УДК 111.83-03.111 ББК87.3 Д941

Данное издание выпущено в рамках проекта «Translation Project»

при поддержке Института «Открытое общество» (Фонд Сороса) —

Россия и Института «Открытое общество» — Будапешт.

Дэвидсон Дональд

Исследования истины и интерпретации / Пер. с англ. А. А. Веретенникова, Т. А. Дмитриева, М. А. Дмитровской и др. — М.: Праксис, 2003. — 44** с. — (Серия «Философия»).

ISBN 5'9⁰¹574-3°"3

i>y- i>/«3 о ББК8₇.₃

© Oxford University Press, 1984 © А. А. Веретенников, Т. А. Дмитриев, М. А. Дмитровская, E. B. Зиньковский, А. Л. Золкин, М. В. Лебедев, А. Л. Никифоров, H. H. Перцова, Б. М. Скуратов, А. 3. Черняк пер. с англ., 2003 © А. Кулагин оформление обложки, 2005 ISBN 5"9^O1574"3^(>3 © Издательская группа «Праксис», 2003

У. В. КУАЙНУ без которого ничего бы не состоялось

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие для русских читателей 9

Источники статей, вошедших в данную книгу ю

Введение 13

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

1. Теории значения и языки, поддающиеся изучению гб

2. Истина и значение 45

3- Истинно по отношению к фактам 7¹

4- Семантика для естественных языков 95

5. В защиту конвенции Т ю8

ПРИЛОЖЕНИЯ ТЕОРИИ

6. Цитата 124 7- О местоимении «что» 141

8. Грамматические наклонения

и виды речевой практики 162

РАДИКАЛЬНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

д. Радикальная интерпретация 182

ю. Мнения и основания значения 202

11. Мышление и речь 221

12. Ответ Фостеру 244

ЯЗЫК И РЕАЛЬНОСТЬ

13. Об идее концептуальной схемы 258

14. Метод истины в метафизике 278

15. Реальность без референции goo

16. Непостижимость референции

ГРАНИЦЫ БУКВАЛЬНОГО

17. Что означают метафоры

18. Общение и конвенциональность

Примечания

Библиография 4°°

М. В. Лебедев. Языковое значение в представлении

Дональда Дэвидсона 4°8

От редактора 444

ПРЕДИСЛОВИЕ ДЛЯ РУССКИХ ЧИТАТЕЛЕЙ

Философия процветает благодаря обмену идеями. Этот обмен включает в себя приведение доводов за и против, поиск общего в различных взглядах, конфронтацию между новыми методами, предположениями, разработками; кратко говоря, он подразумевает диалог. Диалог требует взаимопонимания и, в силу этого, общего языка.. Поэтому я чрезвычайно рад переводу некоторых моих работ на русский язык.

Я понимаю всю сложность работы переводчика и, в особенности, всю сложность перевода философского текста. Без сомнения, перевод любой книги, будь то роман или трактат по теории эволюции получится лучше, если тот, кто его переводит, знаком с социальным контекстом создания романа или является специалистом в эволюционной теории. Однако, мне кажется, что перевод философской книги — это особый вызов, так как переводчику недостаточно разбираться в философии, он или она должны быть философами. Перевод философского текста без понимания его смысла и цели невозможен и, как скажет любой преподаватель философии, перевод ничем не отличается от непосредственного занятия философией. Простое изложение смысла философской работы на том же языке, на котором она написана, является достаточно трудной задачей и требует такого же множества навыков, как и перевод. Я не только признателен переводчикам моей работы за любезную услугу с их стороны: они сделали мои идеи доступными для новой аудитории. Я также отдаю себе отчет в том, что они вступили со мной в интерпретативную диалектическую дискуссию. Надеюсь, что смогу каким-либо образом принять более активное участие в этом обмене идеями.

С наилучшими пожеланиями,

Дональд Дэвидсон

2002

ИСТОЧНИКИ СТАТЕЙ, ВОШЕДШИХ В ДАННУЮ КНИГУ

Статья i, «Теории значения и языки, поддающиеся изучению», была зачитана в качестве доклада на Международном конгрессе по логике, методологии и философии науки 1964 года в Еврейском университете города Иерусалим. Впоследствии она была опубликована в материалах этого конгресса под редакцией Иешуа Бар-Хиллела (North-Holland Publishing Company, Amsterdam, 1965). Здесь она публикуется с разрешения издателя.

Ранняя версия статьи 2, «Истина и значение», была зачитана на встрече Восточного отделения Американской философской ассоциации « декабре 1966 года. Она развивает тему, затронутую в статье, представленной на встрече Тихоокеанского отделения этого общества. Во многом эта статья обязана Джону Уоллесу, с которым, начиная с 1962 года, я обсуждал данные вопросы. Мое исследование было поддержано National Science Foundation. Работа была впервые опубликована в Synthese, 17 (1967) 3°4~~3²3' Copyright © by D. Reidel Publishing Company, Dordrecht-Holland, и перепечатана с разрешения D. Reidel Publishing Company.

Статья з, «Истинно по отношению к фактам», была сначала представлена на симпозиуме, посвященном истине, в декабре 1969 года на встрече Восточного отделения Американской философской ассоциации. В нем также принимал участие Джеймс Ф. Томсон. Работа была опубликована впервые в Journal of Philosophy, 66 (1969), 74®~7^4> ^и печатается здесь с разрешения издателей.

«Семантика для естественных языков», статья 4. была зачитана на симпозиуме, организованном Olivetti Company в честь ее основателя. Этот симпозиум проходил в Милане в октябре 1968. Материалы к симпозиуму были опубликованы в Languaggi neüa Societa e neüa Tecnica, Edicioni di Comunita, Milan, 1970.

Статья 5, «В защиту конвенции Т», зачитывалась на конференции по альтернативным семантикам, проходившей в Temple University в декабре 197°> и была опубликована в Truth, Syntax and Modality (название, предложенное Даной Скотт — Truth Valued, было, к сожалению, отвергнуто). Книга была опубликована под редакцией Хъюза Леблана North-Holland Publishing Company, Amsterdam, 1973. Она перепечатывается здесь с позволения издателей.

Следующая статья под номером 6, «Цитата», была опубликована в специальном выпуске Theory and Decision, посвященном теории языка под редакцией X. Л. Бергхела (Theory and Decision, 11 (1979), 27-40), Copyright © by D. Reidel Publishing Company, Dordrecht-Holland, и перепечатана здесь с разрешения D. Reidel Publishing Company.

«О местоимении „что"», статья 7, была напечатана в двойном выпуске Synthese, посвященном работе У. В. Куайна (Synthese, 19 (1968—9) 130—146).

10

ИСТОЧНИКИ СТАТЕЙ, ВОШЕДШИХ В ДАННУЮ КНИГУ

Впоследствии она была перепечатана в Words and Objections, Essays on the Work ofW. V. Quine под редакцией Д. Дэвидсона и Я. Хинтикки, 1969, pp. 158" 174 (revised edition, 1975)- Copyright © by D. Reidel Publishing Company, Dordrecht-Holland, перепечатывается с разрешения D. Reidel Publishing Company. Ответ Куайна на эту статью можно найти на страницах 333~~335 Words and Objections.

Статья 8, «Грамматические наклонения и виды речевой практики» была зачитана на Второй философской встрече в Иерусалиме, прошедшей в Израиле в апреле 1976 года и была откомментирована У. В. Куайном. Она была опубликована в Meaning and Use под, редакцией А. Маргалита, D. Reidel Publishing Company, Dordrecht-Holland, 1979.

«Радикальная интерпретация», статья 9* была зачитана на коллоквиуме по философским проблемам языка в Биле, Швейцария, май 1973- Другая ее версия была представлена на конференции по языку и значению в Камберленд Лодж, 1^>ейт Парк, Виндзор, ноябрь того же года. Она была опубликована в Dialectica, 27 (i973)» 3¹3~3²8» ^и перепечатывается здесь с разрешения издателя, X. Лойенера.

Статья ю, «Мнения и основания значения» была приготовлена для конференции по языку, интенциональности и теории перевода, прошедшей в университете Коннектикута в марте 1973 ^г°Д^а» ^и опубликована в двойном выпуске Synthese под редакцией Дж. Г. Троера и С. С. Уиллера III (Synthese, 27 (1974)» 3°9~3²3)- В этом выпуске также представлены ценные комментарии У. В. Куайна (3²5~~3²9) ^и Дэвида Льюиса (331—344) ^{и мои} ответы на них (345~349)- Ответ Дэвида Льюиса печатался под названием «Радикальная интерпретация». Copyright © by D. Reidel Publishing Company, Dordrecht-Holland, и перепечатана здесь с разрешения D. Reidel Publishing Company.

Статья 11, «Мышление и речь», является лекцией 1974 ^Г°Д^{а в} Вольфсон колледж. Она была напечатана в Mind and Language под редакцией Самуэля Гуттемплана, © Oxford University Press, 1975- Она перепечатана здесь с разрешения Oxford University Press от имени Вольфсон колледж.

В июне 1974 ^г°Д^а Джон Фостер на собрании Оксфордского философского общества зачитал доклад под названием «Значение и теория истины». Статья 12, «Ответ Фостеру», является моим ответом на те места его доклада, которые касаются моих разработок. Статья Фостера и мой ответ на нее были опубликованы в Truth and Meaning: Essays on Semantics, под редакцией Джарета Эванса и Джона Макдауэлла © Oxford University Press, 1976- Моя статья печатается в настоящем издании с разрешения Oxford University Press.

Статья 13, «О идее концептуальной схемы», не сразу приобрела тот вид, что она имеет сейчас. Шестая, последняя из моих лекций имени Джона Локка, под названием «Инварианты перевода», была представлена как пособие к лекциям в Тринити колледж, Оксфорд. В январе следующего года я прочитал две лекции по альтернативным концептуальным схемам в Лондонском университете, в которых уже было многое из того, что есть в настоящем варианте этой статьи. Материал был доведен практически до окончательного варианта в моей речи при вступлении на должность президен-

11

ИСТОЧНИКИ СТАТЕЙ, ВОШЕДШИХ В ДАННУЮ КНИГУ

та Восточного отделения Американской философской ассоциации 28 декабря 1973 года. После этого, но еще до публикации, я зачитал речь, связанную с вопросами, затронутыми в этой статье, под названием «Третья догма эмпиризма» на встрече Философского общества в Оксфорде. Обсуждение было инициировано У. В. Куайном, а его комментарии помогли мне написать окончательный вариант. Некоторые дальнейшие отголоски этой дискуссии можно обнаружить в «О идее третьей догмы» Куайна. Моя статья была опубликована в Proceedings and Addresses of the American Philosophical Association, 47 (1974), и печатается в данном издании с разрешения Ассоциации.

Статья 14, «Метод истины в метафизике», впервые была напечатана в Midwest Studies in Philosophy, 2: Studies in the Philosophy of Language, под редакцией П. А. Френча, Т. Е. Уелинга, Дж. и X. К. Веттштайнов, The University of Minnesota, Morris, 1977. Мне очень помогли комментарии к ранним версиям этой статьи Гильберта Хармана и У. В. Куайна.

Статья 15, «Реальность без референции», была впервые представлена в несколько отличающемся виде на заседании лаборатории по семантике и лингвистике в Университете Западного Онтарио, Лондон, Онтарио, в апреле ig?²- Критика и контрпредложения заставляли меня на протяжении нескольких лет менять форму статьи. Она была впервые напечатана в Dia-lectica, 31 (1977)» ²47~~²53»^и перепечатывается здесь с разрешения издателя.

«Непостижимость референции», статья i6, была написана для специального выпуска The Southwesternjournal of Philosophy, посвященного работам У. В. Куайна, но я опоздал со сдачей статьи, и она была напечатана в следующем выпуске The Southwesternjournal of Philosophy, 10 (1979), 7—19. Здесь она печатается с разрешения издателя. Куайн ответил на мою статью, как и на многие другие, в «Ответах на одиннадцать статей», Philosophical Topics, 11 (1981), 1242-243.

