштадтер, Дэниэл Дэннет... Но от этого сами вопросы не перестают быть глубоко философскими, теми же самыми, над которыми билась мысль Платона, Декарта, Канта, Гегеля. Философские вопросы остаются, просто в отсутствие интереса со сто-
22
роны профессиональных философов они переходят в ведение физиков, биологов, кибернетиков, когнитивис-тов, которые оказываются в большей степени наследниками великих метафизических традиций, чем сотрудники кафедр аналитической философии.
Если философия хочет вернуться в центр интеллектуальной жизни, она должна воссоединиться с большими техническими, информационными, биогенетическими, социально-политическими практиками XXI в., закладывать концептуальные основы новых практик, стать технософией, биософией, инфософией, политософией. Точно так же на основе эстетики и поэтики должны действовать трансэстетика и транспоэтика, способствуя формированию новых художественных и литературных практик, как это делала романтическая эстетика начала XIX в. или символистская начала XX. На основе лингвистики должна возникнуть транслингвистика, которая будет обслуживать самосознание и саморазвитие естественных языков, восполнять их лексические пробелы, исследовать новые возможности словообразования и эволюции грамматических форм10. Техногуманистика охватывает собой все дисциплины, которые направлены на трансформацию того, что изучается соответствующими гуманитарными науками: культуронику ("культуро-водство"), транслингвистику ("языководство"), трансэстетику ("искусствоводство"), транспоэтику ("литера-туроводство")...
3. ОТ АНАЛИЗА К СИНТЕЗУ ЯЗЫКА
Язык — первоочередная забота гуманитарных наук в XX в., который прошел, как известно, под знаком "лингвистического поворота". И англоязычная аналитическая традиция, и европейские структурализм и постструктурализм (деконструкция) обращались к языку как центральному предмету гуманитарных исследований. Анализ повседневного, художественного, научного и собственно философского языка, его семантических, грамматических и логических структур утверждался как главная задача гуманитарных исследований. При этом
23
синтетический, творческий аспект самого гуманитарного языка, задача производства как можно более содержательных, информативных суждений часто игнорируются. На это обращают внимание Жиль Делез и Феликс Гваттари, чье гуманитарное творчество направлено именно на расширение философского языка, синтез новых понятий и терминов.
...Философия - дисциплина, состоящая в творчестве концептов... <...> На это нельзя возражать, что о "творчестве" обычно говорят применительно к чувственным вещам и к искусствам, — искусство философа сообщает существование также и умственным сущностям, а философские концепты тоже суть "sensibilia". Собственно, науки, искусства и философии имеют равно творческий характер, просто одна лишь философия способна творить концепты в строгом смысле слова. <...> Чего стоит философ, если о нем можно сказать: он не создал ни одного концепта, он не создал сам своих концептов?11
Здесь содержится ответ на вопрос, как может измениться подход к языку в техногуманитарной перспективе. Альтернативой лингво-аналитической традиции выступает философия синтеза языка, или конструктивный лингвоцентризм. Если предмет философии, да и всех лингвоцентричных и текстоцентричных гуманитарных наук, включая филологию и литературоведение, представлен прежде всего в языке, то задача этих наук - расширять существующий язык, синтезировать новые слова и понятия, лексические и концептуальные поля, вводить новые языковые правила, увеличивать объем говоримого - а значит, и мыслимого, и потенциально делаемого.
Синтез языка (language synthesis) — направление в гуманитарных науках, которое ставит своей задачей синтез новых терминов, понятий и суждений на основе их языкового анализа. В каждом моменте анализа заложена возможность нового синтеза. Где есть вычленимые элементы суждения, там возникает возможность иных суждений, иного сочетания элементов, а значит, и область новой мыслимости и сказуемости. Мы приведем два примера порождения новых понятий в гуманитарном
24
ном языке на основе их анализа: моральное и логико-лингвистическое понятия.
