Джон Серль. Рациональность в действии

John R. Searle

Rationality in Action

A Bradford Book The MIT Press Cambridge, Massachusetts London, England

Джон СЕРЛЬ

Рациональность в действии

Перевод с английского А. Колодия, Е. Румянцевой

ПРОГРЕСС-ТРАДИЦИЯ Москва

УДК 1/14 ББК 87.3 С 32

Данное издание выпущено в рамках проекта

«Translation Project» при поддержке

Института «Открытое общество» (Фонд Сороса) - Россия

и Института «Открытое общество» - Будапешт

С 32 Сёрль Дж. Рациональность в действии. Пер. с англ. А. Колодия, Е. Румянцевой. - М.: Прогресс-Традиция, 2004. - 336 с.

ISBN 5-89826-210-5

Новая книга крупного американского философа Джона Сёрля представляет собой оригинальное исследование одной из центральных проблем западной философии - проблемы рациональности. Автор анализирует факторы, определяющие рациональные действия человека, принципиальные отличия рациональности человека от рациональности животных, природу альтруизма. Пристальное внимание уделяется полемике с так называемой «классической моделью» рациональности, феноменам альтруизма и слабости воли. Книгу отличает ясная манера и строгая логика изложения.

ББК 87.3

Содержание

Об авторе

Благодарности

9 Введение

Глава 1

«Классическая модель» рациональности и ее недостатки

Глава 2

Базисная структура интенциональности, действия и значения

Глава 3

Разрыв: время и личность (Self)

Глава 4

Логическая структура разумных оснований

118

Глава 5

Некоторые особые черты практического разума: сильный альтруизм как логическое требование

159

Глава б

Как мы создаем независимые от желания основания для действия

193

Глава 7

Слабость воли

245

Глава 8

Почему не существует дедуктивной логики практического разума

264

Глава 9

Сознание, свободное действие и мозг

295

Указатель

327

Об авторе

Проблема рациональности и практического разума, то есть рациональности в действии, остается одной из ключевых для западноевропейской философии. Джон Сёрль (р. 1932), видный американский языковед и философ, в своей новой работе формулирует шесть постулатов так называемой «классической модели рациональности» и приводит аргументы, доказывающие их несостоятельность. Затем он представляет собственную теорию рациональности в действии.

Сёрль полагает, что лишь иррациональные действия обусловлены убеждениями и желаниями; к таким действиям относятся, к примеру, поступки человека, находящегося во власти навязчивой идеи или неодолимой зависимости. В большинстве же случаев нашей рациональной деятельности налицо разрыв между мотивирующим желанием и реальным принятием решений. Этому разрыву мы обязаны наличием у нас «свободой воли». Согласно представлениям Сёрля, всякая рациональная деятельность предполагает наличие свободы воли, поскольку рациональность возможна лишь там, где действующее лицо может из ряда вариантов поведения, как рациональных, так и иррациональных, выбирать один.

В отличие от большинства философских трудов в книге «Рациональность в действии» автор применяет предлагаемые им концепции к ситуациям повсе-

дневной жизни. Так, он доказывает, вопреки многим философским теориям, что слабость воли - это весьма распространенное явление. Кроме того, он раскрывает абсурдность утверждения о том, что рациональное принятие решений всегда основывается на стройном наборе желаний. Зачастую, полагает Сёрль, принятие рациональных решений сводится к выбору между противоречащими друг другу желаниями. По мнению автора, человека отличает от животных способность к действиям, рационально мотивированным независимыми от желания основаниями. Распространяя теорию рациональности на «личность» (self) и критикуя выдвинутую Д. Юмом концепцию личности, Д. Сёрль раскрывает, каким образом рациональное волеизъявление связано с понятием «неустранимой», то есть неюмовскои личности. Ученый также создает концепцию взаимосвязи свободы воли с деятельностью человеческого мозга.

Благодарности

Поль Валери как-то сказал, что поэму никогда не заканчивают, ее оставляют в отчаянии. То же самое можно сказать и о некоторых философских работах. Неоднократно после того, как я заканчивал мои книги и отправлял их издателю, у меня было такое чувство: «Если бы я только мог переписать эту книгу с самого начала, она бы вышла такой, какой нужно!» Книгу, которую вы держите в руках, я действительно переписал заново. Несколько лет назад я завершил первоначальный вариант, его приняли к печати, но затем я решил все переделать. Некоторые главы я исключил, некоторые добавил и кое-какие переписал. Но теперь, когда моя книга идет к издателю, у меня снова появляется это чувство: «Если бы я только мог переписать книгу сначала...»

Отчасти благодаря этой продолжительной истории я смог получить больше полезных комментариев, чем обычно, и я даже больше обычного обязан в этом моим ученикам и другим критикам. Материал данной книги обсуждался на моих семинарах в Беркли и в лекциях в Северной Америке, странах Европы, Южной Америки и Азии. Он был предметом обсуждения на симпозиуме в рамках Витгенштейновской конференции в Кирхберге (Австрия) в 2000 г., и четыре главы были представлены на чтениях в Париже и в Сеуле. Более ранний вариант этой работы, в который входила большая часть первых семи глав, получил в Испании премию Ховельяноса и был издан на испанском языке под названием Razones Para Actuar

издательством «Нобель» в 2000 г. Особую признательность я выражаю моему испанскому переводчику Луису Вальдесу. Работа над этой темой началась более пятнадцати лет назад, когда Майкл Бретман пригласил меня выступить на конференции по практическому разуму. Я в долгу перед Майклом и другими участниками конференции за их ценные замечания. Большое спасибо Крису Кауэллу за подготовку алфавитного указателя и всем, кто прочитал эту работу и откликнулся на нее: Роберту Ауди, Гвидо Бач-чагалуппи, Берит Брогорд-Педерсен, Уинстону Чонгу, Алану Коуду, Будвижну де Брену, Дженнифер Хью-дин, Кристине Корсгорд, Джозефу Муралю, Томасу Нагелю, Джессике Сэмьюэльс, Барри Смиту, Мэриэм Тэлос, Бернарду Уильямсу, Лео Зэйберту и более всего моей жене Дагмар Сёрль, которой я посвятил эту книгу.

Введение

Эта книга представляет собой исследование в рамках традиции философских взглядов на рациональность и попытку уточнить доминирующую точку зрения в этой традиции.

Иногда я работаю лучше, если могу противопоставить свою точку зрения мнениям оппонентов. Философия часто развивается в дебатах. Здесь я полемизирую с концепцией рациональности, на которой сам учился и которая, по моему убеждению, является доминирующей в нашей интеллектуальной культуре. Я называю ее, думаю, вполне оправданно, «классической моделью».

Критикуя «классическую модель», я критикую очень влиятельную традицию в западной философии. В этой книге я указываю на некоторые узкие места этой модели и пытаюсь их преодолеть. Но может показаться неправомерным нападать на модель рациональности, которая во многих отношениях является правильной и подчеркивает роль рациональности и интеллекта в принятии решений и в жизни вообще, тогда как сама идея рациональности систематически подвергается нападкам. Различные адепты релятивизма нападали на идею рациональности как таковую, иногда под ярлыком постмодернизма. Рациональность в них представляется чем-то сущностно гнетущим и подавляющим, деспотическим и т. д. Почему я критикую вполне приемлемую теорию рациональности, когда сама рациональность подвергается нападкам? Как и всех, меня пугают эти нападки,

но я не уделяю им большого внимания, поскольку не верю, что они могут стать вразумительными. Например, иногда меня спрашивают: «Каковы ваши аргументы в пользу рациональности?» Бессмысленный вопрос, поскольку само понятие «аргумент» предполагает наличие стандартов рациональности. Эта книга написана не в защиту рациональности, поскольку идея «защиты» в форме аргументов, доводов и так далее предполагает в себе ограничения рациональности, так что в ней вообще нет смысла. Ограничения рациональности универсальны и встроены в структуру разума и языка, в частности, в структуры интен-циональности и речевых актов. Можно описать функционирование этих ограничений, как я пытаюсь сделать здесь, и можно критиковать другие подобные описания, что я также делаю, но рациональность как таковая ни требует, ни даже допускает обоснования, поскольку любые мысль и язык и, следовательно, рассуждение предполагают наличие рациональности. Можно спорить о теориях рациональности, но нельзя подвергать сомнению ее существование.

Эта книга представляет собой исследование традиции философских взглядов на рациональность и попытку уточнить доминирующую точку зрения в этой традиции.

В отзывах на публичные лекции по этим вопросам я обнаружил две устойчивые ошибки, которые делали люди в отношении того, что можно ожидать от теории рациональности, и я хочу искоренить эти ошибки в зародыше. Во-первых, многие верят, что теория рациональности должна обеспечить их алгоритмом рационального принятия решений. Они считают, что не стоит платить деньги за книгу о рациональности, если она не предлагает им конкретного метода для принятия решений: нужно ли разводиться с супругом или супругой, какие инвестиции сделать на фондовом рынке и за какого кандидата голосовать на следующих выборах. В силу оснований, существующих вну-

12 Введение

три проводимого мной анализа, ни одна теория рациональности не может дать алгоритма для принятия правильных решений. Цель такой теории не в том, чтобы сказать вам, как разрешить трудную проблему, а чтобы объяснить определенные структурные свойства рационального принятия решений. Как теория истинности не дает алгоритма для определения того, какие высказывания являются истинными, так и теория рациональности не дает алгоритма для принятия большинства рациональных решений.

Второе ошибочное мнение в отношении рациональности состоит в том, что если бы стандарты рациональности были универсальными и если бы все люди действовали рационально, то не существовало бы споров. Вследствие этого принято считать, что постоянство противоречий среди хорошо информированных и рациональных людей говорит о том, что рациональность привязана каким-то образом к культурам и отдельным людям. Но все это ошибочно. Стандарты рациональности, как и стандарты истинности, вполне применимы ко всем людям и культурам. Но при универсальных стандартах рациональности и рационального мышления есть возможность возникновения крупных противоречий; это даже неизбежно. Пусть существуют обоснованные и принятые стандарты рациональности, люди, действующие полностью рациональным образом, владеющие полной информацией; все равно рациональные противоречия появятся - поскольку, например, рационально действующие субъекты часто имеют различные и противоречивые ценности и интересы, тем не менее одинаково приемлемые с рациональной точки зрения. Одна из наиболее глубоких ошибок состоит в той позиции, что неразрешимые конфликты являются знаком того, что кто-то, должно быть, ведет себя иррационально, и под вопрос ставится сама рациональность.