Статья 17, «Что означают метафоры», была зачитана на конференции, посвященной метафоре, в Чикагском университете в феврале 1978 года. Впервые она была опубликована в Critical Inquiry, 5 (19?^)» 3¹~"47» © °У Donald Davidson. Фрагмент «Гиппопотама», стр. 256 из Collected Poems1909-1962 Т. С. Элиота, copyright 1936 by Faber and Faber and Harcourt Brace Jovanovich, Inc.; copyright © 1963,1964 by T. S. Eliot. Он печатается с разрешения издателей. Нельсон Гудмен и Макс Блэк ответили на мою статью в следующем выпуске того же журнала. Ни один из них не был согласен с тем, что я написал. (Nelson Goodman, «Metaphor as Moonlighting», Critical Inquiry, 6 (1979), 125— 130 и Max Black, «How Metaphors Work: A Reply to Donald Davidson», Critical Inquiry, 6 (1979), 131-143.)

Последняя статья, под номером i8, «Общение и конвенциональность», была зачитана на Первой встрече в Кампинас по философии языка в Uni-versidade Estadual de Campinas в августе 1981. Ее публикация запланирована в материалах к этой конференции, Dialogue: an Interdisciplinary Approach, под редакцией Марчело Даскаля и Джона Бенджаминса в Амстердаме.

ВВЕДЕНИЕ

Каким образом слова означают то, что они означают? В собранных здесь статьях я разрабатываю идею, согласно которой мы могли бы ответить на этот вопрос, если бы знали, как построить теорию, удовлетворяющую двум требованиям: она должна обеспечить интерпретацию всех действительных и возможных высказываний субъекта или группы субъектов, она также должна поддаваться проверке без знания в деталях пропозициональных установок носителя языка. Первое условие подтверждает холистический характер лингвистического понимания. Второе условие направлено на предотвращение заимствований из оснований теоретических понятий, слишком близко связанных с понятием значения. Теория, которая не удовлетворяет обоим условиям, не может считаться отвечающей на наш исходный вопрос философски содержательным способом.

Первые пять статей главным образом касаются вопроса о том, какой вид теории удовлетворил бы первому условию.

В статье i, «Теории значения и языки, поддающиеся изучению», утверждается, что для того, чтобы быть полезной для существа с конечными возможностями, теория достаточной степени точности должна обнаружить конечный основной словарь в вербальных феноменах, которые нужно интерпретировать. Если это так, то неизбежно возникает необходимость трактовать семантические свойства потенциально бесконечного количества предложений как вытекающие из семантических свойств элементов конечного словаря. Показано, что многие известные теории не в состоянии выполнить это условие: примерами тому служат анализ косвенных контекстов Фреге, логика смысла и денотации Чёрча, неформальная трактовка Тарским выражений в кавычках. К этому списку можно было бы добавить стандартные теории адвербиальной модификации¹.

ВВЕДЕНИЕ

В статье 2, «Истина и значение», показано, что хотя для переводчика достаточно теории истины, следующей определениям истины Тарского, однако для применения этой теории к естественному языку ее необходимо модифицировать. Подобные теории обладают явными достоинствами. Они не прибегают к значениям как самостоятельным сущностям, не вводятся никакие объекты, которые должны были бы соответствовать предикатам или предложениям, и из конечного множества аксиом оказывается возможным для каждого предложения интерпретируемого языка доказать теорему, которая определяет условия истинности для этого предложения. Далее, доказательство такой теоремы способствует анализу зависимости истинности или ложности предложения от того, как оно составлено из элементов основного словаря. Если такие теории действительно удовлетворяют двум условиям, упомянутым в первом абзаце, то мы можем всерьез воспринимать слово «теория» в словосочетании «теория значения».

Заявление, согласно которому теории истины могут функционировать как теории значения, встретило много возражений. На некоторые из них я попробовал ответить в других статьях из этой книги. Но вне зависимости от того, можно ли доказать это заявление, некоторые из аргументов в его пользу в «Истине и значении» являются ошибочными. Читатель обнаружит, что я не один раз сменил основание по мере того, как пробовал улучшить или разъяснить этот центральный тезис. Одно обстоятельство, которое лишь постепенно стало мне ясно, состояло в том, что в то время как Тар-ский намеревался анализировать понятие истины, обращаясь (в конвенции Т) к понятию значения (в виде подобия значения или перевода), я имел в виду обратное. Я полагал, что истина является центральным примитивным понятием, и надеялся, разъясняя структуру истины, добраться до значения. Это — замечания о теориях истины, а, конечно, не замечания, которые могут быть найдены в самих этих теориях.

Также не сразу стало ясно, что поскольку я трактовал теории истины как эмпирические теории, то аксиомы и теоре-

Ч

ВВЕДЕНИЕ

мы должны были рассматриваться как законы. Поэтому теорема вида «„Schnee ist weiss" истинно в устах субъекта, говорящего по-немецки, если и только если снег бел», должна быть принята не просто как истинная, но как способная поддержать контрфактические утверждения. В самом деле, учитывая, что очевидность для этого закона (если это — закон) зависит в конечном счете от некоторых причинных отношений между носителями языка и миром, можно сказать, что неслучайно «Schnee ist weiss» истинно, если и только если снег бел; это белизна снега делает «Schnee ist weiss» истинным. Насколько это представляет собой уступку интенсио-нальности —- зависит, как я полагаю, от нашего анализа понятия закона. Однако ясно, что к чему бы ни вела эта уступка, ее необходимо сделать в любой эмпирической науке. Эти вопросы обсуждаются в статье 12.

В статье J, «Истинно по отношению к фактам», задается вопрос, можно ли теорию истины в духе Тарского называть корреспонденткой теорией. Такие теории, в отличие от большинства корреспондентных теорий, не объясняют истину, находя объекты наподобие фактов, которым должны соответствовать истинные предложения. Существуют веские основания, происхождение которых можно проследить вплоть до Фреге, для отклонения фактов как объектов, которые могли бы играть эту роль. С другой стороны, теории истины рассматриваемого здесь вида требуют, чтобы отношение между объектами и выражениями было некоторым образом охарактеризовано («выполнимость»). Трудно установить, каким образом удовлетворительный путь к истине мог бы избежать этого шага, если язык, рассматриваемый данной теорией, обладает обычными квантификационными ресурсами.

«Семантика для естественных языков», статья^ содержит аргументацию в пользу того, что теории истины могут предоставить формальную семантику для естественных языков, соответствующую формальному синтаксису такого вида, который предпочитают лингвисты начиная с Хомского. Когда я писал эту статью, считалось, что глубинные структуры син-

ВВЕДЕНИЕ

таксиса являются носителями семантической интерпретации. В статье 4 предлагается, чтобы глубинная структура предложения соответствовала той логической форме, которую теория истины предназначает этому предложению.

Конвенция Т Тарского, которая защищается в статье $, является неформальным, но мощным инструментом для проверки теорий истины на априорное (prior) схватывание понятия. В наиболее прямом применении такая проверка призывает нас признать дисквотационные свойства предикатов истины; такие предложения, как «„Снег бел" является истинным по-русски², если и только если снег бел», являются тривиально истинными. Поскольку совокупность таких предложений единственным образом определяет эк-стенсионал предиката истины для русского языка, теория, которая влечет за собой все такие предложения, должна быть экстенсионально корректной. Критики часто ошибаются, считая, что поскольку теоремы, которые показывают корректность теории, тривиальны, то теория или понятие истины, которое эта теория характеризует, также должны быть тривиальны.

Теория истины могла бы служить для интерпретации высказываний носителя языка только в том случае, если бы она объясняла все лингвистические ресурсы говорящего. Но адекватна ли естественному языку та теория, которая удовлетворяет конвенции Т? Здесь возникают два вопроса. Один из них — какие средства надо создать или считать доступными для языка теории; другой — как применить эти средства к языку говорящего. Мое рабочее предположение состояло в том, что нам доступна лишь стандартная квантификацион-ная теория первого порядка, но не более. В самом деле, в течение долгого времени я был убежден, что множество альтернативных подходов к семантике, использующих, например, модальные логики, семантику возможных миров или подстановочную квантификацию, не подходят для теории, которая отвечает требованиям конвенции Т. Теперь я знаю, что это было поспешное суждение. Конвенция Т не решает так много проблем, а для содержательного теоретизирова-

i6

ВВЕДЕНИЕ

ния открыто больше возможностей, чем я думал. Однако, известные достоинства квантификационной теории первого порядка все же побуждают нас рассмотреть, как она может быть использована. В следующих трех статьях, собранных под заголовком «Приложения», я делаю попытку семантической адаптации трех родственных, но не поддающихся одновременной обработке идиом: это цитирование, косвенная речь и операторы наклонения.

В статье 6указывается, что ни одна из существующих теорий цитирования не полна, и предлагается эксплицитно указательный подход, который делает цитирование особым случаем указательной референции одних слов к другим, вербаль-но смежным.

Статья у, «О местоимении „что**», сфокусирована на одном из многих видов предложений, используемых для приписывания установок; предложенное паратактическое³ решение имеет очевидные сходства с трактовкой цитирования в статье 6. В статье з есть указания (которые, как я думаю, могут быть развиты) на то, как такой анализ может быть расширен на предложения, выражающие мнения. Если следовать этой стратегии, то она могла бы задать семантику (но не логику) для модальных выражений, для контрфактических высказываний и прочих предложений, выражающих «пропозициональные» установки.

В статье S, «Грамматические наклонения и виды речевой практики», подчеркивается различие (которым часто пренебрегают) между грамматическими наклонениями с одной стороны и различными видами иллокутивной силы с другой. Только первые относятся к теории того, что означают слова. Здесь предложен анализ паратаксиса императивов, предназначенный объяснить нашу естественную интуицию, заключающуюся в том, что императивы не имеют истинностного значения, хотя остаются в пределах области действия теории истины.

В дополняющем данную книгу «Эссе о действиях и событиях» я показываю, как теория истины может применяться к ряду неясных случаев: к предложениям о действиях и дру-

17

I

ВВЕДЕНИЕ

гих событиях, адвербиальной (наречной) модификации и сингулярным каузальным утверждениям.

В третьем разделе этой книги рассматривается вопрос, может ли теория истины быть верифицирована носителем языка без принятия в качестве допущения слишком многого из того, что она предназначена описать.

В статье у, «Радикальная интерпретация», как и в остальных, я следую за Куайном, предполагая, что даже если мы сужаем наше внимание до вербального поведения, показывающего, когда и при каких условиях субъект принимает на веру некоторое предложение, то все равно у нас нет никакого прямого способа выяснить роль убеждения и значения в объяснении этой веры. Выявление отдельных теорий убеждения и значения требует теории, которая при введении дополнительных данных может повлиять на интерпретацию каждого предложения и сопутствующих ему установок. Лишь изучая структуру нашего принятия определенных предложений, мы можем определить, что они означают и какие убеждения выражают.

Эмпирические свидетельства без помощи теории никак не помогут нам различить вклады убеждения и значения в лингвистическое поведение. Поэтому требуется метод разделения этих вкладов до степени, достаточной для коммуникации. В данных статьях способы достижения этой цели описаны и подкреплены доказательствами. Но все они, так или иначе, опираются на Принцип Доверия (Principle of Charity)⁴.

Само это выражение и основная идея почерпнуты из работы Нила Уилсона «Субстанции без субстрата». Куайн говорит об этом следующим образом: «...Утверждения, изначально представляющиеся поразительно ложными, следует, вероятно, рассматривать как содержащие скрытые языковые различия»⁵. Куайн применяет этот принцип прежде всего к интерпретации логических констант.

Поскольку я считаю, что не могу использовать понятие стимульного значения Куайна как основание для интерпретации некоторых предложений, я применяю Принцип До-

i8

ВВЕДЕНИЕ

верил более широко, а именно во всех случаях. Примененный таким образом, он рекомендует нам, в наиболее общем смысле, предпочитать те теории интерпретации, которые минимизируют разногласия. Стремясь подчеркнуть неизбежность обращения к доверию, я склонялся к тому, чтобы рассматривать этот вопрос именно так. Но минимизация разногласий, или максимизация согласия, является смутным идеалом. Цель интерпретации — не согласие, а понимание. Я всегда настаивал на том, что понимание может быть достигнуто только при помощи такой интерпретации, которая способствует достижению согласия правильного вида. «Правильный вид», однако, не легче определить, чем сказать, что именно составляет достаточное основание для поддержки некоторого отдельного убеждения.

Отдаленные подходы к Принципу Доверия начинают появляться в статьях ю и и. Однако там они представляют собой лишь намеки, в моей нынешней работе я пытаюсь развить эту тему более подробно.

