М. Мюллер. ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

МАКС МЮЛЛЕР

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

РЕЛИГИЯ КАК ПРЕДМЕТ СРАВНИТЕЛЬНОГО ИЗУЧЕНИЯ

ЛЕШИЯI.

ЦЕЛЬ И ПОЛЬЗА СРАВНИТЕЛЬНОГО

ИЗУЧЕНИЯ РЕЛИГИЙ.

_________СРАВНИТЕЛЬНАЯ ТЕОЛОГИЯ

Намереваясь прочесть ряд публичных лекций, я избрал себе для начала лекцию о лингвистике. Моим намерением было тогда указать вообще, что сравнительное изучение главных языков основывается на точных, научных основаниях, равно как и то, что оно достигло результатов, достойных внимания мыслящего общества. Я старался доказать, что открытия, сделанные в области сравнительного языкознания, не должны быть долее пренебрегаемы безнаказанно не только специалистами, но и историками, теологами и философами, даже более, что для каждого образованного человека должно составлять приятную работу основательное изучение духа языка, исследование его тайн и изучение последовательного развития, правда, таинственного, однако не настолько, чтобы его нельзя было не заметить сквозь прозрачные лингвистические формы. Заканчивая чтение лекций, я оговорился, что если бы только в обширной области человеческого

Перевод с английского A.M. Гилевича, В.М. Живаго.

МАКС МЮЛЛЕР

языка были соединены в одно целое все исследования, тогда наша новая наука сравнительного языкознания имела бы полное право требовать себе места за тем круглым столом, вокруг которого расположилось интеллектуальное рыцарство наук нашего века.

Я защищал это справедливое дело до тех пор, пока, несмотря на мою весьма недостаточную защиту, общественное мнение непосредственно и единогласно не склонилось на мою сторону. В продолжении тех лет, которые нас отделяют от этого первого ряда моих лекций, языкознание приобрело достаточно поклонников и в сильнейшей степени заинтересовало публику. Примем ли во внимание сочинения, которые издавались с целью усовершенствовать эту науку, просмотрим ли все те лучшие статьи, которые появлялись в ежедневных, еженедельных и ежемесячных журналах, соберем ли, наконец, весьма многочисленные применения результатов лингвистики в сочинениях, относящихся к философии, теологии и древней истории, мы всегда будем иметь полное право чувствовать себя удовлетворенными.

Пример, данный Францией и Германией, побудил почти все университеты Англии, Ирландии и Шотландии учредить кафедры санскритского языка и сравнительного языкознания.

Нам нечего беспокоиться о будущности этой науки, потому что, наперекор различным предрассудкам, ее зарождение совершилось при столь счастливых предзнаменованиях, что она будет стремиться все к более и более блестящим триумфам. Наши общественные школы не преминут последовать примеру, поданному университетами, потому что справедливость требует, чтобы ученики, работающие ежедневно по несколько часов над грамматикой многих языков, имели удовольствие под руководством искусного руководителя взобраться на высокую вершину, откуда они могли бы

ц ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

окинуть взором всю ту панораму человеческой речи, тот рельефный образ, который смелые исследователи создали так старательно и с таким терпением. Начиная с этого времени, исчезнут уже грамматические трудности, потому что электрический свет сравнительного языкознания, примененный к преподаванию грамматик греческой, латинской, немецкой, французской, сделает ясными и интересными самые сухие и темные их части. Но успешнее всего он может быть применен особенно при элементарном преподавании.

Во время моего прошлогоднего путешествия по Германии я заметил, что все, изучающие в университетах языки греческий и латинский, посещают одновременно лекции сравнительного языкознания.

В Лейпциге профессор, читающий санскритский язык, насчитывал более пятидесяти слушателей, приготовляющихся через усвоение этого языка к начатию филологических занятий. Введение греческого языка в университеты в XV веке не произвело, кажется, такой революции, какую вызвали в XIX веке открытие санскритского языка и исследования в области сравнительного языкознания. В настоящее время в Германии мало кто из молодых филологов получает докторский диплом или право преподавания в общественных школах, не выдержав сначала экзамена по предмету сравнительного языкознания и даже начал санскритского языка[ Почему бы тому же самому не быть и в Англии? Вфьте моей опытности, умственная жилка у английскои^молодежи та же самая, что и у немецкой;

Бросим же наконец старые предрассудки и дозволим сравнительному языкознанию получить право гражданства наравне с другими науками, как оно того и заслуживает, в каждой публичной школе, в каждом университете, при каждом филологическом экзамене.

МАКС МЮЛЛЕР

Сегодня я начинаю ряд новых чтений по науке о религии или, лучше сказать, я намерен бросить свет на выдающиеся пункты, к которым мы раньше должны присмотреться_; прежде чем начнем рассуждать о религиях мира по строит научному методу; сегодня я испытываю то же самое чувство, какое испытывал в тот день, когда прибыл сюда отстаивать дело языкознания.

Я знаю наперед, что встречу противников, которые будут отрицать применение научного метода к изучению религий; они приведут снова, при сем случае, свои прежние возражения, которыми пользовались раньше по поводу моих чтений о языке. В этой области я предвижу даже более серьезную встречу с предрассудком, широко распространенным, и с убеждениями, глубоко укоренившимися; несмотря на это, я чувствую себя приготовленным встретиться с глазу на глаз со своими противниками и, сверх того, имею настолько доверия к благородству их намерений, что не сомневаюсь, что они согласятся выслушать меня с спокойным беспристрастием. В наше время почти невозможно говорить о религии, не задев кого-нибудь, справа или слева. По убеждению многих, религия есть предмет, который, благодаря своему священному характеру, должен быть чужд всяких изысканий и научных методов; если послушаем других, те в свою очередь скажут нам, что место религии в том же самом списке, в котором находятся алхимия, астрология, что она соткана из ошибок и мечтаний, недостойных внимания человека науки.

В известных отношениях эти мнения я принимаю. Религия есть предмет священный, и, что касается ее форм, как самых несовершенных, так и самых возвышенных, она имеет полное право на наше уважение и почитание. Никто из присутствующих здесь— я уверяю — христианин ли он, еврей, индус или магометанин, не услышит из моих уст ни слова оскорбления

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

тому роду почитания, которое он воздает своему Богу. При всем том истинное уважение основывается не на том, что этот предмет не может быть подвергнут нами добросовестному и вполне свободному исследованию, так как он для нас слишком дорог. Будем далеки от этого! Истинное уважение основывается на том, что предмет, самый святой, самый дорогой для нашего сердца, мы можем подвергнуть нашему беспристрастному исследованию, исследованию строго научному, не признающему личностей, но только неумолимую, искреннюю истину.

Далее я допускаю, что на том же самом низком уровне, как алхимия и астрология, могла очутиться и религия первобытных времен, и теперь даже, если окинем взглядом мир и посмотрим вокруг себя, мы найдем древние остатки, сомнительные и туманные. Но, чтобы добиться истины, полезнее всего исследовать ошибки,— это тот известный путь, на котором алхимия была исходным пунктом для химии, астрология же более или менее шла ощупью к астрономии.

Несмотря на то, что я, со своей стороны, буду старательно, избегать задевать кого-нибудь, я не скрою того, что различные истины, которые я хотел бы установить, различные мнения, которые выразить я считаю своей обязанностью, зазвучат неприятно в ушах моих слушателей. Уже одно заглавие «изучение религии» раздражает! многих, а сравнение всех религий мира, сравнение научное, в котором ни одна из них не может занять привилегированного положения, такое сравнение, говорю⁷^, покажется достойным порицания, особенно в присутствии тех, которые не понимают внутреннего уважения к своей религии, к своему Богу, какое чувствует всякий, начиная нами и кончая поклонником фетишей. Позвольте мне признаться, что и я разделял эти предрассудки, но, благодаря моим

МАКС МЮЛЛЕР

трудам, добился над ними триумфа, потому что не мог и не желал позволить себе изменить ни тому, что я признавал за истину, ни тому, что интересует меня еще больше, нежели истина, то есть неопровержимым доказательствам истины.

Я вовсе не утверждаю, что научное исследование религий не имеет своих темных сторон. Оно влечет за собой некоторые кажущиеся потери, уничтожает много для нас дорогого. Я говорю «кажущиеся потери», потому что, насколько может судить мой слабый ум, это исследование не ведет к утрате ни одного из главных оснований всякой истинной религии, и если только возьмем весы в беспристрастную руку, мы немедленно откроем, что польза, какую мы извлекаем из этого изучения, неизмеримо больше, нежели потери, какие мы терпим.