Глава

«Классическая модель»

рациональности

и ее недостатки

I. Проблема рациональности

Во время Первой мировой войны знаменитый исследователь психологии животных Вольфганг Кёлер, работая на острове Тенерифе, показал, что обезьяны могут принимать рациональные решения. В типичном эксперименте он оставлял обезьяну там, где находились ящик, палка и связка бананов, подвешенная на недоступной для нее высоте. Животному давалось некоторое время на то, чтобы сообразить, как получить фрукты. Обезьяна пододвигала ящик под бананы, брала палку, тянулась к ним и снимала их с высоты¹. Кёлер больше интересовался ге-штальтпсихологией², чем рациональностью, но его

¹ Wolfgang Köhler, The Mentality of Apes, second edition, London: Routledge and Kegan Paul, 1927. В экспериментах Келера участвовали шимпанзе.

² Гештальтпсихология - одна из основных школ европейской (преимущественно немецкой) психологии 1-й половины XX в. В качестве основы

обезьяны проявляли ту форму рациональности, которая является общепринятой в наших теориях. Ее суть состоит в том, что рациональное принятие решений заключается в выборе средств, которые позволят нам достигнуть нашей цели. Цели - это не что иное, как наши желания. Мы подходим к принятию решения с заранее намеченной целью, а рациональность выступает как инструмент, позволяющий нам находить средства для достижения этой цели.

Нет сомнений в том, что кое в чем рациональное принятие решений обезьяны сходно с нашим. Но остается много других способов рационального принятия решений, в которых обезьяна не смогла бы, даже гипотетически, преуспеть. Ей удалось сообразить, как достать бананы сейчас, но она не знает, как заполучить их на следующей неделе. Люди, в отличие от обезьян, многие решения связывают с организацией своего будущего. Более того, животное не способно рассматривать большие периоды времени, т. е. свою жизнь, с точки зрения смерти. У людей же в основном все решения, во всяком случае, все важные решения, такие, как где жить, какой карьере посвятить себя, какую иметь семью, с кем заключать брак, имеют отношение к распределению времени перед смертью. Можно сказать, что смерть - это горизонт человеческой рациональности; но идея смерти и способность планировать, принимая ее во внимание, недоступны для концептуального мышления обезьяны. Второе отличие человеческой рациональности от обезьяньей состоит в том, что люди обычно вынуждены выбирать между сталкивающимися и несовместимыми целями. Иногда с таким выбором могут сталкиваться и животные: Буриданов осел - знаменитый гипотетический случай. Для обезьяны Кёлера выбор был прост: ящик, палка и бананы - или ничего. Третье ограничение у обезьяны состоит в том, что она

изучения сложных психологических явлений выдвинула принцип целостности и интенциональности сознания. - Прим. ред.

16 Глава 1

не может рассматривать основания для действия, не зависящие от ее желаний. Ее желание сделать что-то со стулом и палкой продиктовано только первичным желанием съесть бананы. Но у людей нередко бывает множество не основанных на желаниях оснований для действий. Эти независимые от желания побуждения могут формировать почву для желаний, но то, что для нас они являются основаниями для действия, не зависит от того, основано их существование на желаниях или нет. Это интересный и спорный вопрос, мы еще вернемся к нему и рассмотрим его более детально в последующих главах. Четвертое отличие человека от обезьяны состоит в том, что обезьяна обладает лишь ограниченным представлением о себе как о личности (self), как о рациональном существе, принимающем решения и способном принять ответственность в будущем за действия, предпринятые в настоящем, или ответственность в настоящем за решения, принятые в прошлом. И пятое отличие, связанное с четвертым, состоит в том, что животное не соотносит свои решения с общими принципами, которые одинаково применимы как к нему самому, так и к другим.

При обсуждении вышеизложенных вопросов обычно говорят, что у обезьян нет своего языка. Идея, очевидно, состоит в том, что если бы мы только могли преуспеть в обучении их азам лингвистического общения, у них был бы полный набор инструментов для принятия рациональных решений, и они несли бы такую же ответственность за них, как и люди. Я очень сомневаюсь, что дело обстоит именно так. Простой способности создавать символы недостаточно для всего диапазона процессов рационального мышления. Попытки научить шимпанзе использовать символы лингвистически заканчивались в лучшем случае спорными результатами. Но даже если бы они имели успех, мне кажется, что способы использования символов, которым были обучены

Уошо, Лана и другие знаменитые подопытные шимпанзе, недостаточны для того, чтобы стоять в ряду человеческих рациональных возможностей, которые связаны с некоторыми специфическими особенностями человеческих лингвистических способностей. Дело в том, что простое умение использовать символы само по себе не вырабатывает полный спектр человеческой рациональности. Как мы увидим на этих страницах, необходимо обладать способностью к определенным способам лингвистической репрезентации, но в отношении этих способов,, как нам кажется, невозможно провести четкую границу между интеллектуальными способностями, которые выражены в системе обозначения, и самым использованием системы обозначения. Ключ вот в чем: животные могут вводить в заблуждение, но они не могут лгать. Способность лгать является следствием более изощренной человеческой способности брать на себя определенные обязательства, которые представляют собой случаи, когда животное по имени человек намеренно налагает условия выполнения на условия выполнения. Это утверждение может показаться непонятным, но мы разъясним его в следующих главах.

Извечные философские проблемы, такие, как проблема рациональности, имеют характерную логическую структуру. Как может быть, что имеет место p в условиях, где очевидно налицо q, причем q, по-видимому, делает невозможным р? Классическим примером этой схемы, конечно, является проблема свободы воли. Как возможно, что мы действуем свободно, если дано, что у каждого события есть причина, а причинность делает свободу действий невозможной? Такая же логическая структура свойственна и большому числу других вопросов. Как у нас может быть сознание, если дано, что мы полностью состоим из бессознательных частиц материи? Эта же проблема встает и в отношении интенциональности: как же

18 Глава 1

у нас могут быть интенциональные состояния - состояния, которые направлены на объекты и на положения дел в окружающем мире, - когда дано, что мы целиком состоим из материи, лишенной интенцио-нальности? Похожая трудность обнаруживается и в скептицизме: как можем мы что-либо знать, если дано, что мы никогда не можем быть уверены в том, что не спим, не находимся во власти галлюцинаций или нас не обманывают злые демоны? В этике: как в мире могут существовать ценности, если дано, что мир полностью состоит из нейтральных по отношению к ценностям фактов? А вот вариация на тему данного вопроса: как можем мы знать, что должно быть, когда дано, что любое знание есть знание о том, что фактически имеет место, и мы не можем вывести утверждение о том, что должно быть, из утверждений о том, что есть случай? Проблема рациональности, т. е. один из вариантов этих извечных проблем, может быть сформулирована следующим образом: как возможно рациональное принятие решений в мире, в котором все происходящее является результатом неразумных, слепых, природных движущих сил?

II. «Классическая модель» рациональности

Рассуждая о рациональности обезьян, я отметил, что в нашей интеллектуальной культуре есть специфическая традиция обсуждения рациональности и практического разума, рациональности в действии. Эта традиция восходит еще к утверждению Аристотеля о том, что обдумывание всегда относится к средствам, а не к целям³, и выражается в зна-

³ Алан Коуд указал мне на то, что здесь, возможно, имеет место распространенное непонимание истинной сути взглядов Аристотеля.

менитом высказывании Юма: «Разум есть и должен быть рабом страстей», и в афоризме Канта: «Тот, кто желает цели, желает и средств». Эта традиция получает изощренную формулировку в современной теории математического решения. Эта традиция ни в коем случае не является единой, и я не хотел бы утверждать, что Аристотель, Юм и Кант защищают одну и ту же концепцию рациональности. Напротив, между ними есть ощутимые различия. Но есть одна объединяющая их всех нить, и я считаю, что Юм дал самое четкое определение тому, что здесь будет называться «классической моделью». Многие годы у меня зрели сомнения насчет этой традиции, и большую часть данной главы я посвящу раскрытию некоторых важнейших ее черт. Также я предварительно выскажу некоторые мои сомнения. «Классическую модель» можно охарактеризовать так: она представляет человеческую рациональность как более сложный вариант рациональности обезьян.

Когда впервые, будучи студентом Оксфорда, я узнал о теории математических решений, мне показалось, что там есть проблема. Эта теория выглядит как жесткое следствие следующей аксиомы: если я ценю свою жизнь и ценю двадцать пять центов (это не такие уж большие деньги, но их стоит, скажем, поднять с тротуара), то я могу поставить свою жизнь против этих денег. Я пришел к выводу, что нет вероятности, что я поставлю свою жизнь против двадцати пяти центов, и тем более я бы не рискнул жизнью своего ребенка из-за монетки. Поэтому долгие годы я спорил по данному поводу с некоторыми видными представителями этой теории решений, начиная с Джимми Сэвиджа в Энн-Арбор и заканчивая Айзеком Леви в Нью-Йорке. Обычно примерно через полчаса дискуссий они приходили к выводу: «Вы явно иррациональны». Я не вполне в этом уверен. Я думаю, их теория рациональности вызывает сомнения. Несколько лет спустя ограничения этой кон-

20 Глава 1

цепции рациональности буквально постучались ко мне в дверь (и это было практически значимо) во время вьетнамской войны, когда я отправился навестить своего друга, который занимал высокую должность в Пентагоне. Я пытался переубедить его относительно военной политики, которой придерживались Соединенные Штаты в то время, особенно по поводу бомбежек Северного Вьетнама. У моего друга была докторская степень по математической экономике. Он подошел к доске, нарисовал кривые традиционного макроэкономического анализа и сказал: «Там, где пересекаются эти две линии, предельная полезность сопротивления равна предельной бесполезности нахождения под бомбами. В этой точке вьетнамцы должны сдаться. Мы предполагаем лишь одно: что они рациональны. Мы всего лишь предполагаем, что враг рационален!»

Я понял, что у нас серьезные проблемы не только в теории рациональности, но и в ее применении на практике. Кажется безумием думать, что решение, которое должны были принять Хо Ши Мин и его соратники, сродни решению о покупке тюбика зубной пасты, когда человек строго руководствуется ожиданиями максимальной полезности, но нелегко сказать четко, что же неправильно в этом допущении. И на страницах этой книги я хочу попытаться выразить точно, в чем здесь ошибка. Сейчас можно дать предварительную интуитивную формулировку: в человеческой рациональности, в противоположность обезьяньей, существует разница между основаниями для действия, которые связаны с удовлетворением того или иного желания, и основаниями, не зависящими от желаний. Основное различие между видами оснований для действия заключается в том, что одни из них связаны с тем, что вы хотите и что вы должны сделать для получения желаемого, тогда как другие связаны с тем, что вы должны сделать независимо от ваших желаний.