В статье ю, «Мнения и основания значения», отстаивается симметрия мнения и значения в исследовании вербального поведения. В одном важном отношении эта статья идет еще дальше. В нем развивается удивительная параллель между теориями выбора, основанными на теореме Бейеса, и теориями значения, и приводятся основания, в силу которых эти две теории должны рассматриваться как взаимозависимые. Идеи, эскизно обозначенные здесь, могут привести к объединенной теории речи и действия; они были развиты в моих Карусовских лекциях⁶ и будут изданы в ближайшее время⁷.

Первые две статьи о радикальной интерпретации подчеркивают тот факт, что понимание слов носителя языка требует обширных знаний о его убеждениях. В статье и, «Мышление и речь», они рассматриваются как зависящие друг от друга, из чего следует вывод (хотя и умозрительный) о том, что лишь существо, обладающее языком, может считаться имеющим полноценную систему пропозициональных установок.

19

ВВЕДЕНИЕ

В статье J2, «Ответ Фостеру», как отмечено выше, признается, что если мы хотим, чтобы теория истины помогала при переводе, то она должна быть не просто истинной: ее аксиомы и теоремы должны быть законами природы. Если переводчик знаком с такой теорией, то он может использовать ее для того, чтобы понять говорящего — но только если он знает, что утверждения теории являются комическими.

Следующие четыре статьи могут быть описаны как философские следствия предлагаемого здесь подхода к истине и интерпретации.

Теория истины может называться корреспонденткой в непритязательном смысле статьи з» но такая трактовка не поощряет мысль, согласно которой мы понимаем то, каким образом можно было бы сравнить сами предложения с тем, о чем они повествуют, так как теория не предоставляет нам никаких объектов, с которыми можно сравнить предложения. Сходным образом, в статье 15, «Об идее концептуальной схемы», ставится под вопрос ясность требований, согласно которым различные языки или концептуальные схемы «делят на части» действительность или «обращаются» с ней во многом различающимися между собой способами. Наш общий метод интерпретации предупреждает возможность обнаружения того, что другие люди обладают иными интеллектуальными средствами, чем мы. Но, что более важно, здесь утверждается, что если мы отклоняем идею о неинтерпретируемом источнике эмпирических свидетельств, то мы избежим дуализма схемы и содержания. Без такого дуализма концептуальный релятивизм теряет смысл. Это не подразумевает, что мы должны отказаться от идеи объективного мира, независимого от нашего знания о нем. Напротив, аргумент против концептуального релятивизма показывает, что язык — не экран или фильтр, через который должно пройти наше знание о мире.

Отказ от дуализма схемы и содержания ведет к отказу от самой важной темы эмпиризма в его главных исторических проявлениях. Но я не думаю, что мой аргумент против эмпиризма превращает или должен превратить меня в прагма-го

ВВЕДЕНИЕ

тиста, трансцендентального идеалиста или «внутреннего» реалиста, как утверждают многие мои друзья и критики. Все эти позиции — формы релятивизма, которые я нахожу настолько же неприемлемыми, как и критикуемый мной эмпиризм.

Согласно статье 13, идея о том, что концептуальные ресурсы различных языков сильно различаются, бессмысленна. Аргумент, который ведет к этому заключению, в равной степени ведет и к заключению о том, что общие принципы нашего видения мира являются правильными, несмотря на то, что мы, поодиночке и все вместе, можем быть совершенно неправы, это может происходить только при условии, что в большинстве основных пунктов мы не ошибаемся. Из этого следует, что, изучая то, что наш язык — любой язык — требует для того, чтобы предоставить нам полную онтологию, мы не просто рассматриваем нашу собственную картину вещей: то, что мы считаем существующим — это по большей части именно то, что существует. Это — тема статьи г^> «Метод истины в метафизике».

Теория истины проверяется теоремами, определяющими условия, при которых предложения являются истинными, эти теоремы ничего не говорят о референции. В статье 15, «Реальность без референции», соответственно утверждается, что то, как теория истины соотносит несентенциальные выражения (non-sentential expressions) с объектами, безразлично нам до тех пор, пока не затронуты условия истинности. Вопрос, о каких объектах повествует то или иное предложение, подобно вопросам о том, на какой объект указывает тот или иной термин, или относительно каких объектов истинен тот или иной предикат, не имеет никакого ответа.

В статье 15 я соглашаюсь с Куайном в том, что референция непостижима. Статья i6, «Непостижимость референции», предупреждает против того, чтобы считать эту непостижимость причиной для попытки так или иначе релятиви-зировать референцию и онтологию единичных терминов и предикатов. Ведь поскольку ничто не может показать, как слова говорящего были соотнесены с объектами, то не оста-

21

ВВЕДЕНИЕ

ется ничего, что можно было бы релятивизировать, а поскольку интерпретация остается незатронутой, то нет и необходимости в релятивизации.

Никакое обсуждение теорий значения не может обойтись без принятия во внимание пределов применения таких теорий. Они должны быть достаточно широки, чтобы обеспечить понимание того, как язык может обслуживать наши неограниченные потребности, но в то же время достаточно узки для того, чтобы поддаваться серьезной систематизации. Необходимый для такого определения шаг был предпринят в статье 8 при помощи различения между грамматическим наклонением, которое должна учитывать даже самая скромная теория, и силой произнесения (иллокутивной силой), которая не поддается подобной регламентации. Статья 17, «Что означают метафоры», главным образом посвящена тезису о том, что мы объясняем роль слов в метафоре, лишь предполагая, что они имеют те же самые значения, что и в прямых, непереносных контекстах. Мы теряем нашу способность объяснить метафору, а равно исключаем всякую надежду на основательную теорию, если мы постулируем некие метафорические значения.

В статье i8_y «Общение и конвенциональность», проводится другое ограничение. Всегда остается открытым вопрос о том, как хорошо будет работать та теория, которую переводчик использует для перевода с одного языка на другой. На практике переводчик поддерживает разговор, приспосабливая теорию по ходу дела. Принципы такого изобретательного приспосабливания сами не сводимы к теории, подразумевая не что иное, как все наши навыки построения теории.

Эти статьи подверглись незначительным поправкам с целью уменьшить повторы, устранить ненужные или запутанные места и привести ранние мысли в большее соответствие с поздними. Эти изменения не затрагивают ничего существенного. Там, где мои ошибки или упущения привлекли публичное внимание, я оставил их как есть или отметил изменения в примечании.

22

ВВЕДЕНИЕ

Мне помогало намного больше людей, чем я могу здесь поблагодарить, тем не менее, я хочу упомянуть Пола Грай-са, Гильберта Хармана, Сола Крипке, Дэвида Льюиса, Ричарда Рорти, сэра Питера Стросона и Брюса Вермазена. Сью Ларсон и Акил Билграми проделали необходимую работу по примечаниям, библиографии и индексу. Более того, они подавали мне философские советы и оказывали моральную поддержку. Сью Ларсон многому научила меня в философии языка, ее влияние особенно сильно в статьях 8 и i8.

В ig?^{0 я} прочел Локковские лекции в Оксфорде. Содержание этих лекций приводится здесь (в значительно измененном виде) в статьях 2, з» 6> 7^{й 1}3- Еще одна лекция по адвербиальной модификации была основана на материале, напечатанном теперь в статьях 6—11 из «Эссе о действиях и событиях».

С самого начала моей карьеры на мои размышления оказал влияние Майкл Даммит, несколько раз читавший лекции по Фреге и философии языка в Стэнфордском университете, когда я был там в пятидесятых годах. Наши дискуссии приняли публичную форму в 1974 ^Г°ДУ» когда мы провели совместный семинар по истине во время моего пребывания приглашенным исследователем в колледже Всех Душ⁸.

В течение многих лет мы много беседовали с Джоном Уоллесом о проблемах, поднятых в этой книге. Он рано оценил мощь работ Таре ко го об истине, и многое из того, что я написал, отражает его понимание и сочувственную критику.

У. В. Куайн был моим учителем в важнейший период моей жизни. Он не только инициировал мои размышления о языке, но и был первым, кто подал мне идею, что в философии можно быть правым, или, по крайней мере, ошибаться, и это играет важную роль. Без вдохновения его работ, его терпеливой опеки, его дружеского остроумия и великодушной поддержки эта книга не была бы хуже, чем она есть. Ее бы просто не было.

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

1. ТЕОРИИ ЗНАЧЕНИЯ И ЯЗЫКИ, ПОДДАЮЩИЕСЯ ИЗУЧЕНИЮ

Философы склонны рассуждать о тех свойствах, которые язык должен был бы иметь в том случае, если бы он хотя бы в принципе поддавался изучению. Цель подобных утверждений, как правило, заключалась в том, чтобы укрепить или подорвать какую-нибудь философскую, эпистемологическую, метафизическую, онтологическую или же этическую доктрину. Однако если эти аргументы правильны, то они должны оказывать определенное воздействие на эмпирическую науку, занимающуюся построением понятий, пусть даже это воздействие окажется ограниченным указанием пределов эмпирического.

Зачастую утверждается или предполагается, что при помощи чисто априорных размышлений можно определить особенности механизмов, или этапов, изучения языка. Эти утверждения не внушают особого доверия. В первой части этой статьи я исследую типичный пример подобного рода позиции, и попытаюсь отделить те ее элементы, которые вполне можно было бы принять, от тех, которые следует отбросить. В противовес сомнительным предположениям насчет того, как мы учим язык, я указываю на то, что представляется мне необходимой особенностью языка, поддающегося изучению: а именно, должна существовать возможность дать конструктивное объяснение значения предложений языка. Такого рода объяснение я называю теорией значения для языка, и я полагаю, что та теория значения, которая вступает в противоречие с этим условием вне зависимости от того, выдвигается ли она философом, лингвистом или психологом, не может быть теорией естественного языка; если же она не принимает это условие во внимание, то она тем самым упускает из виду целый ряд очень важных вещей, связанных с понятием языка. Тем не менее, как я попытаюсь

26

1. ТЕОРИИ ЗНАЧЕНИЯ И ЯЗЫКИ ПОДДАЮЩИЕСЯ ИЗУЧЕНИЮ

показать во второй части своей статьи, множество современных теорий значения либо противоречит указанному условию, либо не принимает его во внимание.

Сперва мы выучиваем небольшое число имен и предикатов, которые применяются нами к привлекательным и съедобным физическим объектам среднего размера, которые воспринимаются нашими чувствами в первую очередь и вызывают у нас наибольший интерес; обучение происходит благодаря процессу обусловливания, включающего в себя наглядное определение путем непосредственного указания на предмет (attention). Затем приходит очередь сложных предикатов и единичных терминов, применяемых в отношении объектов, вовсе не обязательно наблюдавшихся нами ранее; быть может, они даже не воспринимаются зрением из-за своего размера, возраста, распыленности или же несуществования. Затем наступает черед теоретических терминов, которые выучиваются при помощи «постулатов значения» или же благодаря использованию в общепринятых научных рассуждениях. Чуть раньше благодаря игре происходит имеющий громадное значение переход от термина к предложению, сколь бы запутанный характер он не носил. Переход этот оказывается малозаметным благодаря существованию однословных предложений, таких как «Мама», «Огонь», «Плита», «Кирпич», «Гавагай» и т. д.¹

Так в окарикатуренном виде выглядит система типовых элементов теории изучения языка, которая отражает, глава за главой, запыленную эмпиристскую эпистемологию.

В настоящее время эта теория по большей части не вызывает доверия. Прежде всего, нет никаких разумных оснований полагать, будто порядок изучения языка связан с определенными эпистемологическими приоритетами. Во-вторых, ряд утверждений этой теории противоречит, по-видимому, опыту: так, ребенок учит общие термины типа «кот», «верблюд», «мастодонт» и «единорог» неким единообразным

27

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

способом — например, разглядывая книжку с картинками, хотя его отношение к объему этих терминов является совершенно различным. В ряде случаев есть основания утверждать, что порядок изучения языка прямо противоположен порядку познания: чувственные данные могут служить основой нашего знания физических объектов, но язык чувственных данных выучивается значительно позже того языка, на котором мы рассуждаем о физических объектах. Наконец, лежащая в основе этой теории изучения языка эпистемология, опирающаяся на ассоциативную психологию и использующая редукционистскую теорию значения, с некоторых пор не вызывает симпатий у большинства философов. В свете всех этих соображений вызывает сильное удивление то, что создание, весьма сильно смахивающее на доктрину обучения языку, возникшую в качестве чахлого отростка раннего эмпиризма, должно цвести в тот самый момент, когда растение, давшее ему жизнь, уже увяло. Нижеследующее — только один из примеров влияния этой устаревшей доктрины, однако из современной литературы можно извлечь множество других примеров.