1. Суждение "глупость есть порок" может рассматриваться аналитически, в манере Дж. Мура, как эквивалентное суждениям "я плохо отношусь к глупости" или "глупость вызывает у меня негативные эмоции". Синтетический подход к этому суждению проблемати-зирует его и потенцирует как основу для иных, альтернативных, более информативных и "удивляющих" суждений (как подчеркивал еще Аристотель, философия рождается из удивления). Анализ сам по себе интеллектуально тривиален, если он не ведет к попыткам новых синтезов.
Приведем возможную цепь синтезирующих вопросов и суждений. Всегда ли глупость — порок или в определенных ситуациях она может быть добродетелью? Если ум может служить оправданию порока, то не может ли глупость служить орудием невинности? Если глупость используется как средство для достижения благих целей, может ли она считаться благом? Что такое "благоглупость", как сочетаются в ней добро и зло? Возможна ли не только "благоглупость", но и "благоподлость"?
"Благоподлость" кажется сомнительным оксюмороном: если нехватка ума еще может сочетаться с благими намерениями, то как быть с извращением воли? Можно ли предавать, насильничать, кощунствовать с благими намерениями? Очевидно, можно, и диапазон примеров очень широк: от Великого Инквизитора до Павлика Морозова. Великий Инквизитор (из поэмы Ивана Карамазова в романе Ф. Достоевского) во имя блага людей, их сытости и довольства отнял у них тяжелый, мучительный дар Христа - дар свободы. А Павлик Морозов, как и тысячи "настоящих советских людей", повинуясь внушенным ему представлениям об общественном благе, донес властям на своего отца, погубил деда, брата и многих близких.
Таким образом, суждение "глупость есть порок", тривиальное как предмет анализа, может стать основой для синтеза далеко не тривиальных суждений и словообразований, таких как "благоподлость". Формализация операций языкового синтеза включает символ -г, знак
25
логической бифуркации, альтернативы, выдвигаемой из анализа данного суждения. Те элементы суждения, которым предшествует знак -=-, являются переменными, и их альтернативы или вариации на следующей строке образуют новые суждения.
Исходное положение: глупость есть порок.
Глупость может быть пороком 4- или, при опреде-
ленных условиях, добродетелью.
Одно из условий добродетели — доброе, благое
намерение.
Глупость может делаться с благими намерения-
ми. Благоглупость.
Подлость может делаться с благими намере-
ниями. Благоподлостъ.
Благоподлость — подлость, совершенная с благими намерениями, принимаемая или выдаваемая за нечто благотворное, за важное, полезное дело; "подлость во спасение" (как "ложь во спасение").
Такими взрывчатыми оксюморонами полна действительность и XX, и XXI вв. Мы уже знаем, как революционный порыв к свободе приводит к величайшему рабству и как железной рукой загоняют человечество к счастью. Нам знакомы оруэлловские пропагандистское "министерство правды" и гэбистски-гестаповское "министерство любви". Одним словом, благими намерениями вымощена дорога в ад. Эту иронию самой истории — да и повседневных житейских историй — может вобрать в себя новый оксюморон на тему "благо-". Вот ряд примеров:
"Разве не благоподлость во имя освобождения народа от тирании уничтожать этот самый народ — так что образцовая демократия становится для "освобождаемых" нераздельна с пытками и насилием?"
"Известная мудрость: (благая) цель оправдывает (любые) средства — в своем применении чаще всего сжимается в одно слово: благоподлость".
"Персонажи Ю. Трифонова ставятся в такую ситуацию, что они не могут поступить по совести - и не могут поступиться ею. В результате рождается моральный
26
гибрид, благоподлость, где первое постепенно оттесняется вторым".
2. Приведем еще один пример синтеза нового понятия. "Дефиниция" - важный термин философии и лингвистики. Существует множество дефиниций "дефиниции" и таких ее разновидностей, как "аналитическая", "контекстуальная", "координативная", "по роду и виду", "увещевающая", "уточняющая", "прескриптив-ная" и др. Но поставим такой вопрос: все ли вещи или слова поддаются дефиниции? Можно ли определять т