Если бы мы обратились к ученым старой школы, прося их оценить значение языкознания, то они предложили бы нам первый вопрос: «Какую же пользу приносит сравнительное изучение языков?» Языки, говорили они, изучаются с практической целью, чтобы можно было говорить на них, читать; а изучая их сразу несколько, мы подвергаемся опасности усвоить кое-как материал, которым слишком себя обременяем; тем самым мы не достигаем той пользы, какую могли бы извлечь, если бы занялись более важным. Знание наше, утверждали затем, теряет столько в глубине, сколько приобретает в обширности. Если же и может быть какая-нибудь польза в изучении наречий, не создавших никакой литературы, то она, без сомнения, уничтожается тем обстоятельством, что мы потеряли возможность усвоить себе известное количество действительных и практических знаний.

Если такие упреки делали сравнительному языкознанию, то насколько они возрастут, когда речь пойдет

Б отсловАквеге

о сравнительном изучении религий? В настоящую минуту я не думаю о людях, предающихся размышлению над священными книгами брахманов и буддистов, Конфуция и Лао, Магомета и Нанаки, людях, которые в глубине сердца восхищаются учениями этих древних наставников, часто потеряв веру в свою собственную религию; однако позволю себе сомневаться в том, чтобы практическая польза расширения области исследований о религиях могла быть признана беспристрастно и искренно теологами по призванию, потому что еще и теперь некоторые из наших профессоров, известнейшие представители науки, не признают пользы исследований в области санскритского, зендского, готского и кельтского языков, знание которых ведет же к более глубокому и сознательному пониманию языков латинского и греческого и дает возможность удачнее судить о природе, правах, росте, образовании и упадке языка вообще.

Итак, опять придется поставить вопрос: какую пользу мы извлечем из сравнений? Однако нам не следует забывать, что каждое истинное знание обязано своим развитием сравнению и на нем же основывается. Когда говорится, что характер исследований в нашем веке есть преимущественно сравнительный, под этим разумеется, что эти исследования основываются на значительном количестве доказательств, которые нетрудно собрать в большом числе, и на выводах об истинах новых, добытых из истин уже известных. «Какая же,.-»- спрашивают, — польза от сравнения?» Чтобы ответить на это, выслушайте краткое резюме исследований о религии. Обратитесь на несколько веков назад и взгляните на эти фолианты, исписанные известнейшими научными авторитетами, и потом постарайтесь с помощью этих книг разрешить в себе некоторые лингвистические сомнения, затем обратитесь к сочинениям,

МАКС МЮЛЛЕР

авторы которых — ученики сравнительного языкознания, и тогда увидите, какую пользу можно извлечь из применения сравнительного метода.

Несколько веков назад существовало убеждение, принятое за аксиому, за догмат, что староеврейский язык был первобытным языком человеческого рода, и тогда ставили себе только единственный вопрос: каким путем язык греческий, латинский или какой-нибудь иной произошел из староеврейского? Эта мечта, равно как и другая, что язык был откровением, в схоластическом значении этого слова, была в ходу повсеместно, несмотря на то, что против нее энергично восставал ученый никейский епископ св. Григорий в IX веке. Грамматическое строение языка считали результатом добровольного соглашения или полагали, например, что окончания существительных и глаголов произошли вследствие известного растительного процесса из корней слов, а сходство, самое сомнительное в созвучии и сходном значении слов, считали неопровержимым доказательством общности происхождения. Следов этого филологического лунатизма мы уже почти не находим в трудах, опубликованных со времен Гумбольдта, Боппа и Гримма. Скажите, разве этот переворот принес какой-нибудь вред? Разве все, что сделано в этой области, сделано бесполезно? Разве теперь язык заслуживает меньшего удивления, хотя мы уже знаем, что способность говорить, вложенная в каждого из нас, есть дело Того, Который создал также и нашу природу; изобретение же слов, назначенных для наименования каждого предмета, было предоставлено человеку, и их отделку закончила работа человеческого ума? Неужели древнееврейский язык разрабатывается менее старательно с тех пор, как мы не считаем его языком откровения, сошедшего с неба, а языком, родственным с арабским, с сирийским, старовавилонским, с тех пор как мы смотрим на него как

Р ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

на диалект, который можно толковать и изъяснять при помощи этих сродных, в известном отношении, пер-вобытнейших языков, служащих для него, в некотором роде, ключом многих грамматических форм, многих запутанных и темных выражений?

Разве нынешние этимологические исследования менее ценны потому, что не основываются на сходстве очень поверхностных исследований, но на серьезных исторических и физиологических изысканиях? Нако-й№, разве наш собственный язык потерял что-нибудь в достоинстве от того, что увеличилось семейство известных языков? Не было ли это покушением на нашу любовь к родному языку? Неужели мы меньше гордимся нашим отечественным языком или с меньшим жаром возносим на нем молитвы с тех пор, как мы узнали его истинное происхождение и аутентичную историю, с тех пор как узнали, что во всех языках, не исключая даже говора диких, варварских народов, господствуют порядок, мудрость и общность, уравнивающая нас с нашими ближними?

И зачем нам колебаться применить сравнительный метод к изучению религий, если этот метод в области других наук ведет нас к столь блистательным результатам? Что применение этого метода изменит весь-м^ многие понятия, относящиеся к происхождению, характеру, развитию и упадку человеческих религий, мы осмелимся это утверждать, лишь бы нами не овладело предположение, что смелый и независимый образ действий, составляющий нашу обязанность и гордость в других сферах мысли, небезопасен в исследовании религий. Лишь бы м^л только не устрашились известной древней пословицы, будто в теологии всякая новость была ложью; уверенность, что мы находимся на пути к открытию чего-то нового, должна дать новый толчок, чтобы не пренебрегать и не откладывать на после

МАКС МЮЛЛЕР Ю

употребление сравнительного метода-при'исследовании религии.

Когда лингвисты, изучающие сравнительное языкознание, приняли своим девизом парадокс Гете: «Кто знает один только язык, тот не знает ни одного», это сначала возбудило много удивления и волнения, но вскоре нашли истину, скрывавшуюся в этом странном утверждении. Неужели Гете хотел сказать, что Гомер не знал по-гречески, а Шекспир по-английски, потому что как тот, так и другой знали только свой родной язык? Без сомнения, нет! Гете хотел только сказать, что ни Гомер, ни Шекспир не имели истинного понятия о языке, которым они владели с такой силой, производя такое могущественное впечатление.

К несчастью, в английском языке затерялся старый глагол to ken, от которого происходят слова canny и canning-, если бы не эта потеря, мы могли бы здесь выразить нашу мысль только двумя словами, хорошо рисующими две отрасли человеческого знания, о котором именно и идет речь. Немцы говорят: «können не есть kennen» — «мочь не есть знать», подобным образом можно сказать по-английски «to can не есть to ken». Однако мне кажется вполне очевидным, что самый красноречивый оратор и поэт наиболее вдохновг ленный, несмотря на все богатство выражений, каким владеют тот и другой, несмотря на свои стилистические способности, оба очутились бы в немалом затруднении, если бы от них потребовали ответа на вопрос: «Что такое язык?»

То, что мы сказали о языке, можно применить и к религии. «Кто знает одну только религию, тот не знает ни одной». Можно насчитать тысячи таких, вера которых способна двигать горы, которые, однако, если бы их спросили, что такое религия, принуждены были бы молчать или болтать скорее о внешних ее формах,

чем о внутреннем существе веры, об истинном е£ характере.

Легко заметить, что слово «религия» означает две различные вещи. Когда говорим о религии еврейской, индусской, христианской, мы разумеем под этими словами целое собрание наук, унаследованных или путем традиции^ или посредством книг, признанных божественными и заключающих в себе все, что составляет предмет верования евреев, индусов или христиан. Принимая слово «религия» в таком значении, можно осазать, что человек переменяет религию, т. е. что принимает собрание христианских учений вместо брахманских, которые признавал до сих пор, совершенно так, как может творить по-английски человек, который раньше говорил языком индусов.