Шесть оснований «классической модели»

В этой главе я изложу и проведу обсуждение шести положений, которые являются главными составляющими того, что я уже назвал «классической моделью» рациональности. Я не хочу представлять эту модель жесткой в том смысле, что принятие одного из этих утверждений заставляет принимать все остальные. Некоторые авторы принимают одни части и отрицают другие. Но я считаю, что эта модель образует стройное целое, и это целое как явно, так и неявно оказывает влияние на современные работы. Более того, данная модель представляет ту концепцию рациональности, на которой я был воспитан тогда, когда изучал экономику и философию морали в Оксфорде. Она не казалась мне удовлетворительной тогда, не представляется таковой и сейчас.

1. Действия, если они рациональны, обусловлены убеждениями и желаниями

Убеждения и желания служат как причинами, так и основаниями наших действий, а рациональность в значительной степени координирует наши убеждения и желания, чтобы они приводили к «правильным» поступкам.

Важно подчеркнуть, что смысл слова «причина» («cause») здесь близок «смыслу действующей причины» («efficient cause»)* Аристотеля: причиной события является то, что заставляет его происходить. Такая причина, в том или ином контексте, является достаточным условием для того, чтобы событие произошло. Слова о том, что конкретные убеждения и желания привели к какому-либо событию, подобны словам

* «Действующая причина» не есть «причина» в детерминистском смысле, но в языке нет отдельного термина для обозначения данного понятия. -Прим. ред.

22 Глава 1

о том, что землетрясение послужило причиной разрушения здания.

2. Рациональность подразумевает соблюдение особых правил, которые проводят грань между рациональным и иррациональным мышлением и поведением

Задача теоретиков состоит в том, чтобы попытаться выявить скрытые правила рациональности, которым, к счастью, большинство разумных людей способны следовать бессознательно. Скажем, они могут говорить по-английски, не зная правил грамматики, или говорить прозой, не зная, что говорят прозой, как в знаменитом примере с господином Журденом⁴; точно так же они могут вести себя рационально, даже не подозревая, что следуют неким правилам. Но теоретики обязаны найти эти правила и сформулировать их.

3. Рациональность - это особая познавательная способность

Согласно Аристотелю и его многочисленным последователям, обладание рациональностью является отличительной чертой людей: человеческое существо - это рациональное животное. Люди обладают различными познавательными способностями: зрением, языком и так далее, и рациональность является одной из этих способностей, возможно даже наиболее характерной для человека. В одной недавно вышедшей книге автор даже размышляет об эволюционных преимуществах людей в связи с обладанием этой способностью⁵.

⁴ Персонаж комедии Ж.-Б. Мольера «Мещанин во дворянстве«. - Прим, ред.

⁵ Антологию более ранних работ см. в изд.. Weakness of WH, edited by G.W. Mortimore, London: Macmillan St.Martin's Press, 1971.

4. Очевидные случаи слабости воли - то, что древние греки называли акразией, - могут возникнуть только тогда, когда налицо изъяны в психологических предпосылках для действия

Поскольку рациональные поступки обусловлены убеждениями и желаниями, а убеждения и желания обычно вызывают действие, прежде всего потому, что ведут к формированию интенции, очевидные случаи слабости воли требуют особого объяснения. Почему случается, что действующий субъект имеет правильные убеждения и желания, формирует правильную интенцию и все же не выполняет соответствующего действия? Устоявшееся мнение сводится к тому, что очевидные проявления акразии происходят в том случае, когда действующий субъект фактически не имеет правильных предпосылок к действию. Поскольку убеждения, желания и, следовательно, интенции являются причинами, то если вы соедините их рационально, действие произойдет в результате причинной необходимости. Поэтому если действия нет, в причинах есть некий изъян.

Слабость воли всегда была и остается проблемой «классической модели», и существует обширная литература по этому вопросу⁶, но слабость воли всегда рассматривается как нечто очень странное и труднообъяснимое, что-то, имеющее место только при странных или ненормальных обстоятельствах. Мое мнение, которое я разъясню позже, состоит в том, что акразия у рациональных существ так же распространена, как вино во Франции. Каждый, кто когда-либо пытался бросить курить, похудеть или меньше пить на больших вечеринках, поймет, о чем я сейчас говорю.

⁶ Robert Nozick, The Nature of Rationality, Princeton: Princeton University Press, 1993.

24 Глава 1

5. Практический разум должен начинать с описания исходных целей действующего субъекта, в том числе его задач, основных желаний, стремлений и намерений; все это само по себе не подлежит рациональным ограничениям

Чтобы привести в действие практическое рассуждение, субъект должен прежде всего отчетливо представлять себе, чего он желает или что ценит, и тогда практическое рассуждение направлено на обеспечение того, чтобы действия субъекта наилучшим способом соответствовали этим желаниям и ценностям. Мы можем сформулировать этот тезис, сказав, что для практического рассуждения в какой-либо области субъект должен начать с набора первичных желаний (в широком смысле, т. е. его моральные, эстетические или другие оценки рассматриваются как желания). Пока не имеется определенного набора желаний, поля деятельности для разума не существует; разум лишь учитывает желания человека, но желания уже должны существовать. И эти изначальные желания сами по себе не подлежат рациональным ограничениям.

Модель практического разума примерно такова. Представьте, что вы хотите поехать в Париж и думаете, каким способом лучше это сделать. Вы могли бы взять билет на корабль, плыть на каяке, лететь на самолете. В конце концов, задействовав для принятия решения свой практический разум, вы решаете лететь на самолете. Но если это единственная схема, по которой может действовать практический разум, выбирая «средства» для достижения «целей», то можно сделать два вывода. Первый: не может существовать разумных оснований действия, которые не вытекают из желаний (широко истолкованных), то есть не может существовать не связанных с желанием оснований для действия. И второй: эти первичные (исходные) желания не могут сами быть подверг-

нуты рациональной оценке. Разум всегда занимается средствами, но целями - никогда.

Тезис о том, что не существует не зависящих от желания оснований действия, является сердцевиной «классической модели». В обоснование его часто приводят высказывание Юма: «Разум есть и должен быть рабом страстей». И Герберт Саймон пишет: «Разум имеет полностью инструментальный характер. Он не может сказать нам, куда идти, в лучшем случае он может сказать, как попасть туда, куда нам надо. Он как ружье, которое может служить разным нашим целям, как хорошим, так и плохим»⁷. Бертран Рассел высказывается еще лаконичнее: «У разума есть совершенно ясное и четкое назначение. Он обеспечивает выбор правильных средств для достижения цели. С выбором целей он не имеет ничего общего»⁸.

б. Система рациональности эффективна только втом случае, если изначальные желания взаимно непротиворечивы

Ясное объяснение этого положения дал Джон Эль-стер: «Убеждения и желания едва ли могут быть причинами действия, если они не согласуются между собой. Они не должны содержать логических, концептуальных или прагматических противоречий». Легко понять, почему это замечание кажется правдоподобным: если рациональность действует в области логического размышления, то в аксиомах не может быть никаких несоответствий или противоречий. Из противоречия вытекает все, так что если имелось противоречие в первоначальном наборе желаний, может произойти что угодно; по крайней мере, так кажется.

⁷ Reason in Human Affairs, Stanford, CA: Stanford University Press, 1983, p. 7-8.

⁸ Human Society in Ethics and Politics, London: Allen and Unwin, 1954, p. viii.

26 Глава 1

Некоторые сомнения относительно «классической модели»

Я мог бы привести и другие тезисы и еще воспользуюсь возможностью обогатить характеристику «классической модели» на протяжении книги. Но даже этот краткий перечень дает общее представление об этой концепции, и я хочу начать ее обсуждение, изложив ряд оснований, заставляющих меня думать, что каждое из приведенных утверждений неверно. В лучшем случае они описывают отдельные примеры, но не дают общей теории роли рациональности в мышлении и действии.

1. Рациональные действия не вызываются убеждениями и желаниями. В сущности, убеждениями или желаниями продиктованы только иррациональные и нерациональные действия

Начнем с рассмотрения той идеи, что рациональными являются действия, причинами которых являются убеждения и желания. Важно подчеркнуть, что слово «причина» обычно употребляется в значении «действующей причины», как, например: взрыв стал причиной разрушения здания, землетрясение вызвало разрушение шоссе. Я хочу сказать, что примеры (cases) действий, для которых предшествующие им убеждения и желания действительно являются каузально достаточными, отнюдь не являются моделями рациональности, и подобные действия по большому счету являются необычными (bizarre) и типично иррациональными случаями. Это те случаи, когда, например, субъект находится в состоянии одержимости или под влиянием какой-нибудь пагубной страсти и не может не следовать собственному желанию. Однако в типичном случае рационального принятия решения, когда, например, я решаю, за какого кандидата проголосовать, у меня есть выбор, и я рассматриваю раз-

личные основания, чтобы выбрать среди всех альтернатив ту, которая меня более всего устраивает. Но я могу заниматься этой деятельностью, только если думаю, что мой набор убеждений и желаний сам по себе еще недостаточен, чтобы быть причиной моего действия. Эта операция рациональности предполагает разрыв между множеством интенциональ-ных состояний, на основе которых я принимаю мое решение, и действительным принятием решения. Иными словами, если, с моей точки зрения, разрыва нет, я не могу рационально принимать решения. Чтобы увидеть это, нужно лишь взглянуть на случаи, в которых разрыва нет, где убеждение и желание действительно каузально достаточны. Например, у наркомана есть непреодолимое стремление принять героин, и он верит, что перед ним героин; тогда, будучи маниакально одержимым, он принимает наркотик. В данном случае наличие убеждения и желания достаточно, чтобы определить действие, поскольку одержимый человек не может сдержать себя. Но едва ли это является моделью рациональности. Такого рода случаи, по всей видимости, находятся за рамками рациональности.

В случае обычного рационального поступка мы должны предположить, что предшествовавшего ему набора убеждений и желаний недостаточно, чтобы детерминировать действие. Это является исходной предпосылкой процесса обдумывания и абсолютно необходимо для применения рациональности. Мы предполагаем, что здесь налицо разрыв между «причинами» действия, то есть убеждениями и желаниями, и «следствием» в виде самого действия. Этот разрыв имеет свое традиционное название - «свобода воли». Для того чтобы рационально принимать решения, мы должны заранее знать, что обладаем свободной волей в любой рациональной деятельности. Мы не можем избежать этого предположения, поскольку даже отказ от рационального решения явля-

28 Глава 1

ется для нас отказом только в том случае, если мы рассматриваем его как проявление свободы. Чтобы увидеть это, давайте обратимся к примерам. Представьте, что вы пришли в ресторан и официант приносит вам меню. У вас есть выбор между, скажем, телячьими отбивными и спагетти; вы не можете сказать: «Я детерминист, ehe sara, sara⁹. Я буду просто ждать, что случится. Я всего лишь посмотрю, куда приведут меня мои убеждения и желания». Этот отказ от применения свободы сам по себе может быть осмыслен вами только как проявление свободы. Кант указал на это давным-давно: нельзя выбросить из головы собственную свободу при совершении добровольного действия, потому что процесс размышления сам по себе может происходить, если предполагается наличие свободы и разрыв между причинами в форме убеждений, желаний и других оснований, и реальным решением, которое мы принимаем.