П. Ф. Стросон подверг критике хорошо известное мнение Куайна, согласно которому «категория единичных терминов является теоретически избыточной»². Стросон считает, развивая свою аргументацию, что в рамках языка, уже содержащего единичные термины, мы можем перефразировать «все, что мы в данный момент говорим, используя единичные термины, в такие словесные формы, которые не содержат единичных терминов» (434)- Со своей стороны, Стросон отрицает, что из этого допущения можно вывести теоретическую возможность, согласно которой мы могли бы говорить о языке, не имеющем единичных терминов, о языке, «...в котором мы никогда не использовали их, в котором категория единичных терминов просто-напросто не существует, но в котором мы, тем не менее, были в конечном счете способны высказать все то, что мы в настоящий момент способны сказать при помощи единичных терминов» (433» 434)- Затем Стросон предпринимает попытку самосто-

28

1. ТЕОРИИ ЗНАЧЕНИЯ И ЯЗЫКИ ПОДДАЮЩИЕСЯ ИЗУЧЕНИЮ

ятельно установить теоретическую невозможность такого языка.

Для того, чтобы сконцентрировать внимание на сути вопроса, позвольте мне объяснить, что я не испытываю особого интереса к опровержению двух выдвинутых Стросоном тезисов, а именно, тезиса о том, что из возможности перефразировки вовсе не следует возможность элиминации <единичных терминов из языка> и, во-вторых, тезиса о том, что возможность устранения единичных терминов из языка в указанном выше виде является невозможной. Оба эти утверждения являются, насколько я могу судить, спорными и требующими прояснения понятия «способности сказать то же самое».

Поэтому не пытаясь делать какие-либо заключения, я займусь исключительно тем, что разберу основной аргумент Стросона, направленный против тезиса Куайна относительно возможности устранить единичные термины из языка. Для этого аргумента существенны два утверждения:

(i) для того, чтобы можно было понять какой-либо предикат, некоторые предикаты должны выучиваться путем прямого на них указания (ostensively) или путем «непосредственного знакомства» (direct confrontation) с ними;

(г) для того, чтобы такого рода обучение могло произойти, ситуация обучения при помощи прямого указания должна быть «выражена в языке» при помощи какого-то указательного (demonstrative) элемента, который выделяет или же идентифицирует сущности того вида, к которым применяется предикат (445> 44⁶)-

Куайн возразил на это, что утверждений (i) и (г) недостаточно для доказательства необходимости единичных терминов, поскольку указательные частицы могут интерпретироваться как общие термины³. Быть может, это и так, меня же куда больше интересует подразумеваемое утверждениями (i) и (2) допущение, будто бы ключевые вопросы, связанные с обучением языку, могут быть разрешены на чисто априорных основаниях⁴.

Обобщая свой аргумент, Стросон говорит: «Для того, чтобы мы вообще были в состоянии понимать термины, неко-

29

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

торые всеобщие (universal) термины должны быть связаны с нашим опытом. Эти всеобщие термины должны быть связаны с единицами или фрагментами нашего опыта. Следовательно, если они должны выучиваться как предикаты конкретных единичных вещей (predicates of particulars), они должны выучиваться как предикаты демонстративно идентифицируемых конкретных единичных вещей» (44^)- В данном случае, по-видимому, понятно, что понятие обучения, фигурирующее в заключении, выглядит достаточно смутным, так что давайте вернемся на время к утверждениям (i) и (г).

Само собой понятно, что вопрос о том, оказывается ли человек в результате определенного развития способным обладать некоторой способностью, которой он не располагал прежде — это эмпирический вопрос; тем не менее тезисы (i) и (г) утверждают: вопрос о том, что человек, приобретший лингвистическую способность определенного вида, прошел предписанный ему маршрут — это чисто «логическая» проблема. Стросон, по всей видимости, отождествляет обучение предикату путем прямого на него указания (ostensive learning of predicate) с обучением предикату путем «непосредственного знакомства» с ним. Можно представить себе два способа, посредством которых подобного рода процесс оказывается, предположительно, более своеобразным, нежели изучение значения предиката путем выслушивания предложений, которое связывает его с единичными указательными терминами. Один из этих способов заключается в том, что изучение предиката при помощи остенсивного определения может потребовать стремления учителя привлечь внимание ученика к объекту. Представляется, однако, что наличие подобного рода стремления вовсе не является необходимым, и в действительности в большинстве случаев обучение языку происходит благодаря тем наблюдениям и подражательным реакциям, которое осуществляет обучаемый, а вовсе не благодаря дидактическим намерениям людей, за которыми наблюдает и которым подражает обучаемый. Второе различие заключается в том, что непосредственное знакомство (и, вероятно, остенсивное определение, по крайней мере в том

3°

1. ТЕОРИИ ЗНАЧЕНИЯ И ЯЗЫКИ ПОДДАЮЩИЕСЯ ИЗУЧЕНИЮ

виде, в каком оно интерпретируется Стросоном), требует наличия соответствующего объекта, в то время как в случае правильного использования указательного единичного термина ничего подобного не требуется. Однако соображение, согласно которому человек не смог бы выучить свой родной язык в условиях искусно сфабрикованной окружающей среды, нельзя считать ни априорной истиной, ни, по всей видимости, истиной вообще. Думать иначе означало бы, как пишет Стросон в своей появившейся уже после публикации статьи книге, «быть чрезмерно ограниченным силой человеческого воображения»⁵.

Защищая свой второй тезис, Стросон делает явной ту путаницу, которая, на мой взгляд, лежит в основе аргумента, подвергнутого мной критике. Похоже, что нет никаких оснований для того, чтобы обучение предикатам при помощи остенсивного определения должно было «выражаться в языке» скорее одним способом, нежели иным; нет никаких оснований для того, чтобы референция к конкретным единичным вещам (particulars) (при условии, что это необходимо) обязательно должна была бы осуществляться при помощи указательных частиц (demonstratives). Go своей стороны, Стросон тоже не приводит каких-либо доказательств в пользу этой точки зрения; вместо этого он доказывает положение, согласно которому «ни одна символическая система записи не может считаться языком, в котором осуществляется референция к конкретным единичным вещам, если эта система записи не содержит средств для осуществления указательных... референциальных ссылок на конкретные единичные вещи, то есть если она не содержит единичных терминов для референции к конкретным единичным вещам...»⁶. Чуть ниже в той же самой статье Стросон подвергает критике «...некритическое допущение, что часть структуры обыденного языка может существовать и функционировать в отрыве от того целого, частью которого она является, с тем же успехом, с каким он функционирует, будучи встроенным в это целое... По крайней мере в этом отношении язык представляет собой органическое целое» (45*> 45²)- Здесь появляется мысль,

31

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

свободная от какой-либо значимой связи с изучением языка, согласно которой тезис Куайна о том, что можно устранить единичные термины, является ложным, так как в обратном случае мы произвели бы громадное концептуальное изменение — поменяли бы значения всех имеющихся на данный момент предложений — если бы разорвали все их существующие в данный момент связи с предложениями, содержащими единичные термины (или указательные частицы, или имена собственные и т. д.). Я же полагаю, что из аргументов, выдвинутых в поддержку идеи концептуальной взаимозависимости различных основополагающих идиом Стро-сон неправомерно выводит заключения, касающиеся механизма и последовательности усвоения языка.

Что же касается вопроса о концептуальной взаимозависимости, то Куайн, по-видимому, по крайней мере в том, что касается существа дела, выражает свое согласие, когда пишет, что «общий термин и указательный единичный термин являются, наряду с тождеством, взаимозависимыми средствами, которые ребенок, принадлежащий к нашей культуре, должен освоить одним отчаянным усилием»⁷. Если подобные заявления о взаимозависимости являются здравыми, то остается верным то, что мы не могли бы выучить язык, в котором предикаты означали бы то же самое, что они означают в нашем языке, но в котором отсутствовали бы указательные единичные термины. Мы не смогли бы выучить такой язык потому, что, если иметь в виду допущение, такого языка вообще не могло бы существовать⁸. Урок, который можно извлечь из всех этих рассуждений для теорий усвоения языка, является целиком и полностью отрицательным, что, однако же, вовсе не умаляет его значения: в той степени, в какой мы всерьез принимаем «органический» характер языка, мы не в состоянии точно описать первые этапы его завоевания как изучение части языка; скорее это может быть сделано при помощи изучения по частям⁹.

1. ТЕОРИИ ЗНАЧЕНИЯ И ЯЗЫКИ ПОДДАЮЩИЕСЯ ИЗУЧЕНИЮ

Вряд ли стоит рассчитывать, что с логической точки зрения станут яснее способы, какими функционирует механизм обучения языку, но мы имеем право рассмотреть, предваряя эмпирическое исследование, что именно нам следует считать узнаванием языка, как нам следует описывать умение или способность человека, научившегося говорить на каком-то языке. Первое естественное условие заключается в том, что мы должны быть способны определить предикат выражений, основанных исключительно на их формальных свойствах так, чтобы он выделял класс осмысленных выражений (предложений); при этом подразумевается, что различные психологические переменные остаются неизменными. Этот предикат задает грамматику языка. Другое и более интересное условие заключается в том, что мы должны быть способны определить, причем способом, фактически зависящим исключительно от формальных размышлений, что означает каждое предложение. Учитывая правильное улавливание всех психологических нюансов, наша теория должна снабдить нас всем необходимым для того, что требуется нам для определения — относительно любого произвольно взятого предложения — того, что говорящий имеет в виду под данным предложением (или же для определения того, что означает, по мнению говорящего, это предложение). Руководствуясь адекватной теорией, мы понимаем, как действия и диспозиции говорящих делают предложения языка семантически структурированными. Будучи, вне всякого сомнения, соотнесенной с моментами времени, места и обстоятельств, требуемая структура является, по всей видимости, либо тождественной, либо достаточно схожей с той структурой, которая была задана тем определением истины, которое впервые предложил Тарский, поскольку это определение предлагает эффективный метод определения того, что означает каждое предложение (то есть задает условия, при которых предложение является истинным)¹⁰. Я не собираюсь здесь утверждать, что мы обязательно должны быть в состоянии

33

r

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

извлечь определение истины из адекватной теории (хотя нечто подобное необходимо), но теория соответствует тому условию, которое я имею в виду, в том случае, если из нее можно извлечь определение истины; в частности, не требуется никакого более строгого определения значения¹¹.

По видимому, эти проблемы следующим неформальным образом связаны с возможностью обучения языку. Когда мы в состоянии рассматривать значение каждого предложения как функцию конечного числа особенностей этого предложения, мы знаем не только то, что требуется выучить; мы понимаем также и то, как бесконечный диапазон способностей может охватываться конечным числом результатов¹². Ведь если предположить, что язык лишен подобного рода особенности, то сколько бы предложений потенциальный говорящий не учился бы произносить и понимать, всегда существовали бы еще и другие предложения, значение которых не определяется выученными прежде правилами. О таком языке было бы вполне естественно сказать, что он не поддается изучению. Само собой понятно, что этот аргумент зависит от целого ряда эмпирических допущений: например, от допущения, что в один прекрасный момент мы внезапно не приобретаем способность постигать значения предложений безотносительно к каким бы то ни было правилам; от допущения, что каждая новая единица словаря, или же новое грамматическое правило, требует некоторого конечного промежутка времени для своего изучения; от допущения, что человек смертен.

Давайте называть выражение семантическим примитивом при условии, что правил, которые придают значение пред-ложениям, в которых это выражение не встречается, недостаточно для определения значения тех предложений, в которых это выражение и в самом деле встречается. Тогда мы можем сформулировать подлежащее обсуждению условие следующим образом: поддающийся изучению язык имеет конечное число семантических примитивов. Каким бы расплывчатым не было бы высказывание, выражающее это условие, я, тем не менее, уверен, что оно является достаточно

34

1. ТЕОРИИ ЗНАЧЕНИЯ И ЯЗЫКИ ПОДДАЮЩИЕСЯ ИЗУЧЕНИЮ

ясным для того, чтобы поддержать заявление, согласно которому множество современных теорий языка даже в принципе не применимы к естественным языкам, поскольку языки, к которым они применяются, не поддаются изучению в указанном выше смысле. Теперь же я перехожу к примерам.