Но слово «религия» имеет еще и другое значение. Подобно тому, как существует в человеке, если можно так выразиться, способность говорить независимо от всех исторических форм, какие принимали человеческие языки, так же точно обладает он способностью верить независимо от всех исторических религий. Говоря» что религия отличает человека от животных, мы понимаем под этим не только христианскую и еврейскую религию, мы не имеем в виду никакой особенной религии, а только известную способность ума, способность, которая независимо от разума, а даже наперекор ему, дает человеку возможность исследовать бесконечное под различными названиями и под различной формой. Без этой способности всякая религия и грубейшее поклонение идолам и фетишам сделались бы невозможными, и, если мы только захотим внимательно прислушаться, то услышим от всех религий как будто вздох, направляющийся в мир духа, в бесконечность, как будто крик любви к Богу. Будет ли этимология, примененная древними к греческому слову

МАКС МЮЛЛЕР

;, верной или нет, это неважно (о άνω άθρών, «смотрящий вверх»), однако верно то, что из всех животных один только человек одарен способностью поднять свой взор к небу и это его исключительная привилегия — добиваться чего-то такого, чего не могут ему доставить ни чувства, ни разум.

Если существует философская школа, которая исследует условия чувственного понимания, если существует другая, исследующая такие же основания понимания умственного, очевидно, найдется еще место для исследований третьего рода, исследований, предметом которых будут условия, среди которых существует третья способность человека — способность понимать бесконечное; она-то, если можно так выразиться, существует в зародыше каждой религии, В немецком языке мы находим название для этой третьей способности в слове Vernunft в противоположность Verstand, «разум», и Sinn, «чувство».

По причине недостатка соответствующего выражения в английском языке мы будем называть ее «способностью верить», однако следует ее значение обусловить точной дефиницией и ограничить ее объем до предметов, которые не могут быть поняты человеком ни при помощи чувств, ни при помощи разума.

Факт чисто исторический никогда не вступает в область веры. Если обратимся к истории новой мысли, то узнаем, что до Канта преобладающая философская школа ограничила всю интеллектуальную деятельность одной способностью познавать чувствами. «Nihil in intellectu, quod non ante fuerit in sensu» — таков был тогдашний девиз, на который Лейбниц ответил эпиграммой, полной глубины: «Нет ничего в разуме, если нет самого разума. Nihil, nisi intellectus». Явился Кант, который в великом сочинении, опубликованном 90 лет тому назад и никогда не устареющем, доказал,

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

что для того, чтобы объяснить всякое познание, следует допустить две независимые способности: наблюдательность чувств и категории, то есть работу ума. Довольствуясь тем, что провозгласил независимость той способности, которую называет разумом, довольствуясь тем, что выразил ее оригинальный и свойственный ей характер или, говоря его языком, испещренным техническими выражениями, довольствуясь тем, что доказал существование аподиктических суждений a priori, Кант не захотел идти дальше и отказал человеческому разуму в способности подняться выше ограниченных вещей, в способности приблизиться к идее Божества. Он запер те вечные ворота, через которые человек бросил взор в беспредельность; однако, наперекор самому себе, в «Критике практического разума» принужден был приотворить их немного, и этим путем вошло сначала понятие обязанности, а с ним и понятие Божества.

Это именно и есть слабый пункт философии Канта. Если только задача философии состоит в объяснении того, что есть, а не того, что должно быть, то она до тех пор не остановится, пока не узнает неопровержимую истину, т. е. пока не признает в человеке третьей способности, которую здесь прямо называем способностью понимать бесконечное, не только в области религии, но всех вещей; пока не признает способности, независимой от чувств и разума, способности, находящейся в противоречии, в борьбе с разумом и чувствами и проявляющейся в полной силе и жизненности с тех пор, как существует свет; над которой не могли торжествовать ни разум, ни чувство, между тем как она торжествовала не раз над чувством и разумом. Подобно тому, как слово «религия» имеет два значения, так и наука о религии распадается на две части: одна имеет задачей исследовать \ исторические формы религии и называется

МАКС МЮЛЛЕР

сравнительной теологией; задача второй — исследование условий, при которых возможно существование религии, будет ли она выражаться в формах возвышенных или очень простых; эта последняя называется теологией теоретической.

Пока мы займемся только первой: задачей нашей будет указать, что вопросы, составляющие основание теоретической теологии, могут быть разрешены только тогда, когда предварительно будет собран, дифференцирован, классифицирован и разобран весь запас материалов. Сравнительные исследования доставляют нам богатую жатву доводов, на которые наша теория может спокойно опереться. Может показаться удивительным то явление, что исследования по сравнительной теологии не интересовали до сих пор никого, между тем как много мыслителей занималось теологией теоретической, т. е. разбором внутренних и внешних условий, среди которых возможна религия. Это явление можно объяснить очень естественно. Для сравнительных исследований необходимы материалы, составляющие здесь основание; и вот такие-то материалы были до сих пор недоступны, и только в наше время их собрали в изобилии и они уже требуют к себе серьезного внимания.

Известно, что император Акбар имел страсть к религиозным исследованиям, страсть, которая побудила его призывать к своему двору евреев, христиан, магометан, брахманов и огнепоклонников, которая побудила его собирать как можно больше священных книг и заниматься их переводом. Но как же ничтожна была эта коллекция священных книг, которую успел собрать император Индии, в сравнении с собранием, какое вмещается теперь в библиотеке беднейшего исследователя! Мы владеем подлинным текстом Вед, которого Акбар не мог вытребовать ни подарками, ни угрозами от брахманов. Перевод Вед, полученный им, был (по

ОТ СЛОВАК ВЕРЕ

преданию) только переводом текста, известного под названием Атхарваведа; он заключал в себе правдоподобно только Упанишады, т. е. мистически-философские трактаты, без сомнения, весьма интересные, даже чрезвычайно важные, но отдаленные от древней поэзии Вед настолько же, насколько Талмуд от Ветхого Завета или суфизм от Корана. Мы имеем тоже Зенд-Авесту, священные книги огнепоклонников, мы располагаем их переводами более точными, нежели те, какими император Акбар мог обогатить свои коллекции. Религия Будвд; которая несомненно важнее религии Брахмы, Зороастра и Магомета, никогда не была упоминаема на диспутах, происходивших раз в неделю в императорском дворце в Дели. Министр Акбара Абуфазель, яо-видимому, не был в состоянии найти себе помощника в исследовании буддизма. Мы же теперь располагаем всеми буддийскими священными текстами, писанными на различных языках: на языке пали, на санскрите, на наречии бирманском, на сиамском, на тибетском, монгольском, китайском, и только то может быть нам поставлено в вину, что мы ни на одном из европейских языков не имеем этого важного собрания священных книг. С другой стороны, древние религии Китая, религию Конфуция и Лао может изучать всякий, кто занимается древними верованиями человечества; он найдет прекрасные переводы, составленные по аутентичным текстам. Но это еще не все: мы обязаны в особенности миссионерам точными и ценными отчетами о религиозных верованиях и о культе племен, находящихся на более низкой ступени цивилизации, чем поэты ведических гимнов или сектанты Конфуция. Несмотря на то что религии диких племен Африки и Меланезии новее с хронологической точки зрения, однако в отношении развития они представляют собою эпоху значительно отдаленную, более первобытную, и

МАКС МЮЛЛЕР

благодаря этому они настолько же поучительны для исследователя религии, насколько для лингвиста знание варварских наречий, лишенных литературы. Наконец, мы знаем в настоящее время основания метода .в критике, которые обеспечивают нам огромные выгоды при изучении истории религий. Никто уже не позволил бы себе привести в настоящее время выдержки из священной или светской книги, не задав себе сначала простых, но важных вопросов: «Когда эта книга была написана? В каком месте и кем? Был ли автор сам свидетелем, или же повторяет то, что слышал от других? И в этом последнем случае, свободны ли его свидетельства от всякого пристрастия, от всякого влияния, которые ослабили бы их ценность? Написано ли сочинение сразу, или оно заключает в себе части, составленные раньше? А в случае этой последней гипотезы, возможно ли отделить от целости сочинения эти более старые документы, приближающиеся более ко времени описываемых фактов?»

Исследования оригинальных документов, относящихся к главным религиям мира, производимые в духе времени, привели ученых к отличению того, что действительно первобытно, от того, что является позднейшим наслоением; привели к различению учения учителей от добавлений их непосредственных учеников, как, равным образом, к различению учения этих последних еще и от последующих добавлений и поочередных переделок, которыми вообще позволяют себе искажать учение первого основателя.