Если мы хотим говорить об этом точно, я думаю, " нужно отметить, что здесь существуют (по меньшей мере) три разрыва. Во-первых, это разрыв в рациональном принятии решения, когда мы пытаемся принять решение о том, что намерены делать. Иными словами, это разрыв между причинами принятия решений и реальным решением, которое мы принимаем. Во-вторых, существует разрыв между решением и действием. Как причины для решения недостаточно для того, чтобы его принять, так и решение еще не является причиной для того, чтобы произвести действие. После принятия решения наступает пора реализовывать его. И вы опять-таки не можете остановиться и просто позволить решению вызвать действие, равно как и пассивно позволить доводам вызвать это решение. Например, предположим, что вы решили проголосовать за кандидата по фамилии Джонс. Вы идете в кабину для голосования с твер-

⁹ Будь что будет (иг.).

дым решением, но вам все-таки нужно еще осуществить его. И иногда, из-за второго разрыва, вы не делаете этого. По разным возможным причинам или при отсутствии таковых вы не делаете того, что решили.

Существует и третий разрыв, который возникает при действиях, длящихся в течение определенного времени. Это разрыв между началом действия и его продолжением вплоть до самого завершения. Предположим, например, что вы решили изучить португальский язык, переплыть Ла-Манш или написать книгу о рациональности. Здесь существует, во-первых, разрыв между причинами решения и самим решением, во-вторых, разрыв между решением и началом действия и, в-третьих, разрыв между началом выполнения этого действия и его полным осуществлением. Даже если вы уже начали выполнять действие, вы не можете предоставить причинам действовать самим по себе, вы должны прилагать усилия, чтобы продолжать дело до самого его завершения.

На этом этапе рассуждений я хочу подчеркнуть два момента: существование разрывов и их центральное место в вопросе о рациональности.

Что доказывает существование разрывов? Я представлю аргументы более детально в главе 3; для начала будем считать, что простейшими аргументами являются те, которые я только что изложил. Рассмотрите любой процесс рационального принятия решений и действия, и вы увидите, что принимаете во внимание существующие альтернативные возможности, что процессы действия и размышления имеют смысл только при наличии предварительной информации об этих альтернативах. Сопоставьте данные ситуации с теми, в которых вы не задумывались о других возможностях. Когда вы охвачены непреодолимой страстью, вы, как принято говорить, совершенно не контролируете себя, у вас нет ощущения, что вы могли бы поступить как-то иначе.

30 Глава 1

Другой способ убедиться в существовании разрыва - это заметить, что, когда вы принимаете решение, у вас часто есть несколько разных оснований для совершения действия, однако вы действуете лишь в соответствии с одним из них и без всякого наблюдения знаете, с каким именно. Это примечательный факт. Кстати, отметьте тот любопытный речевой оборот, которым мы это описываем: вы действовали в соответствии с такой-то причиной. Представьте, например, что у вас был целый набор оснований голосовать как «за», так и «против» Клинтона на президентских выборах. Вы думали, что как президент он мог бы быть хорош в области экономики, но плох в области внешней политики. Вам понравился тот факт, что он совершил поездку в колледж, где вы когда-то учились, но вам не импонирует его личный стиль. В конце концов вы проголосовали за него только потому, что он посетил ваш старый колледж. Причины не воздействовали на вас. Это вы выбрали одну из причин и действовали на ее основании. Вы сделали эту причину действующей, поступая в соответствии с ней.

Вот почему, кстати, объяснение вашего поступка и его оправдание могут не совпадать. Предположим, вас попросили оправдать вашу поддержку Клинтона; вы могли бы апеллировать к его превосходному управлению экономикой. Но при этом вполне возможно, что реальной причиной вашего действия был его визит в ваш родной оксфордский колледж, то есть на самом деле вы думали: «Верность колледжу прежде всего». И знаменательно здесь следующее: обычно вы знаете без наблюдения, какая причина была действующей, потому что сами сделали ее действующей, то есть причина является действующей лишь потому, что вы сами сделали ее действующей.

Осознание этого разрыва существенно для обсуждения рациональности, ибо рациональность мо-

жет проявиться только в этом разрыве. Хотя понятие свободы и понятие рациональности совершенно различны, область рациональности совпадает с областью свободы. Простейшим аргументом в защиту такой точки зрения является то, что рациональность возможна только там, где возможна иррациональность, и это влечет за собой возможность выбора между разными рациональными вариантами, равно как и между иррациональными вариантами. Областью этого выбора как раз и является разрыв. Утверждение, что рациональность может проявиться только в рамках этого разрыва, так же справедливо для теоретического разума, как и для практического, но для теоретического разума оно является более утонченным, так что я пока отложу обсуждение этого аспекта и сконцентрируюсь на практическом разуме.

На этих страницах я еще много буду говорить о разрыве. Данная книга в некотором смысле является книгой о разрыве, потому что проблема рациональности - это и есть проблема разрыва. Здесь же я хочу изложить еще два пункта.

Первое: чем заполнен разрыв? Ничем. Внутри разрыва ничего нет: вы намереваетесь что-то сделать или же, дождавшись подходящего момента, делаете то, что собирались, или вы осуществляете решение, принятое ранее, вы продолжаете действовать или не продолжаете действовать в избранном ранее направлении.

Второе: даже при том, что у нас есть весь этот опыт, не может ли быть сама проблема в целом просто иллюзией? Да, так может быть. Наше переживание разрывов не является самоценным. Из всего вышесказанного можно заключить, что свободная воля может быть большой иллюзией. Психологическая реальность разрыва не гарантирует соответствующей нейробиологической реальности. Я обращусь к этим вопросам в главе 9.

32 Глава 1

2. Рациональность не является полностью или даже по большей части вопросом следования правилам рациональности

Давайте вернемся ко второму тезису «классической модели» о том, что рациональность - это система правил, что мы думаем и действуем рационально лишь до тех пор, пока мы думаем и действуем согласно этим правилам. Если потребуется аргументировать это заявление, я думаю, большинство традиционных теоретиков просто укажут на правила логики. Очевидным примером, который защитник «классической модели» может представить, мог бы быть, скажем, простой modus ponens^w.

Если сегодня ночью пойдет дождь, земля будет мокрой.

Сегодня ночью пойдет дождь. Следовательно, земля будет мокрой.

Если вас попросят оправдать это умозаключение, появится соблазн обратиться к правилу modus ponens: дано некоторое р, и если из p следует g, и из двух этих положений следует q.

(р&(р —> q)) —> q

Однако это фатальная ошибка. Когда вы утверждаете это, вы подпадаете под парадокс Льюиса Кэрролла. Напомню его суть: Ахиллес и черепаха спорят, и Ахиллес говорит (это не слова Кэрролла, но они вполне передают смысл): «Если сегодня пойдет дождь, земля будет мокрой; сегодня пойдет дождь, следовательно, земля будет мокрой», а черепаха отвечает: «Прекрасно, запиши это». И когда Ахиллес

¹⁰ Утверждающий модус условно-категорического силлогизма, то есть заключение об истинности следствия в силу истинности основания. -Прим. ред.

2-1490

записал, черепаха говорит: «Я не знаю, как ты переходишь от слов до «следовательно» к тому, что ты говоришь после. Что заставляет тебя делать этот шаг или даже оправдывает тебя в нем?» Ахиллес говорит: «Хорошо, этот шаг основывается на правиле modus ponens, правиле, которое гласит, что если имеется некое p и если из него вытекает некое g, то это вместе приводит к возникновению g». - «Отлично, - говорит черепаха, - допиши это к тому, что ты уже написал». И после того как Ахиллес послушался, черепаха говорит: «Хорошо, у нас все записано, но я все равно не могу понять, как ты приходишь к выводу, что земля будет мокрой?». - «Но разве ты не видишь? - говорит Ахиллес. - В любом случае, если у нас есть некое р, и если из него вытекает некое q, и у нас есть правило modus ponens, говорящее, что если есть p и если из него вытекает g, то мы можем ожидать g, то у нас и получается q». - «Отлично, - говорит черепаха, -запиши это». И вы видите, куда все это идет. Мы снялись с места и движемся в бесконечность.

Способ избежать регресса в бесконечность - это отказ от первого фатального шага, от предположения, что правило modus ponens играет какую-либо роль в обосновании справедливости этого вывода. Вывод не получает своего обоснования из правила modus ponens; скорее, умозаключение является абсолютно правильным само по себе, и оно не нуждается в какой-либо сторонней помощи. Было бы точнее сказать, что правило modus ponens обосновывается тем фактом, что оно выражает схему бесконечного числа выводов, которые верны сами по себе. Реальный аргумент не приобретает правильности из какого-то внешнего источника: если он верен, то только потому, что из его посылок вытекает следствие. Поскольку одних значений слов достаточно для того, чтобы гарантировать справедливость выводов, мы можем формализовать схему, которая описывает бесконечное число таких выводов. Но вывод не получает под-

34 Глава 1

тверждения из этой схемы. Так называемое правило modus ponens есть просто утверждение схемы бесконечного числа самих по себе верных умозаключений. Помните: если вы думаете, что необходимо правило, чтобы вывести q из p (если р, то q), тогда вам также понадобится правило для того, чтобы вывести p из р.

То, что сказано об этом аргументе, верно и для любого значимого дедуктивного аргумента. Логическая значимость не вытекает из правил логики.

Важно правильно понять это обстоятельство. Обычно говорят, что ошибкой Ахиллеса было то, что он трактовал modus ponens как посылку, а не как правило. Но это не так. Даже если он запишет его как правило, а не как посылку, регресс в бесконечность все равно останется. Столь же неверно (сохранится та же ошибка) говорить, что вывод получает свою значимость из посылок и правила вывода¹¹. Справедливо утверждение, что правила логики не играют никакой роли в верности любых справедливых умозаключений. Аргументы, если они верны, должны быть верны сами по себе.

Мы ослеплены собственными сложностями, потому что успехи теории доказательств настолько значительны и мы достигли таких высот, скажем, в развитии вычислительной техники, что считаем, будто синтаксический аналог правила modus ponens действительно является тем же самым, что и «правило» в логике. Но между ними есть большая разница. Если у вас есть правило, которое говорит, что когда бы вы ни увидели (или ваш компьютер «увидел»), символ вида:

Р, за которым следует другой вида:

Р—><7,

¹¹ Пример такого утверждения см. в: Peter Railton, On the Hypothetical and the Non-Hypothetical in Reasoning about Belief and Action, p. 53-79 в изд.: G. Cullity and В. Gaut, Ethics abd Practical Reason, Oxford: Oxford University Press, 1997.