Первый пример. Кавычки. Нам следовало бы озаботиться проблемой кавычек в гораздо большей степени, нежели мы имеем обыкновение это делать. Мы довольно хорошо понимаем кавычки, по крайней мере постольку, поскольку мы всегда знаем значение цитаты. В силу того, что существует бесконечное множество цитат, наше знание, по всей видимости, подразумевает какое-то правило. Трудности начинаются тогда, когда мы пытаемся сформулировать это правило в виде фрагмента теории значения.

Неформальным попыткам обсуждения того, что в данном случае нам понятно, не стоит придавать слишком серьезное значение. Куайн говорит: «Имя имени или другого выражения обычно образуется путем помещения именуемого выражения в одинарные кавычки... целое, именуемое цитатой, обозначает свое содержание (interior)»¹*. Тарский говорит по существу то же самое¹⁴. Само собой понятно, что подобного рода формулы не в состоянии передать даже сути теории в требуемом смысле, как пытаются показать оба автора. Куайн отмечает, что цитаты обладают «определенной из ряда вон выходящей особенностью» и что обращение с ними требует «особой осмотрительности», Чёрч называет эту уловку «вводящей в заблуждение». Ошибочным во всем этом является, по всей видимости, то, что мы склонны считать каждую пару кавычек функциональным выражением, поскольку коль скоро мы заключаем какое-либо выражение в кавычки, то полученная в результате этой операции цитата обозначает исходное выражение. Однако для того, чтобы реализовать эту идею, мы должны считать выражения, заключенные в кавычки, либо единичными терминами, либо переменными. Тарский показывает, что в благоприятных случаях возникают парадоксы, в неблагоприятных же случаях выражение, зак-

35

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

люченное в кавычки, не имеет значения (159—62). Поэтому мы должны отбросить идею, согласно которой цитаты являются «синтаксически сложными выражениями, частями которых являются кавычки и выражения, в них заключенные». Единственная альтернатива, которую предлагает нам Таре-кии, заключается в следующем: «Кавычечные имена можно принять за единичные слова языка, а затем и за синтаксически неразложимые выражения. Отдельные составные части этих имен — кавычки и выражения, заключенные в кавычки, — выполняют ту же самую функцию, что и буквы либо совокупности следующих друг за другом букв в единичных выражениях, не имея при этом здесь никакого самостоятельного значения. Каждое кавычечное выражение является в то же время постоянным единичным именем определенного выражения... и при этом именем того же характера, что и собственные имена людей»¹⁵.

Куайн примерно в том же самом духе пишет, что выражение, заключенное в кавычки, «функционирует просто в качестве фрагмента более длинного имени, которое помимо этого фрагмента включает в себя еще пару кавычек», и он сравнивает функционирование выражения, заключенного в кавычки, с функционированием выражения «пол» в рамках выражения «полка»¹⁶ и выражения «кара» в рамках выражения «караван»¹⁷.

Функция букв в словах, равно как и функция выражения «пол» в рамках выражения «полка», является чисто вспомогательной в следующем смысле этого слова: мы могли бы повсюду в языке заменить на новый шрифт выражение «полка», однако при этом семантическая структура языка осталась бы неизменной. Причем не только «пол» в выражении «полка» не имеет «значения само по себе», тот факт, что те же самые буквы встречаются в том же самом порядке в каком-либо месте, вообще не имеет никакого отношения к проблеме значения. Если сходного рода замечание верно и в отношении цитат, то никаких оправданий для классификации в рамках теории найти нельзя (то обстоятельство, что закавыченные фрагменты обладают общими орфографическими

1. ТЕОРИИ ЗНАЧЕНИЯ И ЯЗЫКИ ПОДДАЮЩИЕСЯ ИЗУЧЕНИЮ

признаками, является чисто случайным), и не имеет никакого значения тот факт, что цитата именует «свое содержание». Наконец, всякая цитата представляет собой семантический примитив и, поскольку существует бесконечно много цитат, язык, содержащий цитаты, не поддается изучению.

Это заключение противоречит нашим исходным предположениям. Нет никакой проблемы в формулировке общего правила идентификации цитат на основе формы (цитатой является всякое выражение, заключенное в кавычки), равным образом как не существует проблемы выдвижения неформального правила для создания требуемой цитаты (заключите выражение, которое вы желаете упомянуть, в кавычки). Поскольку эти правила свидетельствуют о том, что цитаты обладают значимой структурой, трудно отрицать необходимость существования семантической теории, их использующей. Нельзя также с полной уверенностью утверждать, что Тарский и Куайн желают отрицать возможность существования подобного рода теории. Тарский рассматривает только два способа анализа цитат, но он не исключает в сколько-нибудь явном виде остальные, равным образом как явно не признает он и альтернативные способы анализа, которые он не склонен отрицать. И конечно же он, по-видимому, соглашается с тем, что цитаты обладают значимой структурой, когда говорит: «Легко отдать себе отчет в том, что каждому кавычечному имени удается теперь сопоставить выраженное без кавычек структурно-описательное имя с той же самой областью (то есть означающее то же самое выражение) и vice versa»¹⁸. Непросто увидеть, как может быть установлена подобного рода корреляция, если мы заменим каждую цитату каким-то другим произвольным символом, как это было бы возможно в том случае, если бы кавычечные имена были подобны именам собственным людей.

Куайн рассматривает проблему более обстоятельно, утверждая, что хотя цитаты являются «логически неструктурированными» (igo) и хотя выражения, стоящие внутри кавычек, конечно же, нереференциальны, тем не менее эта последняя особенность «легко поддается устранению путем изменения

37

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

системы записи» (144)» которая снабжает нас логически структурированными средствами составления слова из букв и способом связи. Формула для «простого изменения» может быть, по всей видимости, дана при помощи определения (i89, 19°)- Если бы это намерение можно было бы выполнить, то наиболее неподатливый аспект цитаты приводит к теории, поскольку появилась бы возможность приравнять условия истинности для предложений, содержащих цитаты, к условиями истинности для предложений, получаемых путем подстановки в орфографической идиоме на место закавыченных фрагментов дефинитивных эквивалентов этих фрагментов. В соответствии с такой теорией невозможно существование бесконечного числа семантических примитивов, несмотря на тот факт, что невозможно приписать цитатам свойство, согласно которому они содержат части, играющие самостоятельные семантические роли. Если мы примем подобного рода теорию, то будем обязаны допустить существование структур такого вида, которые не заслуживают названия «логических», но, конечно же, прямо и неразрывно связаны с логической структурой, то есть такого вида структур, которые отсутствуют в обычных именах собствен-

Второй пример. Шеффлер о косвенной речи. Израэль Шеффлер предложил подход к косвенной речи, расшифровывающий ее при помощи надписей (inscriptional approach)²®- Карнап одно время анализировал предложения в косвенной речи как включающие в себя отношение (сформулированное в терминах интенсионального изоморфизма) между говорящим и предложением²¹. Чёрч возразил на это, что анализ Карнапа содержит в себе скрытую отсылку к языку, не имеющему отношения к тем предложениям, которые подвергаются анализу, и добавил, что, по его мнению, любой правильный анализ будет интерпретировать содержание подчиненного предложения, идущего в сложном предложении после частицы «что» (thai-clause) как референциально относящееся к пропозиции²². Шеффлер пытается показать, что правильный ана-

38

1. ТЕОРИИ ЗНАЧЕНИЯ И ЯЗЫКИ ПОДДАЮЩИЕСЯ ИЗУЧЕНИЮ

лиз мог бы удовольствоваться указанием на то, что можно было бы сделать при помощи онтологии надписей (и произнесений).

Шеффлер предполагает, что мы анализируем предложение «Тонкий сказал, что снег бел» («Tonkin said that snow is white») как «Тонкий произнес утверждение, что снег бел» («Tonkin spoke a that-snow-is-white utterance»). Коль скоро утверждение или надпись всегда относятся исключительно к языку того, кто их произносит (или пишет), то упрек, высказанный Чёрчем Карнапу, в данном случае не имеет силы. Суть данного подхода, с точки зрения интересующей нас проблемы, состоит в том, что выражение «что снег бел» следует рассматривать как отдельный предикат (утверждений или надписей). Шеффлер называет частицу «что» («that») оператором, который применяется к предложению для того, чтобы образовать составной общий термин. «Составной» при данном употреблении не может означать «логически сложный», по крайней мере до тех пор, пока не появится более солидная теория. Как и в случае с цитатами, синтаксис является достаточно прозрачным (точно также как прозрачен он и в косвенной речи вообще, с поправкой в ту или иную сторону на перефразирование глаголов и местоимений, что легче освоить, чем описать). Однако по-прежнему непонятно, как значение этих предикатов обусловлено их структурой. Коль скоро мы не располагаем теорией, мы вынуждены считать каждый новый предикат семантическим примитивом. Коль скоро дан их синтаксис, — хотя поставьте любое предложение после «что» и уповайте на дефисы, — то само собой понятно, что существует бесконечное множество подобного рода предикатов, так что языки, структура которых исчерпывается той, которую допускает Шеффлер, не поддаются изучению. Даже утверждение, будто «что» — это оператор, образующий предикат, следует признать чисто синтаксическим замечанием, которое никак не отражается на теории значения.

Впрочем, на это можно возразить, что сохраняется возможность появления теории, которая будет обладать более

39

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

четкой структурой. И это действительно так. Однако если Шеффлер желает извлечь пользу из этой возможности, он должен заплатить за это отказом от своего утверждения, будто бы он показал «логическую форму и онтологическое свойство» предложений в косвенной речи²⁸. Больше теории может означать больше онтологии. Если логическая форма сообщает нам что-то по поводу онтологии, то фокус, который Ку-айн проделывает с цитатами, не удастся, поскольку логическая форма цитаты — это форма единичного термина, не имеющего частей, а ее явно выраженная онтология — это как раз то выражение, которое она обозначает. Однако определение, которое выигрывает в своей структуре, вводит больше сущностей (тех, что именуются при написании или произнесении слова по буквам). Это чистая случайность, что при подобного рода применении метод не множит сущностей, не упомянутых прежде той же самой цитатой²⁴.

Третий пример. Куайн о предложениях мнения. Мы всегда можем заменить проблемы онтологии, возникшие благодаря рефе-ренциальным выражениям и позициям, на проблемы логического выражения. Если выражение оскорбляет своей предполагаемой референцией, нет необходимости отказываться от него. Достаточно объявить это выражение лишенной смыслового значения (meaningless) частью осмысленного (meaningful) выражения. Это лекарство не успеет нас убить прежде, чем вылечит: после того, как все единичные термины и позиции, поддающиеся квантификации, были встроены в их контексты, все еще будет сохраняться логическая структура, созданная рассмотрением предложений как неанализируемых элементов и логических связок. Однако семантика без онтологии не представляет особого интереса, и язык наподобие нашего, с которым нельзя сделать ничего более подходящего, будет образцом языка, не поддающегося изучению.

Конечно же, сам Куайн не зашел так далеко, но однажды он, по видимому, был весьма близок к этой позиции. Почти что в самом конце долгого, замечательного и обескуражива-

40

1. ТЕОРИИ ЗНАЧЕНИЯ И ЯЗЫКИ ПОДДАЮЩИЕСЯ ИЗУЧЕНИЮ

ющего поиска полной теории, призванной объяснить предложения мнения (и их сородичей — предложения в косвенной речи, предложения, выражающие сомнения, ожидания, страхи, желания и т. д.), он замечает, что коль скоро мы отказываемся от попыток квантификации предметов, полагаемых нами, то «...вообще нет нужды считать „полагает" и подобные глаголы относительными терминами; нет нужды поощрять их предикативное употребление, как в случае „w полагает х" (в противоположность „w полагает, что /?"); нет, следовательно, нужды видеть в выражении „что р" термин. Таким образом, окончательная альтернатива, которую я нахожу столь же привлекательной, состоит в том, чтобы просто отказаться от объектов пропозициональных установок. ...Это значит считать, что „Том полагает [Цицерон обличил Каталину]" ...имеет форму „Fa", где а = Том, а весь остальной комплекс — „F". Здесь глагол „полагает" больше уже не является термином, а становится частью оператора „полагает, что" ...который, будучи применен к предложению, дает составной абсолютный общий термин, непосредственной составной частью которого считается предложение»²⁵.