Беспристрастное и добросовестное исследование, способное указать точно эти различия, представляет нам много прелести и чрезвычайно поучительно; но, подобно тому как при лингвистических исследованиях необходимо познание всех древних форм языков, прежде чем приступить к методическому сравнению, равным обра-

25 ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

зом необходимо составить себе точное и ясное понятие о первобытнейшей форме каждой религии, прежде чем наступит оценка ее внутренней ценности и сравнение с другими религиозными верованиями.

Не один правоверный магометанин, например, будет разглагольствовать о чудесах, совершенных пророком, между тем как Коран объявляет решительно Магомета человеком, похожим на всех других людей.

Магомет не делает чудес, но призывает великие творения Лялаха: восход и закат солнца, дождь, оплодотворяющий землю, развивающиеся растения и души, которые возникают для жизни, неизвестно из какого источника; он призывает их как истинные признаки божества, как единственные чудеса, существование которых должен допускать верующий.

Буддийские легенды богаты многочисленными чудесами, приписываемыми Будде и его ученикам, а между тем священные тексты буддистов излагают нам слова основателя, который запрещает своим ученикам делать чудеса, хотя бы их об этом умоляла толпа, как красноречивое доказательство правдивости учения. Будда приказывает своим ученикам совершить только одно чудо: «Скрывайте ваши добрые дела, — говорит он,— но исповедуйте перед миром ошибки, вами совершенные».

Новая религия индусов опирается на систему каст, как на нерушимую скалу, а между тем в Ведах, составляющих для индусов авторитет первой степени в делах веры, нет и малейшего помина о запутанной системе каст, какую мы находим в книгах Ману; напротив, даже в одном отрывке, где есть намек на обыкновенные классы, на которые распадается индийское общество, как и всякое другое (жрецы, воины, граждане и рабы), сказано, что все эти классы одинаково произошли из Брахмы, источника всякого бытия.

МАКС МЮЛЛЕР 26

Критический разбор всех документов, необходимых для исследования каждой религии, еще не окончен; остается еще очень много труда. Мы можем, однако, отметить на этом пути первый шаг, шаг весьма счастливый; результаты же, которые появились уже на дневной свет, служат хорошей порукой и некоторым задатком успеха каждому, кто захочет посвятить себя исследованию религий.

Желая изучать первоначальную религию Вед, следует старательно провести границу между гимнами Ригведы, с одной стороны, и гимнами, собранными в Самаведе, Яджурведе и Атхварведе, — с другой; вполне критическое исследование укажет нам на разницу между гимнами Ригведы, относящимися к разным эпохам, насколько позволят нам указания, доставленные языком, грамматикой и метрикой. Чтобы дать себе ясный и точный отчет относительно тех причин и побуждений, которые увлекали и оживляли основателя культа Ахура-Мазды, мы должны обратить прежде всего наше внимание, впрочем не исключительно, на отделы Зенд-Авесты, написанные на наречии Gäthä, более первобытном, чем диалект, на котором были дописаны остальные части святой книги учеников Зороастра.

Чтобы правильно оценить учение Будды, следует избегать смешения практических частей Трипитаки (Tripitaka) с чисто метафизическими Абхидхармы (Abhidharma). Правда, что эти тексты относятся к священным буддийским предписаниям, но источники, из которых происходят те и другие, берут начало в различных эпохах истории мира.

История буддизма дает нам прекрасную возможность оценить способ, каким образуются и развиваются предписания священных книг. Здесь, как и везде, мы замечаем, что современники при жизни учителя не требуют ни текста, могущего послужить памятником со-

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

бытия, ни священной книги, заключающей слова основателя. Присутствие этого последнего их удовлетворяло; мысль о будущности, будущности блистательной, приходила весьма редко в голову его ученикам. Только когда Будда оставил мир и вступил в Нирвану, секта его старалась припомнить себе слова и деяния умершего друга и учителя. Тогда-то всякие черты, которые, казалось, увеличивали славу Будды, собирались и объяснялись в самом благоприятном смысле, хотя та-кое объяснение и казалось необыкновенным и невероятным. Если очевидцы, пережившие Будду, осмели-лись на критику, доверяясь собственным воспоминаниям, если затем стали отвергать безосновательные, повсюду возникающие легенды и делать возражения, хотя бы малозначащие, против священного характера Будды, они не имели никаких шансов, что будут выслушаны. Однако, когда появлялись различные мнения, то не Прибегали непременно к серьезному и тщательному расследованию свидетельств; но названия «неверный, еретик* (nästika, paschanda), появившиеся в Индии, как и в других странах, бросали друг другу как взаимные обиды; доходило, наконец, до того, что разгневанные доктора в своем раздражении обращались за помощью к светской власти. Тогда цари и властители собирали синоды для подавления раскола, для официального установления правоверной религии, для редактирования полных и непоколебимых священных предписаний. История сохранила нам имя царя Ашоки, современника Селевка, который выслал циркуляр собравшимся для выслушивания предписания о том, что им делать и чего избегать; от своего имени он брал их на свое попечение и покровительство против подозрительного еретического характера некоторых книг, которые, по его мнению, не должны были быть принимаемы во внимание при окончательном составлении священных предписаний. При

МАКС МЮЛЛЕР

исследовании религии случаи, подобные приведенному факту, повторялись не раз; мы узнаем, что книги, признанные божественными, хотя во многих случаях представляют указания древнейшие и наиболее аутентичные в области религии, но все-таки они не заслуживают слепого доверия и должны подвергаться исследованию более подробному и точному сравнительно с другими историческими книгами. При изучении приносит огромную пользу лингвистика. Потому что, если бы даже и удалось счастливое подражание древним, первобытным мыслям, которое могло бы ускользнуть от внимания историка нашего времени, то во всяком случае нелегко подражать архаизмам языка и обмануть зоркий глаз грамматолога. Произведение, скованное из различных частей, как Яджурведа, которое ввело в заблуждение самого Вольтера и было признано им «драгоценнейшим подарком, каким Запад обязан Востоку», не могло бы теперь импонировать ни одному лингвисту, знакомому с исследованиями о санскритском языке. «Драгоценнейший подарок, который Восток преподнес Западу» есть самая бессмысленная из всех книг, какие приходится читать занимающемуся изучением религий. Единственно что можно привести в ее защиту, это то, что автор ничуть не думал защищать дело, рыцарем которого был Вольтер. Я могу здесь прибавить, что недавно вышла в свет книга, производящая некоторое впечатление и обращающая внимание ученого мира: «Библия в Индии» Жаколио (P. Jacolliot), книга, принадлежащая к той же самой категории.

Несмотря на то что выдержки из священных книг брахманов приведены здесь не в оригинале, а только в очень поэтическом французском переводе, всякий, лишь бы только он знал основание санскритского языка, не задумается ни на минуту признать, что текст подделан и что добрая вера П. Жаколио, президента суда в Шандер-

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

нагоре, была употреблена во зло учителем-туземцем, который помогал ему в исполнении этой задачи. Правда, что в Ведах можно встретить вещи ребяческие и смешные, но, прочитав следующий стих: «Женщина есть душа человечества», процитированный из Вед, легко заметить в нем изобретение XIX века, но не века детства человечества. Выводы и теории П. Жаколио таковы, какими они и должны быть, будучи основаны на подобном материале.

Сравнительные исследования религий сделались в настоящее время необходимостью при всех подлинных документах« изданных за последнее время и относя-щи^сся к человеческим религиям, при изобилии богатых запасов, какие даются обширным знанием восточных языков в распоряжение ученых, чтобы они могли проникнуть до глубочайших источников, до отдаленнейших начал религиозной идеи.

Создание науки о религии, основанной на сравнении всех религий или, по крайней мере, важнейших, составляет задачу настоящей минуты. Название этой науки, хотя, скорее, заключает в себе проект, нежели оконченное здание, привилось уже в Германии, во Франции, в Америке; вопросы громадной важности, здесь скрывающиеся, обратили на себя внимание многих исследователей, а полученные до сих пор результаты не дают нам повода бояться за будущность, равным образом и увлечение не ослепляет нас. Принять во владение это новое наследство во имя истинной науки и стеречь освященные границы от вторжения в них поверхностных вралей — обязанность тех, которые посвятили жизнь занятиям главными религиями мира, изучаемыми по подлинным документам, и которые умеют оценить религию и уважать ее во всякой форме.