вы (или ваш компьютер) пишете символ вида:

у вас есть реальное правило, которому вы можете следовать и которое вы можете ввести в машину, чтобы воздействовать на ее операции. Это и есть теоретико-доказательственный аналог правила modus ponens, и он-то действительно важен, поскольку указывает, что это правило относится к бессмысленным символам. Это правило имеет дело с не интерпретированными формальными элементами.

Таким образом, мы находимся в заблуждении из-за того факта, что в реальном мышлении правило modus ponens вообще не играет никакой обосновывающей роли. Мы можем создавать теоретико-доказательственные или синтаксические модели, которые точно отражают существенные или содержательные процессы реального человеческого мышления. И, как известно, можно многое сделать, обладая моделями. Если у вас получается правильная синтаксическая структура, вы можете вводить семантику с самого начала и в результате получите правильную семантику, поскольку синтаксические преобразования правильны.

Конечно, здесь имеются знаменитые проблемы (наиболее известна теорема Гёделя¹²), но если мы оставим их в стороне, сложность наших имитаций в машинных моделях мышления заставит нас забыть про семантическое содержание. Но в реальном мышлении именно семантическое содержание, а не синтаксическое правило, гарантирует значимость вывода.

Существуют два важных философских аспекта парадокса Льюиса Кэрролла, о которых нужно упомянуть. Первый, о котором я говорил, состоит в том, что правило не играет никакой роли в значимости вывода. Второй относится к разрыву. Следует отличать

¹² Австрийский логик и математик Курт Гёдель (1906-1978) доказал в 1931 г. так называемые теоремы о неполноте, из которых, в частности, следует, что не существует полной формальной теории, где были бы доказуемы все истинные теоремы арифметики. - Прим. ред.

Глава 1

следование и значимость как логические отношения от выведения как произвольной человеческой активности. В случае, который мы рассматривали, посылки приводят к выводу, следовательно, вывод является значимым. Но нет ничего, что заставило бы конкретного человека сделать этот вывод. Разрыв существует и для того рода человеческой деятельности, который относится к построению логических выводов, как и для любой другой произвольной человеческой деятельности. Даже если бы мы убедили Ахиллеса и черепаху в том, что вывод значим и что правило modus ponens не прибавляет ему обоснованности, все равно черепаха могла бы, пусть иррационально, но отказаться делать этот вывод. Разрыв имеет место даже в логических выводах.

Я не утверждаю, что не может быть никаких правил, помогающих нам в рациональном принятии решений. Напротив, известно много правил и даже афоризмов. Вот некоторые из них: «Весной день упустишь -годом не вернешь», «Не зная броду, не суйся в воду», «Хорошо смеется тот, кто смеется последним». И мое любимое: «Le coeur a ses raisons que la raison ne connaît pas»¹³. Я лишь хочу сказать, что рациональность не сводится к набору правил, и рациональность в мышлении, так же как и в действии, не определяется каким-либо набором правил. Структура интенциональ-ных состояний и конструктивных правил речевых актов уже содержит требования рациональности.

3. Не существует отдельной способности к рациональности

Из всего сказанного вытекает, что не может существовать особой способности к рациональности, отличной от способностей к языку, мышлению, восприятию и различных форм интенциональности, поскольку

¹³ V сердца есть свои резоны, которых не ведает разум (φρ.).

рациональное принуждение уже встроено в них, включено в структуру интенциональности вообще и языка в частности. Как только у вас появляются ин-тенциональные состояния, убеждения и желания, надежды и страхи, и, что особенно важно, вы обладаете языковыми средствами, то у вас уже есть и принуждения рациональности. Таким образом, животное, способное формировать убеждения на основе восприятия и формировать желания в дополнение к убеждениям, а также обладающее возможностью выражать все это языковыми средствами, уже имеет принуждения рациональности, встроенные в эти структуры. Поясним это примером: нельзя высказать какого-либо утверждения, не задав себе такие вопросы, как: «Истинно оно или ложно?», «Совместимо оно или несовместимо с тем, что я уже сказал?» Таким образом, принуждения рациональности не являются дополнением к интенциональности или языку. И для того, и для другого принуждения рациональности являются внутренними составляющими.

Я склонен думать об этом так: принуждения рациональности следует воспринимать как наречия. Они относятся к тому, как мы координируем нашу интен-циональность, связи между нашими убеждениями, желаниями, надеждами, страхами, ощущениями и другими интенциональными феноменами.

Эта координация предполагает наличие разрыва. Она предполагает, что данные феномены не являются каузально достаточными, чтобы фиксировать рациональное решение задачи. И я думаю, что теперь мы можем видеть, почему это верно как в области теоретического, так и практического разума. Если я подниму руку к лицу, то никакого разрыва не будет, поскольку я не могу не видеть мою руку перед лицом, если имеется достаточно света и у меня хорошее зрение. Это от меня не зависит. Так что нет и вопроса, является такого рода восприятие рациональным или иррациональным. Но теперь, предположим, я отказываюсь

38 Глава 1

поверить в то, что у меня рука перед лицом, даже в ситуации, когда я не могу этого не увидеть. Предположим, я просто отказываюсь признать это: «Вы говорите, что здесь рука, но я отказываюсь принять это утверждение». Тут встает вопрос о рациональности, и я думаю, мы сказали бы, что я в такой ситуации иррационален.

Я хочу обратить ваше внимание на одно утверждение, высказанное ранее. Рациональность есть там, где имеется возможность иррациональности. И нельзя обрести рациональность или иррациональность лишь на основе непосредственных, необработанных впечатлений. Рациональность и иррациональность являются только там, где есть разрыв, где одних ин-тенциональных явлений недостаточно для получения результата. И в таких случаях вам нужно решить, что вы собираетесь делать или о чем думать.

Вот почему люди, чье поведение определяется достаточными каузальными условиями, находятся вне зоны рациональных оценок. Вот пример: не так давно на заседании одного комитета человек, которого я ранее уважал, проголосовал наиглупейшим образом. Позже я спросил его: «Как же вы могли так проголосовать по этому вопросу?» И он ответил: «Я просто неизлечимо политически корректен. И ничего не могу с собой поделать». Его слова свидетельствуют о том, что решение, принятое им в данном случае, лежало за пределами рациональной оценки ситуации, поскольку очевидная иррациональность была результатом того, что у него не было другого выбора и его основания были причинно достаточными.

4. Слабость воли есть всеобщая, природная форма иррациональности. Она является естественным следствием разрыва

В «классической модели» случаи слабости воли, строго говоря, невозможны. Если предпосылки дей-

ствия рациональны и каузальны, а множество причин достаточно, действие должно состояться. Отсюда следует, что если вы не сделали то, что намеревались сделать, значит, вы изначально установили для себя неверные предпосылки. Ваша интенция не принадлежала к числу правильных интенций¹⁴, или же вы не были полностью морально привержены тому курсу, которого собирались придерживаться¹⁵.

Я хочу возразить: вне зависимости от того, насколько безупречно вы строите предпосылки вашего действия, слабость воли всегда возможна. И вот каким образом: в любой отдельно взятый момент нашей сознательной жизни мы сталкиваемся с бесконечным количеством возможностей. Я могу поднять правую руку, а могу поднять левую; я могу надеть шляпу на голову, а могу просто размахивать ею как вздумается. Могу пить воду и могу не пить воду. Если мыслить более радикально, я могу выйти из комнаты и поехать в Тимбукту, уйти в монастырь или же совершить еще какой-то поступок. Я ощущаю безграничность собственных возможностей. Конечно, в реальной жизни появится множество запретов, установленных Биографией, биологическими ограничениями и культурой, в которой я воспитан. Биография ограничивает ощущение возможностей, открытых передо мной в данный момент. Я не могу, например, представить, что мог бы делать то же самое, что и святой Симеон Столпник, который тридцать пять лет просидел на крошечной площадке на верхушке столба, делая это во славу Господа. Это не тот вариант, который я бы мог рассматривать всерьез. Но у меня все равно есть огромное количество достойных вариантов, которые я могу расценивать как

¹⁴ См. Donald Davidson. «How is Weakness of the Will Possible?» Essays on Actions and Events, Oxford: Clarendon Press, Oxford University Press, New York, 1980.

¹⁵ CM. R.M.Hare, The Language of Morals, Oxford: Oxford University Press, 1952.

40 Глава 1

возможные. Слабость воли появляется лишь оттого, что в каждый момент времени разрыв создает неопределенно большое количество вариантов, открытых для меня, и некоторые из них покажутся мне привлекательными, даже если я уже принял решение отказаться от них. Не имеет значения, как вы структурируете причины действия в форме предварительных интенциональных состояний - убеждений, желаний, выборов, решений, намерений, - в случае добровольных поступков причины все равно не создают достаточных условий, и это открывает путь для слабости воли.

Неудачной особенностью нашей философской традиции является то, что мы делаем из слабости воли нечто странное, эксцентричное, хотя, должен сказать, она очень часто имеет место в нашей жизни. Обсуждению этого вопроса я посвятил главу 7, так что сейчас больше не буду о нем говорить.

5. Вопреки «классической модели» существуют независимые от желаний разумные основания для действия

Пятый тезис «классической модели», который я хотел бы оспорить, имеет очень долгую историю в нашей философской традиции. Его идея такова: рациональный поступок может быть мотивирован лишь желанием, где «желание» понимается в широком смысле слова и учитывает моральные ценности, принятые его обладателем, и различные виды сделанных им оценок. Желания необязательно должны быть эгоистичными, но в каждом процессе размышления должно присутствовать какое-то предварительно возникшее у человека желание; в противном случае у размышления не было бы оснований. Таким образом, рассуждение может относится не к цели, а только к средствам. Подробно разработанный современный вариант этой точки зрения изложен в работе

Бернарда Уильямса¹⁶, утверждающего, что невозможно существование каких-либо «внешних» разумных оснований для того, чтобы человек начал действовать. Любое основание действующего субъекта должно обращаться к чему-то «внутреннему», к его «множеству мотиваций». Это, по моей терминологии, означает, что не может существовать оснований для действия, не зависящих от желаний.

Ниже я приведу самую подробную критику этой точки зрения, а сейчас сделаю лишь одно критическое замечание. Этот взгляд приводит к следующему абсурдному следствию: в любой отдельно взятый момент чьей-либо жизни, причем вне зависимости от фактов и того, что данный человек сделал в прошлом, что он знает о будущем, ни у кого не может быть оснований сделать что-либо, если в этот момент у человека нет желания сделать это при желании достигнуть «цели», для которой совершение данного действия является «средством».