В известном смысле это — шаг вперед по сравнению с Шеффлером, поскольку даже основной глагол (в нашем случае «полагает») становится недоступным для логического анализа. Разговор о составных частях и операторах должен, конечно же, считаться чисто синтаксическим, не укорененным в семантической теории. Даже если существует какой-либо элемент помимо синтаксического, общий всем предложениям, входящим в класс предложений мнения, Куайн ничего не говорит о том, что он собой представляет. И, конечно же, язык, для объяснения которого больше уже не требуется теории, на мой взгляд не поддается изучению. Куайн, однако же, не отбрасывает надежды на появление теории, возможно, подобной той, которую он предлагает для объяснения цитат. Однако в случае с предложениями мнения не так то просто представить себе теорию, которая сочетала бы в себе соответствие требуемой структуре с отказом от дополнений в онтологию.

41

i

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

Четвертый пример. Чёрч о логике смысла и денотата. В последних двух примерах недостаток желаемого минимума выражения значения являлся, по-видимому, результатом преувеличенного внимания к проблемам онтологии. Однако было бы ошибкой делать из этого вывод, что благодаря гипертрофированному интересу к интенсиональным сущностям мы сможем разрешить все проблемы онтологии.

Фреге просит нас предположить, что некоторые глаголы, вроде «полагает» (или «полагает, что») выполняют двойную работу²⁶. Во-первых, они создают контекст, в рамках которого слова, которые следуют за выражением «что», начинают обозначать (refer) свой обычный смысл или смысловое значение (meaning). Во-вторых, — коль скоро соответствующий глагол играет центральную роль в предложении, — они выполняют свою обычную работу, отображая личности и пропозиции на их истинностное значение. Это довольно запутанная доктрина, и есть основания полагать, что сам Фреге признавал это. Его точка зрения заключалась, по всей видимости, в том, что в отношении естественных языков нам придется довольствоваться этой запутанной теорией, тогда как в логически более прозрачном языке для указания на смысл и денотат будут использоваться разные слова, избавляя тем самым чрезмерно обремененные работой глаголы от первой, более запутанной, обязанности. Но в этом случае остается всего-навсего один шаг до словаря, содержащего бесконечное множество [семантических] примитивов. После первых появлений глаголов типа «полагает» мы вводим новые выражения для смыслов. Затем мы замечаем, что не существует теории, которая интерпретировала бы эти новые выражения как логически структурированные. По той же самой причине всякий раз, когда мы употребляем глагол «верит», появляется необходимость в новом словаре; причем не существует никакого предела для числа возможных употреблений.

Не стоит думать, будто-то бы исходное соображение Фреге порождает меньше проблем. Даже если предположить, что мы соглашаемся с идеей, согласно которой определенные

42

1. ТЕОРИИ ЗНАЧЕНИЯ И ЯЗЫКИ ПОДДАЮЩИЕСЯ ИЗУЧЕНИЮ

слова создают контекст, в рамках которого другие слова приобретают новое смысловое значение (с идеей, которая всего лишь уподобляет их функторам), все еще будет сохранять свое значение задача сведения определения этих значений к теории — бесконечного числа для по крайней мере некоторых из этих слов. Проблема заключается не в том, как отдельные выражения, из которых состоит предложение, управляемое глаголом «полагает», при условии, что известны значения, которыми они обладают в этом контексте, комбинируются друг с другом для того, чтобы обозначать пропозицию, проблема заключается скорее в том, чтобы установить правило, которое придавало бы каждому из этих выражений то значение, которое оно и в самом деле имеет.

Возвращаясь к нашим размышлениям по поводу той формы, которую Фреге мог бы придать языку, способ записи которого превосходит обыденный язык, однако сходен с ним в своей способности иметь дело с предложениями мнения и их родственниками, я мог бы сказать следующее: свойства, которые я выше приписал такому языку, можно встретить в языке, предложенном Алонзо Чёрчем²⁷. В символической записи Чёрча факт, что новые выражения, которые вводятся в игру по мере того, как мы размечаем семантическую лестницу, не являются логически сложными, искусственно затемняется тем обстоятельством, что они синтаксически строятся из выражений, предназначенных для более низкого уровня и из изменения подстрочного индекса. Дело задумано таким образом, что «если в правильно построенной формуле, не содержащей вхождений свободных переменных, подстрочные индексы во всех встречающихся видах символов увеличиваются на единицу, полученная в результате этого правильно построенная формула обозначает смысл первой» (17)- Однако само собой понятно, что это правило не может использоваться в качестве элемента теории значения для языка; выражение и его индекс не могут считаться обладающими независимыми друг от друга значениями. По отношению к выражениям любого данного уровня, выражения более высокого уровня будут представлять собой семан-

43

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

тические примитивы, как ясно подчеркивает Чёрч (8). Я вовсе не предполагаю, что Чёрч совершает ошибку, напротив, он нигде не говорит о том, что ситуация отличается от той, что описана мной. Однако я и в самом деле полагаю, что язык смысла и предметного значения, предложенный Чёрчем, даже в принципе не поддается изучению.

2. ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ¹

Большинство исследователей, работающих в области философии языка, а в последнее время даже и некоторые лингвисты признают, что семантическая теория, отвечающая всем требованиям, должна отвечать и на вопрос о том, каким образом значения предложений зависят от значений слов. Пока для некоторого языка не найден ответ на этот вопрос, нельзя объяснить и возможность обучения этому языку, то есть возможность построения и понимания потенциально бесконечного множества предложений в результате овладения конечным словарем и конечным набором правил. Я не собираюсь оспаривать эти весьма неясные соображения, в которых тем не менее я усматриваю рациональное зерно². Моя задача состоит в попытке выяснения того, что же на самом деле означает приведенное выше требование к семантической теории.

Существует подход, в соответствии с которым первым шагом в исследовании семантики должно быть приписывание всем словам (равно как и всем значимым существенным синтаксическим свойствам) предложения неких сущностей, называемых значениями; так, в предложении «Theaetetus flies» мы должны приписывать слову «Theaetetus» значение «Теэтет», а слову «flies» значение «свойство лететь». Далее встает вопрос о том, каким образом значение предложения складывается из значений слов. Можно рассматривать последовательное соединение слов в предложении как значимое синтаксическое свойство и приписывать ему значение «участие» или «конкретная реализация», однако очевидно, что такой подход ведет к бесконечному регрессу. Пытаясь избежать этой трудности, Фреге предложил считать сущности, соответствующие предикатам, «ненасыщенными» или «неполными» в отличие от сущностей, соответствующих именам. Однако, как представляется, эта доктрина скорее формулирует вопрос, чем решает его.

45

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

Вопрос приобретает еще большую остроту, если мы примем во внимание сложные единичные термы, которые наряду с предложениями рассматриваются в теории Фреге. Возьмем выражение «the father of Annette», «отец Анны», каким образом значение целого зависит от значения частей? Как кажется, значение выражения «the father of» таково, что, когда это выражение предшествует единичному терму, результирующее словосочетание имеет своим референтом отца того лица, к которому относится единичный терм. Какова же в таком случае роль ненасыщенной или неполной сущности, которую обозначает «the father of»? Можно сказать только, что эта сущность при аргументе х «приводит к» либо «представляет» значение «отец х», или соотносит людей с их отцами. До тех пор пока мы рассматривали лишь конкретные выражения, мы не могли быть уверены в том, что «the father of» действительно выполняет какую-либо объяснительную функцию. Поэтому представим себе бесконечную последовательность выражений, составленных из слова «Annette», которому словосочетание «the father of» предшествует о и более раз. Весьма легко предложить теорию референтного соотнесения каждого единичного терма нашей последовательности: в случае единичного терма «Annette» — это сама женщина по имени Анна, в случае сложного термина, состоящего из словосочетания «the father of» и единичного термина t, — это отец того человека, который обозначен как t. Очевидно, что при формулировании этой теории нет никакой нужды в упоминании некой особой сущности, соответствующей словосочетанию «the father of».

Мы не должны жаловаться на то, что наша миниатюрная теория использует словосочетание «the father of» для определения референтов выражений, включающих это словосочетание. Ведь задача была сформулирована как определение значения всех выражений некоторого бесконечного множества на основе значения частей этих выражений, и в нее не входило требование определения значения самих этих частей. В то же время сейчас нам стало очевидно, что семантическая теория, основанная на понятии выполнимости и опи-

₄6

2. ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

сывающая сложные выражения, не обязательно должна располагать особыми сущностями, являющимися значениями атомарных частей этих выражений. Это позволяет пересмотреть наши требования к семантической теории, исключив предпосылку о необходимости существования значения у отдельных слов и заменив ее более слабой предпосылкой о некотором систематическом влиянии слов на предложения, в состав которых они входят. Действительно, для рассматриваемого нами случая более удачным результатом можно считать формулировку следующего критерия: мы хотели получить и получили теорию, которая сопоставляет каждому предложению форму «t отсылает к к» (t refers to дс), где t — структурное описание³ единичного терма, а х — сам этот терм. Более того, наша теория выполняет эту задачу без обращения к каким бы то ни было семантическим понятиям, кроме базисного понятия «отсылает к». И, наконец, теория в явном виде предлагает эффективную процедуру соотнесения любого единичного терма, принадлежащего к некоторому универсуму, с тем, что он обозначает.

Теория, имеющая столь несомненные достоинства, заслуживает расширения сферы своего применения. Средство, предложенное для подобных случаев Фреге, отличается изумительной простотой: считать предикаты особым случаем функциональных выражений, а предложения — особым случаем сложных единичных термов. Однако в этом пункте возникают сложности, если мы хотим по-прежнему применять используемую нами (имплицитную) процедуру отождествления значений единичных терминов с их референтами. Сложности эти являются следствиями двух вполне разумных предположений: во-первых, логически эквивалентные единичные термины имеют один и тот же референт, во-вторых, единичный термин не меняет свой референт, если входящий в его состав единичный термин заменяется другим, имеющим тот же референт. Теперь предположим, что R и S — это символы двух предложений с одинаковым истинностным значением. Тогда следующие четыре предложения имеют один и тот же референт.

47

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

(2) х(х = х • R) = х(х = х) (3)x(x = x-S)=x(x = x) (4) S

(i) и (s) логически эквивалентны, так же как (з) и (4), (з) отличается от (з) только тем, что содержит единичный терм х(х = х • S), тогда как (г) содержит х(х = х • R), а эти единичные термины обозначают одну и ту же вещь, если у S и А одно и то же истинностное значение. Тем самым любые два предложения имеют один и тот же референт, если они имеют одно и то же истинностное значение⁴. И если значение предложения — это его референт, то все предложения с одинаковым истинностным значением должны оказаться синонимичными — недопустимый результат!

Очевидно, что мы должны отказаться от подобного подхода как основы семантической теории. Естественно обратиться к сути различия между значением и референцией. Как принято считать, сложность состоит в том, что, вообще говоря, вопросы референции определяются экстралингвистическими факторами, тогда как вопросы семантики — лингвистическими, в связи с чем экстралингвистические факторы позволяют отождествить референты выражений, которые не являются синонимичными. Если мы хотим получить теорию значения (а не референции) всех предложений, то мы должны начинать с исследования значения (а не референции) частей этих предложений.

До сих пор мы шли по пути Фреге, благодаря его заслугам этот путь хорошо известен и вполне заслуживает развития. Однако я полагаю, что начиная с этого момента мы оказываемся в тупике: переход от референции к значению не приводит к полезным соображениям относительно того, каким образом значение предложений опирается на значение слов (и других структурных признаков), образующих эти предложения. Зададимся, например, вопросом о том, каково значение предложения «Theaetetus flies». Ответ в духе Фреге будет примерно таким: если взять значение слова «Theaetetus»

2. ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

за аргумент, то из значения слова «flies» вытекает значение предложения «Theaetetus flies» как значение некоторой функции. Бессодержательность такого ответа очевидна. Мы хотели выяснить, каково значение предложения «Theaetetus flies», но мы никоим образом не продвинулись в решении этого вопроса, выяснив, что его значение — «Theaetetus flies». Мы знали это и раньше, до построения какой бы то ни было теории. В русле подобных бессодержательных рассуждений все разговоры о структуре предложения и о значениях слов представляются праздными, поскольку никак не способствуют получению описания значения предложения.