Те, которые пожелали бы пользоваться сравнительным изучением религии как оружием для нападок

МАКС МЮЛЛЕР

на христианство, ставя выше остальные человеческие религии, являются в моих глазах союзниками столь же опасными* как и те, которые считают необходимым унижать все религии, чтобы тем лучше выставить величие христианства. В науке желательны апостолы, но не люди партий.

Мне кажется, что христианство выигрывает все более и более в величии и достоинстве по мере того, как мы лучше узнаем и справедливее оцениваем сокровища истины, заключенные в религиях, обыкновенно наиболее презираемых; но, по справедливости, никто не должен прийти к этому заключению, не отдав должного другим религиям. Для всякой религии была бы гибельна привилегия изучения ее в ином духе, чем изучаются другие верования, и наиболее она гибельна была бы для христианства. Это последнее не пользовалось никакими привилегиями, не домогалось никакой свободы, когда смело атаковало и побеждало могущественнейшие религии. И ныне оно не нуждается в сострадании, завоевывает силой убеждение тех, с которыми встречаются с глазу на глаз наши миссионеры во всех частях света, и, если наша религия не перестанет быть собой, ее защитники не отступят перед новым опытом, каким для христианства является сравнительное изучение религии. Далекие от осуждения, они будут придавать бодрость этим исследованиям, зная, что эти последние будут говорить в пользу нашей религии. Да будет мне позволено, приступая к этим исследованиям, уверить вас, что, исключая, быть может, первобытный буддизм, ни одна религия не благоприятствовала бы мысли о бесстрастном сравнении главных религий мира, ни одна не была бы терпима к нашему изучению.

Почти все религии присваивают себе фарисейский язык лицемерия, одно только христианство, будучи религией человечества, позволило нам открыть следы

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

мудрости и доброты Божьей в судьбах всех человеческих рас и распознать в самых низших религиозных верованиях не дело факторов и влияний демонических, но что-то такое, что указывает нам на божеское управление, что заставляет нас сказать вместе со святым Петром: «Бог не благоволит к отдельным лицам, и из всего народа тот, кто его боится и исполняет свою обязанность/будет им выслушан по справедливости».

Нет лучше возделанной религии доя принятия посе-ва сравнительной теологии, как наша.

^ Уже это одно положение, занимаемое с самогоначала христианством относительно иудаизма, составляет, в некотором роде, предмет первой лекции нашего сравнительного изучения; оно обратило внимание умов, весьма мало настроенных к исследованиям этого рода, на сравнение этих двух религий, разнящихся в понимании божества, во взглядах на человечество, в способе выведения нравственности из различных начал, наконец, в веровании в бессмертие, но имеющих, однако, столько общности и точек соприкосновения, что в Ветхом Завете весьма мало находится таких псалмов и молитв, которым бы в сердце христианина не нашлось бы сочувствия, и весьма мало основ нравственности, которые еще и теперь не имели бы громаднейшего значения.

Научившись уважать обособленную религию евреев как приготовление к религии космополитической, повсеместной, человеческой par excellence, мы встретим куда меньше трудностей при отыскивании тайной цели и порядка в лабиринте других религий. Кажется, будто они идут вразброд; весьма возможно; но это вольное и скитальческое движение является, однако, шествием к обетованной земле.

Исследования еврейской и христианской религий, произведенные ученейшими теологами вместе с исследованиями по греческой и римской теологии, послужили

МАКС МЮЛЛЕР

нам приготовлением и оказали громадные услуги науке, которую мы намерены создать. Даже ошибки, сделанные некоторыми учеными, не останутся без пользы для тех, которые появились позже; ошибки эти служат ручательством, что в другой раз они не будут повторены.

Такое, например, убеждение, что языческие религии произошли через искажение Ветхого Завета, убеждение, поддерживаемое еще недавно людьми учеными, теперь оставлено совершенно, подобно тому как пользовавшаяся некогда кредитом теория, по которой языки греческий и латинский произошли от испорченного древнееврейского языка. С другой стороны, система, допускающая первобытное сверхъестественное откровение, которое будто бы осенило предков человеческого рода, система, видевшая столько семян, не попавших на ниву, для которой они были назначены, в частичках правды, бросающихся нам в глаза, когда они останавливаются на языческих святынях и видят множество остатков рассеянных древних сокровищ, система эта не имеет уже сторонников; она потеряла всех защитников, подобно системе, утверждавшей, что вначале существовал прекрасный, совершенный язык, который впоследствии разложился на бесчисленные языки мира. В означенной сфере чрез сравнение иудаизма и христианства с религиями Греции и Рима установлено еще несколько оснований; основания эти будут нам помогать и руководить нашими исследованиями. Доказано, например, что язык древности не был оживлен тем духом, каким оживляется язык Нового времени, что языки Востока, что касается их внутреннего характера, решительно отличаются от языков Запада, и что, считаясь с этими глубокими различиями, мы делаем грубые ошибки при переводе этих первобытных поэтов, первых учителей человечества.

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

Те же самые слова имеют одно значение в англосаксонском и другое в английском, одно в латинском и другое во французском языках; еще тем более не следует надеяться, чтобы современный словарь мог соответствовать в точности древнему семитскому словарю, каким является словарь Ветхого Завета.

У древних слова и мысли — две нераздельные вещи, не достигли еще такой степени абстрактности, чтобы выражать все силы творения, естественные или сверхъестественные, иначе, как в форме олицетворения, более или менее человеческого. Там, где мы говорим об искушении внутреннем или внешнем, для древних было вещью вполне естественной говорить об искусителе, представляющемся их уму в образе человека или животного; там, где мы говорим о вездесущей благости Бога, они говорили: «Бог наша скала, наша крепость, наш щит, наша башня»; где мы метафорически употребляем выражения «божеское посланничество, посланичество неба», они говорили о крылатом посланнике; что мы называем «божьим провидением», то было для них двигающимся облаком, указующим им путь, по которому они должны идти, лучом освещающего их света, бегством перед бурей, спасением от солнечного зноя. Без сомнения, под этими словами они разумели те же самые понятия, что и мы; это наша, а не их вина, если мы сознательно обманываем себя относительно языка их пророков, если упорствуем в понимании употребляемых ими выражений в значении внешнем, если можно так выразиться, материальном; если мы забываем, что раньше, чем язык выработал разницу между вещами чувственными и отвлеченными, между тем, что чисто духовно, и тем, что вполне чувственно, телесно, пишущий обнимал одним выражением понятия материальные и отвлеченные, способом, кажущимся нам

2 Языки как образ мира

МАКС МЮЛЛЕР

чуждым, который нас сбивает с толку, хотя бы мы углубились в тайны произведений каждого поэта.

Пробегая взором поле деятельности древних народов, но не давая себе отчета о переворотах, каким подверглась духовность человека, мы будем постоянно подвергаться опасности совершать ошибки и составлять ложные понятия.

Я иду даже дальше: я полагаю, было бы нетрудно доказать, что половина трудностей, встречаемых при исследовании истории религиозных мыслей, имеет своим источником это ошибочное понимание, вытекающее из толкования древних языков при помощи новых, из переодевания древней мысли в одежду мысли современной.

Освободившись от недостатка, о котором идет речь, мы устранили бы множество ошибочных убеждений о некотором неприличии и безосновательности, господствующих в мифологии индийской, греческой и итальянской, как это многим угодно утверждать еще и теперь и как утверждали правоверные умы древних.

Исследования в области сравнительной мифологии доказали основательно, что много детских басен должны считаться тем, что они суть, т. е. первобытно-ребяческими. Та эпоха языка, в которой они получили начало, предшествует эпохе происхождения древнейших письменных памятников. Явление это произошло; в языках арийских перед эпохой Вед, до Гомера, несмотря на то что его влияние распространяется на период, гораздо более близкий k нам.

Очень вероятно, что семитские языки, и особенно еврейский, уцелели каким-то чудом от этого влияния, заключающегося в природе и развитии языка, от этого болезненного кризиса, которого не могла бы предупредить никакая предусмотрительность, но который можно было бы назвать болезнью детского возраста.