Почему это абсурдно? Давайте обратимся к примерам из реальной жизни. Представьте, что вы приходите в бар и заказываете пиво. Официант приносит вам пиво, вы его выпиваете. Затем официант приносит вам счет, а вы говорите ему: «Я проанализировал мой набор мотиваций и не нашел внутренних оснований платить за это пиво. Ни единого. Заказать пиво и выпить его - это одно, а найти что-либо в моем наборе мотиваций - совсем другое. Эти две вещи не взаимосвязаны логически. Плата за пиво - это не то, чего я желаю ради самого желания, не средство для достижения цели или составляющая этой цели, пред-

16 См. «External and Internal Reasons» в изд.: Moral Luck: Philosophical Papers 1973-1980 Cambridge: Cambridge University Press, 1981, p. 101-113. Уильяме отрицал, что его модель ограничена аргументацией целей и средств, но другие виды случаев, которые он рассматривает, такие, как придумывание альтернативных способов действия, не кажутся мне отличными от изначальной структуры его модели, основанной на целях и средствах. См. его Internal Philosophical Papers, Cambridge University Press, 1998, p. 38-45.

42 Глава 1

ставленная в моем наборе мотиваций. Я прочел работы профессора Уильямса, а также труды Юма на эту тему. Я внимательно проанализировал мой набор мотиваций и не могу найти какого-либо желания оплатить этот счет! Ну, не могу! И поэтому, руководствуясь стандартными правилами мышления, я не имею каких-либо оснований платить за это пиво. Это означает не только то, что у меня нет достаточно сильного основания или что у меня есть другие, противоречащие основания. У меня оснований просто ноль. Я проанализировал весь мой набор мотиваций, проверил все, но так и не нашел желания, которое могло бы привести меня к тому, чтобы я заплатил за это пиво».

Мы находим данное рассуждение абсурдным ввиду того, что понимаем, что, когда вы заказываете пиво и выпиваете его, если вы находитесь в здравом уме и являетесь рациональным человеком, вы намеренно создаете основание для действия, не зависящее от желания. Это основание для того, чтобы сделать нечто независимое от вашего набора мотиваций, когда пришло время совершить это действие. Абсурдность состоит в том факте, что по «классической модели» существование разумного основания для действия субъекта зависит от наличия некоторого психологического элемента в его наборе мотиваций. Основание зависит от существования желания в широком его понимании, здесь и сейчас. И при отсутствии этого желания у человека нет оснований для действия, которые зависели бы от всего остального, что относится к нему и его прошлому, а также от того, что он знает. Но в реальной жизни имеющееся знание внешних фактов, например, того, что вы заказали пиво и выпили его, может быть рационально принудительным основанием для того, чтобы заплатить за него.

Вопрос о том, как может случиться, что у действия есть основания, не зависящие от желания, интересен и нетривиален. Я думаю, что большинство стандартных мнений на этот счет ошибочно. Я намерен вер-

нуться к этому вопросу и провести обширное исследование в главе 6, а пока оставлю его в стороне.

Этот аспект «классической модели» имеет две стороны. Во-первых, мы должны думать, что вся умственная деятельность касается средств, а не целей, что не бывает внешних оснований для действия. И во-вторых, мы должны верить, что первичные цели в наборе мотиваций находятся вне сферы разума. Вспомним слова Юма: «Не противоречит велениям разума предпочитать разрушение всего мира почесыванию мизинца». Есть способ оценить любое утверждение подобного рода: применить его к жизненным ситуациям. Представьте, что президент Соединенных Штатов пришел на телевидение и сказал: «Я провел консультации с членами кабинета министров и Конгресса и решил, что нет разумного основания, согласно которому я должен предпочесть чесание моего мизинца разрушению мира». Если бы он сделал это в настоящей жизни, r/ibi сказали бы, что, выражаясь языком эпохи Юма, «он лишился рассудка». Что-то внушает сомнение ь утверждении Юма и в том основном тезисе, что в качестве чьих-то фундаментальных целей может выступать что угодно, причем полностью находящееся за пределами рациональности; что там, где учитываются первичные желания, все обладает одинаковым статусом и в равной степени случайно. Я думаю, что такая позиция не может обеспечить правильного угла зрения.

Тот тезис, что не существует независимых от желания разумных оснований для действия и не существует внешних оснований, логически тесно связан с доктриной Юма, утверждающей, что нельзя вывести «должен» из «есть». Вот в чем связь. Утверждения со словом «должен» выражают основания для действия. Сказать, что кто-либо должен сделать что-либо, значит, подразумевать, что у него есть основание сделать это. Таким образом, позиция Юма сводится к заявлению о том, что утверждения о наличии осно-

44 Глава 1

ваний для действия нельзя выводить из утверждений о положении вещей. Но вопрос о положении вещей связан с общим их положением в окружающем мире, поскольку последний существует независимо от набора мотиваций человека. Поэтому, в соответствии с этой интерпретацией, утверждение о том, что положение вещей в мире не может указывать на существование каких-либо оснований в мотивационном наборе действующего субъекта (нельзя выводить «должен» из «есть»), тесно связано с утверждением о том, что в мире не существует не зависящих от действующего субъекта фактов, которые сами по себе составляют основания для действия (что нет внешних оснований). В сущности, Юм утверждает, что мы не можем извлечь ценности из фактов; Уильяме говорит, что мы не можем извлечь мотивации из внешних фактов как таковых. Эти концепции согласуются между собой в том, что признание ценности является признанием мотивации. Как бы мы ни интерпретировали оба утверждения, я думаю, что они заведомо ложны, и я намерен обсудить данный вопрос более подробно далее на страницах этой книги.

6. Несовместимые разумные основания для действия являются распространенными и, без сомнения, неизбежными. Не существует рационального требования, чтобы рациональное принятие решений начиналось с непротиворечивого набора желаний или других первичных оснований для действия

Последнее, что я хочу обсудить, это вопрос о непротиворечивости. Как и в случае с аргументом о слабости воли, это утверждение «классической модели» о том, что набор первичных желаний и оснований, вытекающих из них, должен быть непротиворечивым, кажется мне не просто отчасти неверным, но в корне ошибочным. Мне представляется, что по большому счету практический разум связан с разрешением про-

тиворечий между конфликтующими, несовместимыми желаниями и другими видами оснований. Прямо сейчас, сегодня я очень хочу быть в Париже, но я также очень хочу быть в Беркли. И в этом нет ничего необычного; скорее, мне кажется обычным, что у человека имеется набор несовместимых целей. Поскольку я знаю, что не могу одновременно быть и в Беркли, и в Париже, у меня присутствует набор несовместимых желаний. И задача рациональности, задача практического разума состоит в том, чтобы попытаться найти какой-то способ разрешить противоречие между этими несовместимыми целями. Обычно в практическом обосновании человеку нужно выявить, удовлетворением каких желаний он готов пожертвовать ради того, чтобы удовлетворить другие. Стандартный путь устранения этой проблемы в литературе заключается в словах, что рациональность не касается желаний как таковых, а имеет дело с предпочтениями. Рациональное размышление должно начинаться с упорядоченного перечня предпочтений. Недостаток данного ответа состоит в том, что в реальной жизни размышление главным образом имеет дело с формированием набора предпочтений. Упорядоченный набор предпочтений обычно является результатом успешного размышления и не является его предпосылкой. Что я предпочитаю, быть в Беркли или в Париже? Мне стоит подумать об этом.

И даже после того, как я решу: «Да, я еду в Париж», - это решение в свою очередь вводит в игру другие конфликты всех видов. Я хочу попасть в Париж, но мне не хочется стоять в очереди в аэропортах, не хочется есть пищу, которую подают в самолетах, и сидеть рядом с людьми, которые пытаются положить свои локти там, где вы хотели бы положить свой. И так далее. Здесь присутствуют почти все виды тех событий, которых бы мне хотелось избежать, но которые непременно должны произойти, как только я попытаюсь претворить в жизнь решение попасть в Па-

46 Глава 1

риж, причем самолетом. Удовлетворяя одно желание, я наношу ущерб другим желаниям. Следует подчеркнуть тот аспект, что существует давняя традиция, ассоциируемая с «классической моделью», в соответствии с которой несовместимые основания действия, такие, как несовместимые обязательства, считаются философски странными или необычными. Нередко последователи этой традиции пытаются скрыть противоречия, говоря, что некоторые из очевидно несовместимых обязательств не являются в действительности чистосердечными обязательствами, а просто «кажущимися обязательствами». Но рациональное принятие решений обычно связано с выбором из конфликтующих между собой оснований для действия, а подлинный конфликт обязательств возможен только тогда, когда эти все обязательства являются подлинными. Здесь встает серьезный вопрос: как могут существовать логически несовместимые, но в равной степени веские основания для действия и почему практический разум должен затрагивать конфликты между такого рода вескими, но логически несовместимыми основаниями. Я предполагаю обсудить этот вопрос более подробно в последующих главах.

Цель данной главы состояла в том, чтобы представить предмет этой книги путем освещения некоторых основополагающих принципов той традиции, которую я хочу сокрушить, а также обозначить, пока предварительно, некоторые из моих возражений против этой традиции. Мы начали главу с обезьян Кёлера, так что давайте ими и закончим. Согласно «классической модели», человеческая рациональность является расширением рациональности шимпанзе. Мы в высшей степени умные, говорящие шимпанзе. Но я думаю, что есть некоторые фундаментальные различия между человеческой рациональностью и инструментальным разумом обезьян. Самое значительное различие между людьми и остальным животным миром в области рациональности состоит в нашей способности со-

здавать разумные основания для действия, независимые от желания, распознавать их и действовать согласно им. Я намерен исследовать это и другие свойства человеческой рациональности в других частях этой книги.

Глава

Базисная структура интенциональности, действия и значения

В главе 1 я говорил, что много ошибок при исследовании практического разума происходит из-за приверженности ложной концепции рациональности, концепции, которую я назвал «классической моделью». Но существует и второе объяснение этих ошибок: авторы научных трудов по данной проблеме редко отталкиваются от адекватной философии ин-тенциональности и действия. Попытка прояснить вопрос о рациональности, не имея адекватной общей концепции разума, языка и действия, похожа на попытку написать о транспорте, не имея представления об автомобилях, автобусах, поездах и самолетах. Так, часто спрашивают: что относится к действию так, как истинность относится к убеждению? Предполагается, что если бы мы разобрались в отношении убеждения к истине, то каким-нибудь образом предмет практического разума мог бы стать более понятным. Но этот вопрос очень запутан. Ничто не отно-

Глава 2

сится к действию так, как истина относится к убеждению, по тем причинам, которые, я надеюсь, станут совершенно ясными, когда я объясню интенциональную структуру действия.