Контраст между содержательными и бессодержательными рассуждениями станет еще ярче, если мы попытаемся построить теорию, аналогичную предложенной выше миниатюрной теории референции единичных термов, но оперирующую не с референцией, а со значениями. Аналогия состоит в том, что эта новая теория представляет все предложения в форме «s означает т», где s — структурное описание предложения, а т — единичный терм, который отсылает к значению этого предложения; тем самым теория дает эффективный способ получения значения произвольного предложения, снабженного структурным описанием. Очевидно, что для выполнения сформулированных требований необходим более четкий способ задания значений, чем все предложенные⁵. Трактовка значений как особого рода сущностей или использование близкого к такому подходу понятия синонимии позволяет сформулировать следующее правило, касающееся предложения и его частей: предложения являются синонимичными, если соотносимые между собой части этих предложений являются синонимичными (разумеется, слово «соотносимые» нуждается в уточнении). А значения как особого рода сущности иногда могут выступать в роли референции в теориях, подобных теории Фреге, теряя тем самым свой статус сущностей, отличных от референции. Как это ни парадоксально, значения, по-видимому, нельзя использовать только в одном случае — тогда, когда мы хотим построить такую теорию, к которой предъявляется требование нетри-

49

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

виального задания значений для всех предложений языка. Мои возражения против значений как инструмента теории значения состоят не в том, что они чересчур абстрактны, и не в том, что условия их идентификации остаются весьма туманными, а в том, что сама суть их использования неясна. Сейчас уместно обратиться к другой обнадеживающей концепции. Предположим, что имеется полная синтаксическая теория некоторого языка, позволяющая для любого произвольного высказывания на этом языке определить, обладает ли оно независимым значением (то есть является ли оно предложением). Будем считать, что эта процедура основывается на тех предпосылках, о которых говорилось раньше, а именно: предложение состоит из элементов, определенным образом скомпонованных из фиксированного конечного набора атомарных синтаксических элементов (в первом приближении — слов). Обнадеживающая концепция сводится к тому, что синтаксис, взятый в таком аспекте, перерастает в семантику, если добавить к нему словарь, задающий значение каждого синтаксического элемента. Однако подобные надежды окажутся разбитыми, если в семантику входит теория значений в нашем понимании, поскольку знания о структурных характеристиках, организующих значение предложения, и знания о значениях его атомарных элементов ничего не добавляют к знаниям о том, что же означает данное предложение. Хорошей иллюстрацией этого могут служить предложения мнения (belief sentences). Синтаксис таких предложений довольно прост. Однако присоединение словаря к синтаксису не решает традиционной семантической проблемы, касающейся этих предложений, которая состоит в том, что мы не можем оценивать истинность предложения, пользуясь своими знаниями о значении входящих в это предложение слов. Ситуация не прояснится и в том случае, если словарь будет пополнен правилами разрешения омонимии, позволяющими определять, какое из значений омонимичного слова используется в данном контексте; наш вопрос, касающийся предложений названного типа, останется открытым и после разрешения омонимии.

50

2. ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

Тот факт, что рекурсивный синтаксис, дополненный словарем, не становится необходимым образом рекурсивной семантикой, обходится стороной в некоторых недавних лингвистических работах, вводящих семантические критерии в синтаксически ориентированные теории. Дело свелось бы к невинным терминологическим различиям, если бы семантические критерии обладали ясностью, но ясности в этих критериях нет. Принято считать, что центральная задача семантики состоит в задании семантической интерпретации (или значения) для всех предложений языка, однако, насколько мне известно, в лингвистической литературе отсутствует сформулированное в явном виде объяснение того, каким образом семантика выполняет или будет выполнять в дальнейшем эту задачу. Контраст с синтаксисом разителен. Основная задача синтаксиса состоит в выявлении критериев осмысленности (или возможности употребления в роли предложения). Достоверность этих критериев находится в прямой зависимости от представительности исследуемой выборки и от нашего умения выделять среди разных выражений осмысленные (такие, которые могут быть использованы как предложения). Какие же аналогичные и столь же ясные задачи и способы проверки существуют в области семантики?⁶

Выше мы пришли к выводу, что части предложений не обладают никаким иным значением, кроме онтологически нейтрального, позволяющего им привносить свой вклад (в соответствии с правилами) в значение тех предложений, в которых они встречаются. Сейчас уместно вернуться к этому положению. Одно из его следствий — это холистический подход к значению. Если значение предложений зависит от их структуры, и мы считаем значением каждой единицы этой структуры не что иное, как абстракцию, полученную из совокупности предложений, содержащих данную единицу, то мы можем задать значение любого предложения (или слова) единственным способом, а именно заданием значения для каждого предложения (или слова) языка. Фреге сказал, что слово имеет значение только в контексте предложения, про-

5¹

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

должая его мысль, мы могли бы добавить, что предложение (и, следовательно, слово) имеет значение только в контексте всего языка.

Доля холизма содержалась уже в нашем утверждении о том, что адекватная теория значения должна представлять все предложения в форме «s означает т». Сейчас, не найдя в значениях предложений большей опоры, чем в значениях отдельных слов, мы можем попытаться освободиться от доставляющих много хлопот единичных терминов, замещающих позицию «т» и отсылающих ко значению. В некотором отношении сделать это совсем не трудно — просто-напросто написать: «s означает, что р», где p — предложение. Как мы видели, предложения не могут называть значения, а предложения, начинающиеся с «что», и вовсе не являются именами, если мы директивно не введем такого требования. Представляется, однако, что теперь нас подстерегают неприятности иного рода, поскольку естественно ожидать, что, пытаясь выявить логику явно не экстенсионального выражения «означает, что», мы столкнемся с проблемой, равной по сложности, а может быть, и просто идентичной той проблеме, которую должна уметь решать наша теория.

Я знаю только один простой и радикальный способ решения этой проблемы. При переходе от предложения к описанию предложения нас беспокоит использование интенсионального выражения «означает, что»; не исключено, однако, что успех нашего предприятия зависит не от самого выражения, а от той позиции, которую это выражение занимает. Теория будет выполнять свою задачу, если каждому предложению s исследуемого языка она будет сопоставлять соответствующее ему предложение (раньше в данной позиции был символ /?), «задающее значение» предложения s способом, который будет пояснен ниже. Одним очевидным кандидатом на роль «соответствующего» предложения будет само s, если мы будем включать объектный язык в метаязык. Иначе — перевод s в метаязык. В качестве предельного возьмем случай экстенсионального замещения р, который получается таким образом: убираем неясное «означает, что», дополняем пред-

5*

2. ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

ложение, замещающее р, сентенциальными связками надлежащего вида и снабжаем описание, замещающее s, его собственным предикатом. В результате получаем:

(Т) s является Т тогда и только тогда, когда р.

Наше требование к семантической теории языка L состоит в следующем: без обращения к каким-либо (дальнейшим) семантическим понятиям теория накладывает на предикат «является Т» ограничения, достаточные для получения из схемы Т всех предложений, в которых 5 замещено структурным описанием предложения, а/?— самим предложением.

Любые два предиката, удовлетворяющие этим условиям, имеют один и тот же экстенсионал⁷, и если мы располагаем достаточно богатым метаязыком, то ничто не препятствует использованию семантической теории (в нашем понимании) для эксплицитного определения предиката «является Т». Однако независимо от того, будет ли этот предикат эксплицитно определен или просто рекурсивно охарактеризован, предложения, к которым применим этот предикат, окажутся истинными предложениями языка L, поскольку условие, которое мы наложили на семантическую теорию, основывающуюся на понятии выполнимости, по существу повторяет сформулированную Тарским конвенцию Т, проверяющую адекватность формального семантического определения истины⁸.

Для получения этого вывода мы прошли довольно извилистый путь, однако сам вывод можно сформулировать просто: теория значения для языка L показывает, «каким образом значения предложений зависят от значений слов», если в ней содержится (рекурсивное) определение истинности в языке L. Мы не располагаем (по крайней мере в настоящий момент) какими-либо другими способами решения интересующей нас проблемы. Подчеркнем, что при ее формулировке понятие истины в явном виде использовано не было. Путь решения проблемы, начатый с ряда уточнений, привел нас к заключению, что адекватная теория значения должна накладывать ряд ограничений на некий предикат. Естествен-

53

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

но было предположить, что этот предикат соотносится с истинными предложениями. Смею надеяться, что предлагаемые рассуждения можно охарактеризовать (хотя бы частично) как отстаивание важности для философии семантического понятия истины в смысле Тарского. Однако предлагаемый мной подход связан лишь весьма отдаленно (если вообще связан) с вопросами о том, действительно ли понятие, определенное Тарским, является содержательным в философском плане понятием истины, или о том, удалось ли Тарскому пролить новый свет на обычное употребление таких слов, как «истинный» или «истина». Весьма печально, что отголоски подобных пустых и вводящих в заблуждение споров заслонили вопросы, представляющие теоретический интерес для исследования языка специалистами самых разных областей (философами, логиками, психологами и лингвистами), начиная с введения семантического понятия истины (независимо от того, какое название дать этому понятию) и кончая разработкой предпосылок для создания теории значения, одновременно тонкой и мощной.

Естественно, нет никаких оснований замалчивать очевидную связь между определением истины по Тарскому и понятием значения. Связь эта состоит в следующем: определение задает необходимые и достаточные условия истинности каждого предложения, а задание условий истинности есть способ задания значения предложения. Знание семантического понятия истинности для данного языка — это знание того, в чем состоит истинность любого его предложения, а ведь именно к этому и сводится понимание языка (если придавать этому словосочетанию положительное значение). Эти соображения по крайней мере оправдывают те черты моих рассуждений, которые могут показаться вызывающими: я свободно пользуюсь словом «значение», а получившаяся в результате теория значения в конечном счете оказывается независимой от значения, будь то значение отдельных слов или целых предложений. Действительно, определение истины по Тарскому удовлетворяет всем тем требованиям, которые мы предъявили к теории значения, и тем самым наша

54

2. ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

И^еория попадает, по классификации Куайна, в класс «теорий референции», но не в класс «теорий значения». Это можно считать положительным свойством той теории, которую я называю семантической теорией, хотя одновременно, возможно, само название теории становится уязвимым для критики⁹.

Наша теория значения (я буду по-прежнему называть ее так) является эмпирической теорией, направленной на описание естественного языка. Подобно любой другой теории, она может быть подвергнута проверке, при которой вытекающие из нее следствия сопоставляются с фактами языка. В данном случае проверка не составляет труда, поскольку мы охарактеризовали нашу теорию как задающую условия истинности каждого предложения из их бесконечного множества, и проверка сводится к выяснению для некоторой выборки предложений того, действительно ли те случаи, которые данная теория не считает отвечающими условиям истинности, не являются истинными. Типичный случай проверки приводит к решению вопросов типа: «Действительно ли предложение „The snow is white", „Снег бел", истинно тогда и только тогда, когда снег бел?» Не все случаи проверки так просты, как приведенный выше (по причинам, о которых будет сказано особо), но тем не менее очевидно, что эта проверка никак не связана с подсчетами. Конкретный вопрос проверки теории рассматриваемого нами типа может послужить отправным пунктом для постановки серьезного общего вопроса о том, при каких условиях лингвистическую теорию можно признать правильной и каким образом проверять правильность теории. Однако трудности, возникающие при рассмотрении этого вопроса, носят теоретический, а не практический характер. При разработке теории основная сложность заключается в том, чтобы ее применение давало какой-то практический результат, а уж проверить этот результат может каждый¹⁰. Нетрудно понять, почему это так. Теория не сообщает ничего нового о тех условиях, в которых конкретные предложения являются истинными, она не формулирует эти условия более отчетливо, чем само исходное

55

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

предложение. Применение теории состоит в том, что она соотносит известные условия истинности каждого предложения с теми аспектами («словами») этого предложения, которые, встречаясь в других предложениях, могут выполнять в них ту же роль, что и в данном предложении. Эмпирическая мощность такой теории зависит от успешности решения задачи, состоящей в создании структуры, которая моделирует необычайно сложную способность говорить на языке и понимать его. И поэтому совсем не трудно решить, согласуются ли результаты, получаемые при применении теории, с нашим пониманием языка, то есть с нашим языковым чутьем.