от СЛОВА к вере

Что мы потеряем, если попробуем заглянуть в йёрвобытнейшиё и оригинальнейшие мысли священ-ных книг, вместо того чтобы удовольствоваться формой, в какую днй'облеклись впоследствии; или довольствоваться современными переводами, которые изме-ййли их значение? Разве мы потеряем что-нибудь, если в оурйовоМ мифе о Вулкане, рассекающем топором голову Юпитера, Ши Минерве, появляющейся в доспехах, мы рЩюзйШ! следующие гтоЬятйя: Юпитер пред-ставляет u&ftötaiöiiiee небо; чело его — восход солнца; Вулкай ёсгга солнце до восхода, а Минерва — утренняя , появляющаяся внезапно; как источник

Γλαυχώπιίς совоокая (глаза у совы красивы).

Παίιθένοξ целомудренная/как девица.

Χ^νχτέά золотистая.

Αχρία освещающая верхушки гор и свой Парфенон в Афинах, ее любимом городе.

Αλέα рождающая плодотворную теплоту утра.

Παλλάς мечущая стрелы света.

Πρόμαχος играющая первую роль в первом строю борьбы дня с ночью,

Πάνοπλος вооруженная с ног до головы как бы в панцирь света, рассеивающая далеко мрак ночи и будящая людей к славной жизни, к славным подвигам.

Хотя греки и не верили, будто Аполлон и Артемида убили двенадцать детей Ниобы, тем не менее они чувствовали уважение к своим божествам, потому что знали, что Ниоба в древнюю эпоху языка означала «зимний снег», древний же поэт в своей легенде хотел выразить следующее: божества весны должны ежегодно поражать своими стрелами детей снега, красивых и сияющих, но обреченных на смерть. Даже по истечении 5000 лет разве не имеет цены открытие, которое учит нас, что еще раньше разделения различных ветвей 2*

МАКС МЮЛЛЕР

арийского семейства, раньше существования санскрита, греческого и латинского языков, раньше богов Веды, раньше чем Юпитер имел свой храм в священной роще Додоны, наши предки провозглашали уже существование высочайшего божества, которое они призывали в своих молитвах и которому они дали имя самое уважаемое, священнейшее, какое только мог подыскать человек для означения божества?

Если только критические исследования древнейшего еврейского языка дают столь же удовлетворительные результаты, как и те, к которым привело тщательное изучение окаменелых языков древней Индии и Греции, то нечего опасаться: все в наших исследованиях принесет пользу, мы ничего не потеряем в этом предприятии. Древняя религия похожа на древнюю драгоценную медаль; постараемся освободить ее от того слоя ржавчины, который оставили на ее поверхности века, и мы откроем изображение небесного Отца, Отца всех народов земли; надпись же, если только можно ее прочесть, будет не только в Иудее, но и во всех человеческих языках, словом Божьим, откровением в единственном храме, где оно и должно быть открытым: в душе человека.

ЛЕШИЙ II. КЛАССИФИКАЦИЯ РЕЛИГИЙ

Изучение религий налагает на каждого, кто занимается им, тяжелое бремя труда. Без сомнения, в сравнении с числом языков, которые должен изучить филолог, количество религий представится малым; это так, но при лингвистических исследованиях имеется в распоря-

ОТ СЛОВАХ ВЕРЕ

жении готовый и вполне обработанный материал, имеются под рукой грамматики и словари.

г Но где же грамматики и словари главных религий мира? Катехизисы и символы веры не всегда доставляют нам строевой материал религий, их скелет; а души и действительного содержания религиозных верований мы не находим в них и подавно. Эта скромная помощь ставит нам, к несчастью, чаще всего препятствия.

•~«У восточных народов существует обычай различать двасемейства религий: одно, опирающееся на авторитет Библии, идругое, не имеющее притязаний на это право. Первые считают себя более почетными и, хотя могут заключать в себе ложные учения, однако составляют как будто аристократию среди серой толпы других религий, лишенных авторитета писанного текста.

Для каждого, принимающегося за изучение религии, книги, признанные божественными, без сомнения имеют громадное значение, лишь бы не забывать, что книги этого рода дают нам только слабый образ тех учений, какие имел в виду провозгласить основатель: образ этот почти всегда искажается посредниками. Но разве много религий может похвалиться такими священными книгами? И как скромно число этих избранных религий, имеющих писанный божеский закон! Приглядимся же к обеим человеческим семействам, сыгравшим главную роль в драме, называемой историей мира: семействам арийскому и семитскому, и тогда окажется, что в каждом из этих семейств только по два члена могут ссылаться на авторитет писанных догматов. У арийцев — индусы и персы, у семитов — евреи и арабы. Индусы создали брахманизм и буддизм, евреи—иудаизм и христианство.

Достойно внимания то, что у каждого из этих корней третья религия, которая оттуда произошла, не могла добиться независимости и есть, как будто бы,

МАКС МЮЛЛЕР 38

слабый отпрыск первой. Итак, религия Зороастра имеет свой корень в той же почве, из которой произошла религия Вед; магометанство имеет свой источник, по крайней мере, со стороны основных элементов, из которых оно состоит, в монотеизме, первоначально называвшемся религией Авраама. Бросьте взгляд на предлагаемую здесь таблицу — и вы ясно представите себе историю арийских и семитских религий, именно тех, которые имеют книги, признанные божественными.

В то время как буддизм является одновременно потомком и противником брахманизма, религия Зороастра является скорее уклонением от древней веры Вед, несмотря на то, что она тоже представляет протест против некоторых учений, исповедуемых первыми почитателями индийских божеств.

39 ОТСЛШАКВЕРе

Такое Же родство в некоторых чертах соединило между собой три главных религии семитского семейства; но только магометанство появилось хроно-логически позднее христианства, религия же Зороастра предшествует буддизму.

Буддизм; который возник из древнего индийского брахманизма, в короткое время сильно разросся на родной почве, но достиг истинного значения только тогда, когда был пересажен из Индии к народам туран-ским, s самый центр азиатского материка. Таким обрайюи, буддизм, первоначально религия арийцев, достиг значения главной религии в туранском мире. - Подобные превратности, подобные перенесения из одного места в другое произошли и в семитской ветви. Христианство, рожденное иудаизмом, было отвергнуто евреями подобно тому, как буддизм — брахманами. Иначе говоря; христианство не достигло своей первоначальной цели, основывающейся на преобразовании древней еврейской религии, но едва только оно было перенесено от семитов к арийцам, от евреев к язычникам, оно раскрыло свою истинную природу и приобрело себе всемирное значение. Христианство» религия первоначально семитская, сделалась религией мира арийского.

Исключая семейства арийское и семитское, только один еще народ может гордиться писанными книгами; этот народ — китайцы, почти одновременно создавшие две религии, из которых каждая опиралась на святую книгу: религию Конфуция, заключающуюся в пяти King и четырех Shu, и религию Лао, имеющую святую книгу Tao-te-king.

Эти восемь религий составляют в человеческом роде целый отряд, который может гордиться святыми книгами, и, казалось бы, не представляется ничего особенно ужасающего для одного труженика в подробном

МАКС МЮЛЛЕР

изучении этих восьми религиозных сборников на языках: санскритском, пали и зендском, еврейском, греческом и арабском и, наконец, на китайском.

Но начнем с нас самих, бросим взгляд вокруг себя. Какая огромная литература, посвященная единственно толкованию Ветхого Завета, представляется нашему уму! Сколько книг, занимающихся предметами споров, относящихся к самому учению или к истории жизни апостолов!

Из этого вы можете составить себе понятие, чем была бы теологическая библиотека, могущая обнять весь материал, необходимый для точного, научного объяснения восьми священных книг. Даже такая новая религия, как религия Магомета, имеющая весьма немного литературных памятников, располагает столь обширными историческими источниками, из которых приходится черпать весьма много, что найдется мало ученых, которые могли бы их одолеть¹.

Возвратившись к арийским религиям, мы увидим, что священные книги брахманов еще не представляют непреоборимых трудностей при их изучении. Всех гимнов Ригведы, составляющих библию древневедийской веры, существует 1028, состоят же они из 10 580 стихов. Однако комментарии к этим гимнам, которым я посвятил 4 тома in quarto, составляют 100 000 стихов,а каждый стих состоит из 32 букв, что вместе составляет сумму в 3 200 000 букв. Кроме того, существуют еще три Веды второстепенного значения: Яджурведа, Сама-веда и Атхарваведа, которые хоть и имеют меньшее зна-

¹ «Источники, к которым я обращался, столь многочисленны и состояние знаний у древних мусульман настолько отличалось от теперешнего, что материалы, касающиеся библиографических источников и собранные мной, составят большой том» (Шпренгер. Жизнь Магомета).