В этой главе я представлю контуры общей теории интенциональной структуры человеческого действия, значения и институциальных фактов. Невозможно понять рациональное действие, не понимая, что такое интенциональное действие; невозможно разобраться в основаниях для действия, не понимая, как могут люди давать обязательства, делать другие важные шаги и тем самым создавать основания для действия. Но в то же время нельзя разобраться в этих понятиях, не имея хотя бы смутного предварительного представления об интенциональности вообще. Если читателю неясны базисные понятия, такие, как психологическая модальность, интенциональное содержание, условия выполнимости, направление соответствия, интенциональная причинность, причинная самореференциальность, статусные функции и т. д., он не поймет следующих рассуждений. Эта глава почти полностью повторяет материал других моих книг, особенно /ntenf/ona/tfy¹и The Construction of Social Reality². Для получения более детальной информации о том, что будет сказано здесь, а также за обоснованием сделанных в этой главе выводов читателю следует обратиться к вышеназванным публикациям. Тот, кто знаком с данным в них материалом, может быстро просмотреть эту главу.

Я не знаю, как эффективно построить здесь линию повествования, если не прибегать к пронумерованным суждениям.

¹ John R. Searle, Intentionaliïy: An Essay in the Philosophy of Mind, Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

² John R. Searle, The Construction of Social Reality, New York: The Free Press, 1995.

1. Определение интенциональности: интенциональность - это направленность

«Интенциональность», в том смысле, в каком его используют философы, имеет отношение к тому аспекту психических состояний, благодаря которому они направлены на положения дел в мире, находящемся вне их. «Интенциональность» не связана напрямую с «намерением» в общеупотребительном языке, где, например, может прозвучать такая фраза: «Я намерен сегодня вечером пойти в кино». Намерение - это лишь один из многих видов интенциональности. Убеждения, страхи, надежды, желания и стремления - все это суть интенциональные состояния, равно как и любовь и ненависть, опасения и радость, гордость и стыд. Любое состояние, направленное на что-либо, лежащее за его пределами, есть интенциональное состояние. Так, например, визуальный опыт считается интенциональным, но не направленные ни на что состояния беспокойства к интенциональности отнести нельзя.

2. Интенциональные состояния заключаются

в содержании и психологической модальности, и этим содержанием часто является суждение

Интенциональные состояния обычно обладают структурой, аналогичной структуре речи. К примеру, я могу приказать вам покинуть комнату, спросить, не покинете ли вы комнату, и предположить, что вы уйдете из нее; так же я могу надеяться, что вы уйдете из комнаты, бояться, что вы уйдете из комнаты, или желать, чтобы вы покинули комнату. В каждом случае существует пропозициональное содержание, заключающееся в том, что вы уйдете из комнаты. Это содержание проявляется в тех или иных лингвистических или психологических модальностях. В языковом отношении оно может, например, принимать формы

52 Глава 2

вопроса, предсказания, обещания или приказа. А в случае мышления оно может, например, принимать форму убеждений, страхов и желаний. По этой причине я представлю общую структуру интенцио-нальности в следующей форме:

S(p)

Буква S в данной формуле обозначает тип психологического состояния, а «р» - пропозициональное содержание этого состояния. Необходимо разделять их, поскольку одно и то же пропозициональное содержание может появляться в разных психологических модальностях. Например, я могу одновременно и верить, что пойдет дождь, и надеяться на это; конечно, одна и та же психологическая модальность, например, вера, потенциально может сопровождаться бес-^конечным числом различных пропозициональных содержаний. Я могу верить во что угодно.

Не все интенциональные состояния имеют в качестве своего интенционального содержания суждение целиком. Убеждения и желания содержат суждения целиком, но любовь и ненависть - не обязательно. Кто-то, например, просто любит Салли или ненавидит Гарри. В силу этой причины некоторые философы обозначают интенциональные состояния с однородным пропозициональным содержанием как «пропозициональные установки». Я думаю, что такая терминология является запутанной, потому что она наводит на мысль о том, что убеждение или желание являются установкой по отношению к суждению, но это не тот случай. Если я верю, что Клинтон является президентом, моя установка направлена собственно на Клинтона, как на человека, а не на суждение. Суждение - это содержание, а не объект моего убеждения. Так что я буду избегать терминологии «пропозициональных установок», а буду лишь ссылаться на интенциональные состояния, различая те, которые имеют целостное суждение в качест-

ве своего содержания, и не имеющие такового. Таким образом, разница между убежденностью в том, что Клинтон является президентом, и ненавистью к Гарри может быть представлена следующим образом:

Убеждение (Клинтон - президент) Ненависть(Гарри)

3. Пропозициональные интенциональные состояния обычно имеют условия выполнимости и направление соответствия

Интенциональные состояния с пропозициональным содержанием могут либо соответствовать реальности, либо не соответствовать ей, и то, как они должны соответствовать реальности, определяется психологической модальностью. Убеждения, например, являются истинными или ложными в зависимости от того, соответствует их содержание объективной реальности или нет. Но желания не бывают истинными или ложными; они либо исполняются, либо не исполняются, в зависимости от того, соответствует или не соответствует реальности их содержание. Намерения, как и желания, также не бывают истинными или ложными, но они осуществляются или не осуществляются в зависимости от того, насколько поведение человека, обладающего намерением, соответствует содержанию этого намерения. Чтобы объяснить все это, нам нужно воспользоваться такими понятиями, как «условия выполнения» и «направление соответствия». Такие интенциональные состояния, как убеждения, желания и намерения, обладают условиями выполнения и направлениями соответствия. Убеждение выполняется, если оно истинно, и не выполняется, если ложно. Желание будет выполнено, если сбудется, и не выполнено, если не сбудется. Намерение будет выполнено, если его осуществят, в ином случае оно останется невыполненным.

Глава 2

К тому же эти условия выполнения представлены различными направлениями соответствия или различными видами ответственности за него. Таким образом, например, убеждение может быть истинным или ложным в зависимости от того, соответствует ли пропозициональное содержание этого убеждения положению вещей в мире, который существует вне данного убеждения. Так, если я уверен, что сейчас идет дождь, мое убеждение будет истинным и, следовательно, осуществленным, только если сейчас действительно идет дождь. Поскольку убеждение должно соответствовать независимо от него существующему положению вещей в мире, мы можем сказать, что убеждение обладает направлением соответствия от разума к миру. Задача убеждения как части разума состоит в том, чтобы представлять независимо существующую реальность или вписываться в нее, и успех цли неудача убеждения будет зависеть от того, насколько укладывается его содержание в реальное положение вещей в мире. Желания, с другой стороны, имеют направление соответствия противоположное тому, которое присуще убеждениям. Желания отражают не положение вещей в мире, а то, каким мы его хотим видеть. Так сказать, задача мира заключается в том, чтобы вписаться в желание. Желания и намерения отличаются от убеждений тем, что они имеют направление соответствия от мира к разуму. Если мое убеждение ложно, я могу исправить положение, заменив свое убеждение другим, но я ничего не улучшаю, если мое желание не будет удовлетворено после того, как я поменял его на другое. Чтобы поправить дело, мир должен прийти в соответствие с содержанием желания. По этой причине я говорю, что желания и намерения, в противоположность убеждениям, имеют направление соответствия от мира к разуму.

Это различие отмечено в нашем обыденном языке тем, что мы не называем желания и намерения истинными или ложными. Мы скорее говорим, что желание

исполнилось или не исполнилось, а намерение осуществлено или нет в зависимости от того, соответствует ли реальный мир содержанию желания или намерения. Наиболее простой и грубой проверкой того, имеет ли интенциональное состояние направление соответствия от разума к миру, заключается в том, можете ли вы точно сказать, истинно оно или ложно. Некоторые интенциональные состояния, такие, как многие эмоции, не имеют направления соответствия в данном смысле, поскольку предполагается, что пропозициональное содержание этих эмоций уже является удовлетворенным. Таким образом, если я переполнен радостью от того, что Франция выиграла Кубок мира по футболу, я просто принимаю как данность то, что Франция выиграла этот кубок. Моя радость имеет в качестве своего пропозиционального содержания то, что Франция выиграла чемпионат мира, и я предполагаю, что это пропозициональное содержание соответствует реальности. Задача интенционального состояния состоит не в том, чтобы представлять, каким, по моему мнению, является мир или каким я хочу его видеть; точнее сказать, предполагается, что пропозициональное содержание соответствует реальности. В подобных случаях я говорю, что интенциональное состояние имеет незначительное или нулевое направление соответствия. Затем мы можем определить три направления соответствия: от разума к миру, характерное для убеждений и других когнитивных состояний; от мира к разуму, типичное для намерений и желаний так же, как и для других волевых и близких им состояний; и нулевое направление соответствия, свойственное таким эмоциям, как гордость и стыд, радость и отчаяние. Хотя многие эмоции не имеют направления соответствия как такового, они обычно включают желания и убеждения, а у тех есть направления соответствия. Поэтому такие эмоции, как любовь и ненависть, могут играть роль в практическом мышлении, потому что они содержат в себе желания, а эти жела-

56 Глава 2

ния обладают направлениями соответствия и, следовательно, могут мотивировать рациональные действия. Эта черта будет играть важную роль в нашей дискуссии о мотивации.

Понятия «условия выполнения» и «направление соответствия» применимы как к мыслительным, так и к языковым единицам. И неудивительно, поскольку существуют параллели между речевыми актами и многими выводами о природе разума, к которым я пришел. Утверждения, подобно убеждениям, связывают свои условия выполнения с направлениями соответствия от слова к миру (как и от разума к миру); приказания и обещания, как желания и намерения, связывают свои условия выполнения с направлением соответствия от мира к слову (как и от мира к разуму).

4. Многие сущности, не являющиеся, строго говоря, элементами разума или языка, обладают условиями выполнения и направлением соответствия

Карта местности, например, может быть точной или неточной; здесь направление соответствия - от карты к миру. Можно следовать или не следовать проектным чертежам дома, который собираются построить; направление соответствия от мира к чертежам. Подрядчик обязан построить дом в соответствии с чертежами. Потребности, обязательства, требования и обязанности также не являются лингвистическими единицами в сколько-нибудь строгом смысле, но они также имеют пропозициональные содержания и направления соответствия. Они обладают тем же направлением соответствия, что и желания, намерения, приказания и обещания. Если, например, у меня есть обязательство заплатить некоторую сумму денег, то оно может быть выполнено (удовлетворено), только если я заплачу эти деньги. Таким образом, обязательство выполняется только тогда, когда мир изменяется в соответствии с содержанием обязательства. Потреб-

ности, требования и обязанности, как и обязательства, обладают направлением соответствия, требующим, чтобы мир менялся для того, чтобы соответствовать этим потребностям, требованиям и обязанностям или обязательствам, т. е. чтобы они были выполнены.