Замечания последнего абзаца непосредственно касаются только того случая, когда мы исходим из предположения, что истинностные значения являются частью использования и понимания языка. При таких условиях работа с теорией состоит в построении (в тех случаях, когда это возможно) для предложений объектного языка эквивалентных им выражений на метаязыке. Однако этот факт не должен приводить нас к мысли, что теория, с помощью которой можно вывести утверждение «Snow is white тогда и только тогда, когда снег бел», более правильна, чем теория, с помощью которой можно вывести утверждения другого рода, например S:

(S) Snow is white is true if and only if grass is green. 'Снег бел истинно тогда и только тогда, когда трава зелена',

если, конечно, мы уверены в истинности 5 так же, как в истинности предшествующего утверждения. И все же теория, выводящая утверждения типа S, не внушает доверия в той степени, в какой его внушает наша теория, тип выводов которой позволяет называть ее теорией значения.

Наша минутная неуверенность в достоинствах этой семантической теории может быть рассеяна следующим образом. Гротескность утверждения S сама по себе не свидетельствует о непригодности теории, выводящей 5, в том случае, если эта теория дает правильные результаты для всех предложе-

56

2. ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

ний (полученные на основе их структуры, поскольку другого пути не существует). Не вполне ясно, каким образом эта теория будет выводить утверждения типа S, но пусть это так, и теория на основе предиката «быть истинным» умеет сопоставлять неким детерминированным образом истинные предложения с истинными, а ложные с ложными. В этом случае, как мне кажется, не остается ничего существенного в понятии значения, что бы не было описано нашей теорией¹¹.

Содержание правой части в предложениях с биусловной связкой типа «5 истинно тогда и только тогда, когда р», если эти предложения являются следствиями теории истинности, играет определенную роль в определении значения s не с помощью каких-либо вымышленных синонимических средств, а с помощью добавления новых штрихов к общей картине, которая позволяет составить представление о значении У, с помощью этих новых штрихов можно сформулировать условие истинности: предложение, замещающее р, истинно тогда и только тогда, когда 5.

Чтобы лучше это понять, заметим, что 5 приемлемо (если его вообще можно считать таковым) только потому, что предложения «Snow is white» и «Grass is green» истинны независимо друг от друга и одновременно. Если же мы возьмем случай, когда истинность одного предложения вызывает сомнения, тогда об истинности целого мы можем судить лишь на основе уверенности в истинности второго из них и в эквивалентности обоих предложений. Однако тот, кто испытывает сомнения относительно цвета снега или травы, извлечет немного пользы от S, даже если он в одинаковой степени сомневается в цвете того и другого; S может помочь только при предположении, что цвет снега и цвет травы взаимообусловлены¹². Очевидно, что всезнание может породить более причудливые теории значения, чем незнание, но при всезнании отпадает и нужда в коммуникации.

Конечно, не исключено, что носитель одного языка построит теорию значения для носителя другого языка, хотя в этом случае эмпирическая проверка правильности теории перестает быть тривиальной задачей. Как и раньше, цель

57

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

теории будет состоять в исчислении бесконечной последовательности предложений, имеющих одинаковое истинностное значение. Однако на сей раз разработчик теории не может непосредственно ощутить эквивалентность предложений родного и неродного языка. Ему придется тем или иным способом выяснять истинность (или, скорее, степень истинности) предложений неродного языка, соответствующих истинным предложениям родного языка. В таком случае лингвист попытается сформулировать соглашение о соответствии между истинными (ложными) предложениями неродного языка и истинными (ложными) предложениями родного языка. Если сформулировать безукоризненное соглашение такого рода не удастся, возникнут ошибки двух типов: истинные предложения будут переведены ложными, а ложные — истинными. Доверие к интерпретации слов и мыслей собеседника необходимо и в другом отношении: подобно тому как мы должны стремиться к оптимизации соглашений, касающихся перевода, рискуя в противном случае неправильно понять значение того, что говорит иностранец, мы должны стремиться и к повышению собственной наблюдательности и логичности, рискуя в противном случае не понять самого иностранца. Единого принципа наибольшего доверия не существует, и потому разного рода ограничения не составляют целостной теории. В теории «радикального» перевода (название принадлежит Куайну) не проводится достаточно четко различие между высказываниями, произносимыми иностранцем, и его взглядами. Мы не можем судить о том, что человек хочет сказать, пока мы не знаем его взглядов, в то же время мы не можем судить, каковы взгляды человека, пока мы не знаем того, что он говорит. При радикальном переводе мы иногда можем вырваться из этого круга, поскольку в некоторых случаях известны сопутствующие соображения говорящего по поводу сказанного им предложения, которое мы не понимаем¹³.

На нескольких последних страницах я рассматривал вопрос об эмпирической проверке теории значения, применяющей истинностные определения, полностью оставив без

5»

2. ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

внимания обсуждавшийся ранее вопрос о том, имеет ли такая теория какие-либо серьезные шансы для применения к естественному языку. Каковы же перспективы применения формальной теории значения к естественному языку? Согласно Тарскому, эти перспективы не являются обнадеживающими, и, я думаю, к этому мнению присоединится большинство логиков, специалистов в области философии языка и лингвистов¹⁴. Я попытаюсь опровергнуть подобную пессимистическую точку зрения. Естественно, я могу это сделать только в самом общем виде, тогда как собственно доказательством могло бы послужить только доказательство соответствующих теорем.

Тарский заключает первую часть своего классического труда о понятии истины в формализованных языках следующими словами, которые он выделил курсивом: «...Сама возможность последовательного употребления выражения „истинное предложение", которое не находилось бы в противоречии с законами логики и духом повседневного языка, кажется весьма проблематичной, и соответственно те же сомнения вызывает и возможность построения правильного определения этого выражения»¹⁵.

Далее в той же книге он возвращается к этому вопросу.

«Понятие истины (подобно другим семантическим понятиям), будучи применено к разговорному языку в соответствии с нормальными законами логики, неизбежно ведет к путанице и противоречиям. Тому, кто, невзирая на все трудности, захотел бы исследовать семантику разговорного языка точными методами, нужно прежде всего предпринять неблагодарный труд по изменению этого языка. Ему необходимо определить структуру языка, разрешить неоднозначность слов, с которой он столкнется, и, наконец, преобразовать этот язык в серию все более широких языков, каждый из которых соотносится со следующим как формальный язык и его метаязык. Однако сомнительно, что наш обычный язык после подобной „рационализации" сохранит свою естественность, а не приобретет характерные черты формальных язы-

59

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

Встают два вопроса: универсальный характер естественного языка ведет к противоречию (семантические парадоксы); естественный язык слишком запутан и аморфен для непосредственного применения формальных методов. Первый вопрос заслуживает серьезного ответа, и я был бы рад, если бы мог предложить такой ответ. Мне же остается только отметить, почему, по моему мнению, можно обойтись и без решения этого вызывающего беспокойство вопроса. Семантические парадоксы возникают, когда объектный язык определенным образом включает в себя слишком большое количество кванторов. Однако на самом деле не вполне ясно, насколько для урду или хинди правомерно утверждение, что кванторы этих языков недостаточны для эксплицитного определения понятий «истинно в урду» или «истинно в хинди». Иначе говоря (хотя в нашей формулировке и недостает серьезности), возможны случаи, когда мы ухватываем нечто (а именно концепт «истинно») при понимании языка, но не можем передать этого. В любом случае для большей части проблем общефилософского значения релевантен тот фрагмент естественного языка, который можно охарактеризовать как достаточно далекий от теоретической последовательности. Конечно, подобные соображения не согласуются с утверждением, что естественные языки универсальны. Однако сейчас, когда мы знаем, что универсальность ведет к парадоксам, это утверждение может показаться подозрительным.

Второй вопрос, поставленный Тарским, состоит в том, что, прежде чем применять к языку формальные семантические методы, следует произвести его реформу. Если это действительно так, то это наносит сокрушительный удар по моему проекту, поскольку задача предлагаемой мной теории значения состоит не в изменении, исправлении или реформе языка, а в его описании и понимании. Рассмотрим позитивную сторону вопроса. Тарский показал, каким образом следует строить теорию интерпретации формальных языков различных типов, причем один из этих языков построен на базе английского. Поскольку этот новый язык получил объяс-

6о

2. ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

нения на английском языке и содержит многие черты английского языка, мы не только можем, но, по-моему, и обязаны рассматривать этот формальный язык как подъязык английского. Для этого фрагмента английского у нас имеется гипотетическая теория требуемого вида. Но дело не сводится только к ней: при интерпретации предложенного «новоанглийского» языка средствами английского языка нам обязательно придется задавать соответствия между этими двумя языками. Каковы бы ни были английские предложения, имеющие те же условия истинности, что и некоторые предложения на «новоанглийском», мы можем расширить свою теорию таким образом, чтобы она их охватывала. Другими словами, большая часть моих соображений сводится к следующему: надо, насколько это возможно, формализовать осуществлявшуюся нами ранее достаточно кустарно формулировку истинностных условий с помощью той или иной канонической системы записи. Дело не в том, что запись в канонической форме лучше, чем исходный грубый идиоматичный способ выражения, а скорее в том, что, если мы знаем, какому идиоматичному выражению соответствует каноническая запись, наша теория может одновременно охватить и идиоматичные выражения, и канонические записи.

Философы уже давно затрачивают немало усилий на то, чтобы применять свои теории к обычному языку, подводя для этого предложения естественного языка под те образцы, к которым приложима та или иная теория. Весомый вклад Фреге состоит в том, что он показал, каким образом слова all «все», some «некоторые», every «каждый», each «каждый», попе «ни один» и связанные с ними местоимения в некоторых из своих значений могут быть формализованы; тем самым впервые забрезжила мечта о формальной семантике для значительной части естественного языка. Мечта эта воплотилась в работе Тарского. Нельзя забывать, что в результате крупных достижений Фреге и Тарского мы получили возможность глубже проникнуть в структуру языка, знакомого всем с детства. Философы логического толка начали с занятий теми аспектами языка, которые описываются с помощью

6i

ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

теории, и исследуют все более сложные случаи. Современные лингвисты, имея своей целью нечто аналогичное, начали с исследования обычного языка и разрабатывают общую лингвистическую теорию. Если хотя бы одна из этих групп исследователей добьется успеха, то эти два направления сомкнутся. Недавние работы Хомского и других лингвистов продвигают многоплановое исследование естественного языка в направлении, которое делает его приемлемым объектом серьезной теории. Приведем пример: предположим, что нам удалось сформулировать условия истинности для некоторого важного подкласса предложений в активном залоге, тогда формальная процедура трансформации каждого предложения в активе в соответствующее ему предложение в пассиве позволяет проецировать истинностные значения, полученные с помощью семантической теории, на новый класс предложений¹⁷.

Одна из проблем, затронутых Тарским в приведенной выше цитате, не препятствует или по крайней мере препятствует не во всех случаях разработке теории — это проблема существования в естественном языке «неоднозначных терминов». Если неоднозначность не затрагивает грамматическую форму и неоднозначное выражение объектного языка может быть переведено также с помощью неоднозначного выражения на метаязык, в истинностном определении не будет содержаться ничего ложного. Для систематической семантической теории не является помехой неточность или неоднозначность словосочетания «believes that», «верит, убежден, что»; пусть метаязыком в ней будет английский, и тогда все подобные словосочетания будут представлены в нем в том же виде, что и в объектном языке. Однако центральная проблема логической грамматики для «believes that» остается в силе.

Приведенный пример может служить иллюстрацией другого вопроса, также входящего в проблему описания предложений мнения; дело в том, что обсуждение таких предложений зашло в тупик из-за непонимания фундаментальной разницы между двумя задачами: несоответствие этих предложе-

62

2. ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ

ний логической форме, или грамматике (а логическая грамматика входит в теорию значения в моем понимании этой теории), и анализ отдельных слов или выражений (которые в рамках данной теории рассматриваются как исходные). Так, Карнап в первом издании работы «Значение и необходимость» предлагал трактовать предложение «John believes that the earth is round!», «Джон считает, что земля круглая», как «John responds affirmatively to „the earth is round" as an English sentence», «Джон отвечает утвердительно на вопрос о том, является ли „the earth is round" английским предложением». Карнап отказался от