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

чение в отношении взгляда на догматы религии, тем не менее их необходимо изучить каждому, кто хочет точно оценить систему церемоний и жертв, приносимых почитателями древних ведийских божеств. Каждый из этих четырех ведийских текстов влечет за собою целый ряд так называемых Brahmana, т. е. схоластических трактатов, правда, более поздней редакции, но написанных на древнем санскритском языке и признаваемых каждым верующим индусом составными частями священных книг. Целое, составляющее эти Brahmana, больше самого собрания древних ведийских гимнов.

Такие сборники комментариев, рассуждений и неисчислимых подстрочников образуют длинную цепь теологической литературы/цепь, простирающуюся более чем на 3000 лет и удлиняющуюся еще и теперь благодаря беспрестанным новым прибавлениям. К этому прибавьте еще паразитов, неотлучных во всякой теологической литературе, противоречивые статьи, вызванные различием школ, из которых каждая считает себя правой, отличаясь в то же время одна от другой, как день от ночи; наконец, мнения тех литераторов, выступающих уже открыто, борющихся с мнением большинства, провозглашающих себя врагами духовенства и брахманской религии, которых упреки и колкости, смелость аргументации и запальчивость оскорблений заходят дальше, нежели это принято в теологической литературе других народов. Невозможно было бы игнорировать сборники прав, носящие отпечаток священного характера, древние эпические поэмы «Маха-бхарата» и «Рамаяна» и новую священную литературу, заключающуюся в Пуранах и Тантрах. Все это следует нам изучить, если желаем выработать себе более совершенное понятие о вере тех миллионов людей, которые признают Веды высочайшим авторитетом в делах веры, а между тем не могут понять в этих книгах ни

МАКС МЮЛЛЕР

одного стиха и довольствуются, как бы насущным хлебом умственной жизни, учениями, доставляемыми более новыми и более популярными сочинениями. Но и тогда наш глаз не проникнет еще во все тайники гений индусов. Индия представляла во все эпохи огромное количество религиозных сект. Если окинем взглядом древнейшую историю этой страны, полную чудес, мы встретим здесь религиозную жизнь, сконцентрированную в тысяче местностей; изворотливый, стойкий дух жреческой касты едва был в состоянии удержать в этой области внешнее догматическое единство. Можно даже считать некоторые секты самостоятельными религиями, например бывшую некоторое время знаменитой секту сикхов (Sikha), имевших в Индии свою собственную святую книгу, отдельное духовенство и являвшихся соперниками брахманизма и магометанства.

Это важное историческое положение и репутацию секты Нанаки следует приписать стечению политических обстоятельств. Для исследователя она представляется одной из бесчисленных сект, появившихся в XV и XVI веке, задачей которых было реформировать испорченные культы брахманский и магометанский, заменяя их культом более чистым и менее материальным. Грантх (Granth), т. е. библия, святая книга сикхов, возбуждает сильный интерес, она полна глубоких мыслей и истинной поэзии; перевод ее на европейские языки был бы весьма желателен. Для ума исследователя религий здесь находится очень богатая флора, поистине очень редкая и далеко богаче ботанической флоры этой местности.

Пересмотрим другую религиозную, святую книгу Индии, я говорю d буддизме, который первоначально был сектой, как и другие религии, но благодаря сйоей чудесной жизненности покрыл своими ветвями значительную

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

часть обитаемого мира. Кто мог бы утверждать, не говорю уже из европейских ученых, но и из ученых членов буддийского общества, что прочел все буддийские книги, признанные святыми, не касаясь комментариев и критических трактатов, к ним относящихся? Текст и комментарии буддийского канона, по вычислениям Saddharma-alankara, содержат 29 368 000 букв. Цифры эти не дают нашему уму ясного понятия, но если подумаем, что английская Библия, увеличенная в 500 или 600 раз, едва могла бы поспорить в количестве букв с буддийскими сочинениями, то тогда только мы составим себе более точное понятие об этой колоссальной литературе.

Литература, вызванная третьей священной книгой арийцев, Зенд-Авестой, кажется на вид менее важной, но ее меньший объем увеличивает трудность изложения этого сочинения удовлетворительно, а недостаток оригинальных и первоначальных источников делает то, что почти вся тяжесть такого толкования предоставляется терпеливости и остроумию европейских ученых.

Наконец, обращаясь к Китаю, мы находим, что религия Конфуция опирается на 5 King и 4 Shu, книг значительного объема, имеющих многочисленные и обширные комментарии, без помощи которых было бы невозможно, даже для известнейших ученых, проникнуть в тайны святых китайских предписаний.

Лао, современник Конфуция, но старше его, признается автором многих сочинений, кажется, 930, трактующих о вопросах веры, нравственности и обрядов, а 70 о вопросах, относящихся к. магии. Однако же главное произведение Лао — «Дао-дэ-цзин», составляющее библию для его учеников, называемых даосами, составляет около 5000 слов и занимает только окало 500 страниц. И здесь также текст до такой степени

МАКС МЮЛЛЕР

труден для понимания без помощи многочисленных комментариев, что П. Жюльен должен был в своем переводе прибегнуть к 60 каким-то комментаторам, из которых первый относится к периоду 160 года до Р. X.

Третья религия, которая упрочилась в Китае, называется фо; это название, должно быть, испорченное китайское имя Будды. Хотя буддизм, перенесенный из Индии в Китай, принял особенный характер и создал громадную собственную литературу, но вместе с тем о китайском буддизме нельзя сказать, что он представляет религию оригинальную, подобно тому, как нельзя того же сказать и о буддизме на Цейлоне, в Сиаме или Тибете.

Но допустим наконец, что мы собрали эту библиотеку священных книг человечества с комментариями, необходимыми для их толкования; разве через это мы овладели материалами, необходимыми для исследований о развитии и упадке религиозных убеждений различных человеческих рас? Вовсе нет! Большая часть человечества, или, лучше сказать, важнейшие народы, отличавшиеся в религиозной борьбе и интеллектуальных переворотах мира, не имели бы представителей в нашей библиотеке. Ибо где же греки и римляне, где народы тевтонские, кельтские и славянские? Как же составить себе понятие об их истинных религиозных убеждениях перед тем периодом, когда их древние святилища были разрушены, чтобы очистить место для новых храмов, когда на их священных дубах были развешаны изображения новых божеств, воздвигнуты кресты на вершинах гор и по уединенным тропинкам рощ? Ни Гомер, ни Геси-од не говорят нам, чем была их религия, действительная вера греческих сердец; их поэмы никогда не считались священными в Греции, интеллигенция греческого общества не признавала вовсе за этими поэмами религиозного значения.

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

...В Риме мы даже не найдем ни «Илиады», ни «Одиссеи», что же касается религиозного культа тевтонских, кельтских и славянских племен, то имена многих их божеств утонули навсегда в волнах забвения, и мы поставлены в необходимость схватывать и собирать различные указания, относящиеся к их религиозным верованиям, указания, доставляемые нам, быть может, какими-нибудь крошками мозаики из древнего римского храма, почивающего ныне в развалинах. Такое же убожество памятников, такой же недостаток писанного; имеющего авторитет слова, встречаемый у арийцев, мы находим и у народов семитских, лишь только выходим из круга писанных религий. Вавилоняне, финикияне, карфагеняне, арабы за время, предшествовавшее принятию магометанства, не имеют никаких памятников писанных, священных книг, и/чтобы составить себе дурное или хорошее понятие об их религии, нужно обратиться к надписям и традиции, нужно воспользоваться собственными именами из источников весьма сомнительных и слабых, на изучение которых было потрачено много терпеливого труда. Но сделаем шаг вперед. Два русла, которые проложил себе в продолжение веков поток арийской и семитской мысли, направляющийся с юго-востока к северо-западу, от Инда к Темзе, от Евфрата к Иордану и Средиземному морю, заняли площадь сравнительно небольшую с величиной нашего земного шара. Пойдем еще дальше, и перед нами расширится горизонт— здесь и там, где только существуют следы человеческой жизни, мы везде нападаем на след существования религий. Над берегами древнего Нила стоят гигантские пирамиды, развалины храмов и лабиринтов, массы камней, покрытых иероглифическими надписями и оригинальными изображениями богов и богинь. Свитки папируса, издевающиеся над разрушительным могуществом времени,

МАКС МЮЛЛЕР

представляют нам отрывки того, что мы могли бы назвать святыми книгами египтян. И хотя удалось разгадать много загадок, и хотя, как будто, мы и имеем ключ к религии этой таинственной расы, тем не менее истинный источник египетской религии, первоначальный смысл ее обрядов и ее культа нам еще не известен. Идя по берегу святой реки вплоть до ее источников, мы увидим перед нашими глазами распростертый африканский материк; и здесь, везде, где только встретим пастушеские шатры, некогда видели дым жертв, поднимающийся от земли к небесам. Остатки древних африканских верований исчезают с удивительной скоростью с приближением сюда христианских и магометанских миссий; во всяком случае то, что удалось собрать благодаря стараниям ученых миссионеров, имеет большое значение для исследователя.