Я предпочитаю пользоваться простейшими метафорами и представлять такие явления, как убеждения, утверждения и карты, парящими над миром, указывающими сверху на тот мир, который они отображают. Я представляю направления соответствия от языка к миру, от разума к миру нисходящими. И я иногда изображаю эти направления соответствия стрелкой, направленной вниз. Соответственно, желания, намерения, приказания, обещания, обязательства и обязанности имеют направления соответствия от мира к разуму и от мира к языку. Я представляю себе эти направления восходящими, и я изображаю их стрелкой, указывающей вверх. Чтобы избежать неуклюжих речевых оборотов, я иногда буду говорить «нисходящий» и «восходящий» соответственно или же просто рисовать направленные вниз или вверх стрелки.

Я не могу переоценить важность этого довольно сухого обсуждения для понимания рациональности. Ключом к осмыслению рациональности в деятельности человека является понимание отношений разрыва к восходящим направлениям соответствия.

5. Интенциональные состояния часто действуют посредством особенной причинной связи, интенциональной причинности, и у некоторых из них эта связь встроена в их условия выполнения. Такие состояния являются причинно самореференциальными

Вообще говоря, причинность есть понятие о таком событии, которое вызывает другое событие. Вот классический пример: бильярдный шар А ударяет по бильярдному шару В, приводя его в движение. Иногда го-

58 Глава 2

ворят, что такая причинность представляет собой лишь один тип причинности, «действующую причинность» по Аристотелю; и должны существовать еще как минимум три других вида, по той же аристотелевской терминологии: формальная, целевая и материальная. Я думаю, что эта дискуссия в целом весьма запутана. Существует только один вид причинности -и это действующая причинность. Однако в рамках действующей причинности существует важная подкатегория, относящаяся к ментальной причинности. К ней относятся такие случаи, когда что-либо становится причиной ментального состояния или когда ментальное состояние становится причиной чего-либо еще. И внутри подкатегории ментальной причинности есть еще одна подкатегория - интенциональная причинность. При интенциональной причинности ин-тенциональное состояние либо само вызывает условия для своего выполнения, либо эти условия вызывают интенциональное состояние. Можно использовать несколько иную терминологию, говоря, что при интенциональной причинности интенциональное состояние вызывает то положение вещей в мире, которое оно отображает, либо же это положение вещей является причиной возникновения интенционального состояния. Таким образом, если я желаю выпить воды, мое желание может заставить меня выпить ее, и это будет случай интенциональной причинности. Содержание желания заключается в том, что я хочу выпить воды, и это желание становится причиной того, что я пью воду (хотя, конечно, мы должны помнить, что, как правило, существует разрыв в подобных случаях, связанных с волевой деятельностью). Если я вижу кота на коврике, то сам факт, что кот сидит на коврике, вызывает тот самый визуальный опыт, частью условия выполнения которого является то, чтобы кот был на коврике. Интенциональная причинность - это любая причинная связь между интенциональным состоянием и условиями его выполнения, когда интенциональ-

.59

ное состояние вызывает сами условия выполнения или наоборот.

Поскольку мы нашли понятие направления соответствия необходимым для понимания путей, посредством которых интенциональность и реальный мир взаимодействуют друг с другом, мне кажется, что нужно также ввести и понятие направления причинности. Если я испытываю жажду и пью воду, чтобы эту жажду утолить, то она, являясь помимо всего прочего желанием выпить воды, будет иметь направление соответствия от мира к разуму (восходящее). Желание пить будет удовлетворено посредством таких изменений в мире, которые приведут мир в соответствие с желанием: желанием выпить воды. Но если мое желание становится причиной того, что я пью воду, то причинная связь между ним и моим действием направлена от разума к миру. Желание в моем мозгу заставляет меня (по модулю разрыва, конечно) пить воду в реальном мире. Направление соответствия от мира к разуму в данном случае сопровождается причинностью, направленной от разума к миру. В случае визуального восприятия, например, направление соответствия отлично от направления причинности. Если визуальный опыт отражает реальные события, это значит, что он соответствует реальному миру, и мы получим успешное направление соответствия от разума к миру. Но если визуальный опыт на деле удовлетворен, то положение вещей, воспринимаемое мной в мире, становится причиной самого визуального опыта, посредством которого я воспринимаю это положение вещей. Таким образом, в данном случае направление соответствия от разума к миру сопровождается причинностью, направленной от мира к разуму.

Этот пример демонстрирует особый подкласс случаев интенциональной причинности, где рассматриваемая часть условий выполнения интенционального состояния обязана сама причинно действовать, чтобы создать эти условия, если она должна быть удовле-

60 Глава 2

творена. Так что, если мы говорим о намерениях, то они, в отличие от желаний, не осуществляются практически, если не вызывают действий, представленных в их содержании. Если у действия другая причина, то намерение не осуществляется. Мы можем говорить в подобных случаях, что условия выполнения интенционального состояния являются причинно са-мореференциальными³. К таким интенциональным состояниям относятся опыты восприятия, воспоминания и намерения. Рассмотрим их по порядку. В случае с опытом восприятия он может быть удовлетворен только, если само положение вещей, воспринимаемое целенаправленно, является причиной данного опыта. Таким образом, например, если я вижу кота на коврике, интенциональное содержание моего визуального опыта будет выглядеть следующим образом:

Визуальный опыт (кот находится на коврике, и этот факт является причиной данного визуального опыта).

Эту формулу следует понимать следующим образом: у меня сейчас есть визуальный опыт, условием удовлетворения которого является наличие кота на коврике, что и служит причиной данного опыта. Отметим, что нужно различать то, что мы действительно видим, и условия выполнения визуального опыта в целом. Реально мы видим кота на коврике. А общие условия выполнения визуального опыта включают в себя причинно самореференциальный компонент. Важно подчеркнуть, что в реальности я не вижу причинной связи: я вижу кота и коврик и я вижу первого на последнем. Но в том порядке, в котором я должен иметь возможность сделать это, должен быть причин-

³ Признание феномена причинной самореференциальности имеет долгую историю. Оно упоминалось, например, Кантом в его работах о причинности воли. Эта терминология, насколько мне известно, впервые была использована Гилбертом Харманом в работе «Practical Reasoning», Review of Metaphysics 29, 1976, p. 431-463.

ный элемент общих условий удовлетворения визуального опыта, и эту-то логическую черту я попытался описать формулой, приведенной выше.

Воспоминания также являются причинно саморе-ференциальными. Если я помню, что накануне выезжал на пикник, условиями выполнения будет сама вчерашняя поездка на пикник, и тот факт, что я ездил вчера на пикник, становится причиной этого воспоминания. Заметьте, что в случаях с восприятием и памятью мы имеем направление соответствия от разума к миру и направление причинности от мира к разуму. В обоих этих случаях, если я вижу реальное положение дел в мире или помню, каким оно было, я, таким образом, достигаю направления соответствия от разума к миру, это происходит лишь за счет того, что так устроен или был устроен мир. Это становится причиной того, что я обретаю данный опыт восприятия и воспоминания, тем самым получая причинность, направленную от мира к разуму. Направление соответствия от разума к миру достигается благодаря направлению причинности, направленной от мира к разуму.

Мы находим причинную самореференциальность и в структурах намерения и действия. Давайте рассмотрим это на очень простом примере. У меня есть набор убеждений и желаний, и, вовлекая их в процесс обоснования, я прихожу к намерению. Намерения, которые предшествуют действию, я называю предварительными намерениями. Так, предположим, что на собрании я хочу голосовать за выдвигаемое предложение, и я верю, что могу это сделать, подняв правую руку. Поэтому у меня есть предварительное намерение поднять руку. Интенциональное содержание предварительного намерения можно представить следующим образом:

Пр. н. (поднять руку, и данное пр. н. является причиной поднятия руки).

62 Глава 2

Данную формулу нужно понимать так: у меня есть предварительное намерение, условиями выполнения которого является поднятие руки, и данное предварительное намерение есть причина этого действия.

Предварительное намерение следует отличать от того, что я называю намерение в действии. Намерение в действии - это такое намерение, которое у меня есть, пока я нахожусь в процессе выполнения действия. Таким образом, в данном случае, когда наступает время голосовать и председатель говорит: «Кто поддерживает данное предложение, поднимите руки», - я буду действовать согласно моему предварительному намерению, и это будет намерение в действии, условия выполнения которого состоят в том, что само это намерение в действии должно привести к физическому движению, то есть к поднятию руки. Можно отобразить это следующим образом:

Намерение в действии (моя рука поднимается, и причиной этого является данное н. д.).

Эту формулу нужно трактовать так: у меня есть намерение в действии, условиями выполнения которого является поднятие руки, и само это намерение в действии является причиной моего жеста.

На обыденном языке ближайшее по смыслу слово для выражения намерения в действии - это «пытаться». Если у вас было намерение в действии, но вы не смогли достичь условий его выполнения, вы, по крайней мере, попытались его осуществить. Тогда в обычном случае преднамеренного действия, когда я совершаю поступок согласно предварительному намерению, например, поднимаю руку, структура действия такова: я формирую предварительное намерение (условия выполнения которого состоят в том, что оно должно вызвать все действие), затем выполняю само действие, состоящее из двух компонентов: намерения в действии и физического движения (и условие

выполнения намерения в действии заключается в том, что оно должно вызвать физическое движение).

Конечно, не все действия обдумываются заранее. Многое я делаю совершенно спонтанно. В таких случаях имеется намерение в действии, но нет предварительного намерения. Например, иногда я просто встаю и расхаживаю по комнате, раздумывая о какой-либо философской проблеме. Мое хождение по комнате происходит намеренно, хотя предварительного намерения у меня и не было. Мои телодвижения в подобных случаях вызваны намерениями в действии при отсутствии предварительного намерения.

6. Интенциональные структуры познания и воли являются зеркальными отображениями друг друга, когда направления соответствия и причинности противоположны

Если мы для начала рассмотрим действие и восприятие, то увидим эти симметрии и асимметрии. Чувственные восприятия состоят из двух компонентов. В случае со зрением, например, восприятие состоит из сознательного визуального опыта вкупе с воспринимаемым положением вещей. Так что, если я вижу кота на коврике, то получаю и визуальный опыт, и соответствующее положение вещей в мире: кот находится на коврике. Более того, если визуальный опыт должен быть выполнен, то же относится и к его причинному, самореференциальному компоненту: состояние дел в мире, которое я воспринимаю, должно вызывать сам опыт восприятия. Действие человека в точности параллельно, но обладает противоположными направлениями соответствия и причинности. Таким образом, успешно выполненное интен-циональное действие состоит из двух компонентов: намерения в действии и (обычно) телодвижения. Так что, если я подниму руку, совершая поступок, налицо намерение в действии; оно обладает своими условия-