Достойны удивления и внимания поклонение змеям и умершим предкам, сомнительное и шаткое предчувствие будущей жизни, замкнутая и едва очерченная вера в наивысшего Бога, отца белой и черной расы.

С восточной стороны Африки глазам нашим представляется море, среди которого, от Мадагаскара до Гавайев, виднеются бесчисленные острова, подобные сваям разрушенного недавно моста, который связывал между собой океаны Индийский и Тихий. И везде, будет ли то у бронзовых папуасов, у желтых малайцев или у смуглых полинезийских племен, мы услышим даже на низших ступенях человеческой лестницы, лишь только приложим ухо, какое-то неопределенное жужжание о божеских вещах; мы везде схватим на горячих следах странные понятия и представления о будущей жизни; мы везде встретим жрецов и жертвы, которые даже под формами очень низкими и унизительными для людей свидетельствуют о прежней глубокой

ОТСЛОВАКВЕРБ

вере в единого Бога, выслушивающего наши молитвы, лишь бы они были искренни, и принимающего жертвы, лишь бы они приносились как искупление наших грехов и как благодарственное почитание.

Проникая дальше на восток, мы откроем американский материк и» наперекор столь нехристианскому вандализму первых завоевателей, найдем там также материал для изучения древней и, как кажется, оригинальной веры, К несчастью, религиозные и мифи-ческие предания, собранные первыми европейцами, завязавшими сношения с туземцами Америки, относятся близко к тому времени, когда они были облечены в письменную форму* и во многих случаях в них как будто пробивается испанский способ изложения мыслей, по крайней мере, настолько, насколько пробивается одновременно мысль рассказчиков американских. Остроумные иероглифические надписи Мексики и Гватемалы объяснили нам очень немного тайн, и отчетами, написанными туземцами на их собственном языке, нужно пользоваться с большой осторожностью. Кроме того, мы встречаем здесь очень древнюю религию ацтеков в Мек-сдасе и инков в Перу. По мере того как мы приближаемся к северу и его краснокожим жителям, мы находим все более и более скудные объяснения, и очень возможно, что в скором времени ничто от этих диких не прольет света на их веру.

, Есть некоторые попытки, отзывающиеся провинциализмом диких и относящиеся к религии краснокожих индейцев, племени, которое все отступает назад и исчезает мало-помалу. Следует, не медля долго, обратить внимание и приняться за изучение важнейших памятников, и, быть может, удастся еще открыть, пока есть время, следы доисторических странствований народов Азии по направлению к Америке, странствований, быть может, совершавшихся

МАКС МЮЛЛЕР

северным путем, через удобный Алеутский перешеек, а быть может, они пускались в путь с попутным ветром от острова к острову, пока смелая барка не причаливала к американским берегам или пока те же самые ветры, которым она доверялась, не разбивали надежд где-нибудь далеко от ее азиатского отечества.

Совершив такое странствование по части религиозных изысканий по всему миру, мы возвращаемся опять на азиатский материк. Хотя здесь почти вся поверхность занята уже той или другой из восьми религий, как, например, иудаизмом, христианством, магометанством, брахманизмом, буддизмом или религией Зороастра, а в Китае религией Конфуция и Лао, —г здесь, говорю я, мы найдем еще формы первобытного культа.

Я говорю о религии ламы у монгольской расы и о встречающейся у финских и эстонских племен достойной удивления мифологии, наполовину гомерической, имея в виду характер и колорит ее.

И вот, я развернул перед вашими глазами эту всеобщую историческую картину, и, надеюсь, вы будете разделять это смущение исследователя религий, который, оглянувшись вокруг себя, спрашивает, с чего начать и как поступить.

Никто не может отрицать, что есть обильный материал, вполне достаточный при умении пользоваться предметом. Но как же тут соединить, сгруппировать эти материалы? Каким путем открыть элементы, совмещающиеся во всех религиях? Чем различаются эти религии друг от друга? Каково было их развитие и какова история их упадка? Что они такое в действительности и чем хотят казаться?

Позвольте мне воспользоваться старым положением divide et empera и перевести его свободно: «классифицируйте и завладевайте»; надеюсь, что вам тогда удастся схватить ту нить Ариадны, которая вела уже

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

стольких ученых через лабиринты других наук, еще менее точных, чем наука о религии. Всякое истинное знание основывается на классификации, и мне только тогда пришлось бы сознаться, что исследования о религиях не заслуживают названия науки, если бы мы не были в состоянии классифицировать эти различные диалекты человеческого верования. Раз только будет окончательно завоевана и старательно размежевана эта нива, каждый будет в состоянии возделывать на ней свою собственную пашню, не подвергаясь опасности растратить бесплодно свой труд и не теряя из вида главной цели, которой должны быть подчинены все подробные разыскания.

Каким же образом размежевать обширное государство религии на известное количество таких пашней? Какую классификацию следует здесь установить, или же поставить себе прежде всего вопрос— как классифицировали до сих пор религии? Простейшее разделение есть то, какое мы находим у всех почти народов и которое разделяет религии на истинные и ложные. Совершенно таким же образом была установлена первая классификация языков, основанная на признании двух семейств: к одному принадлежит язык, на котором мы говорим; ко второму же семейству относятся все остальные языки мира.

Греки ставили в первом ряду собственный язык, во втором язык варваров; евреи различали еврейский язык от языческого. У индусов существовало два языка: язык арийцев и язык млекгазов; китайцы знали идиоматический язык, употребляемый в центре государства, и другой, бывший в ходу вне его. Мне не приходится доказывать, что подобная классификация не имеет значения в науке.

Существует еще другая классификация, имеющая с виду более основательности, но в сущности лишенная

МАКС МЮЛЛЕР

всякого значения для исследователя религий. Это — хорошо нам известное деление, встречающееся в религиях откровенных и естественных. Мне следует сказать здесь несколько слов о значении названия «религия естественная». Весьма многие пользуются этим названием в различном смысле. Так, некоторые писатели применили его к известным историческим религиозным формам, не опирающимся на авторитет откровения. Поэтому буддизм был бы естественной религией в глазах исповедующих брахманизм, брахманизм же, в свою очередь, естественной религией в глазах магометан. Мы же можем причислить все религии, исключая христианство и низший одной ступенью иудаизм, к разряду естественных религий; и хотя слово «естественный» неоднозначно со словом «ложный», однако оно заключает в себе понятие об отсутствии всякой иной санкции, кроме внутреннего признания правды и внутреннего голоса совести. Но ведь в устах и под пером философов последнего века это слово, это выражение рождает весьма различные значения. Потому что, когда стали подвергать главные исторические религии критическому анализу, тогда, после отделения черт, свойственных каждой из них, оставалось еще известное количество оснований, свойственных всем им. Когда из Нового Завета выделили все то, что казалось сверхъестественным, чудесным, недоступным для ума, осталось нечто вроде скелета религии, который окрестили словами «естественная религия».

В последнем веке философы, составляющие оппозицию скептическому прогрессу, полагали, что такая естественная религия, или же, как ее называли, рациональная, могла бы служить преградой наводнению неверия; однако вскоре убедились, что философская система, хотя и истинная, не заключает в себе условий

а от СЛОВА к ВЕРЕ

для занятия положения религиозного верования. Дидро, говоря, что все откровенные религии суть ереси естественной религии, понимал под такой естественной религией совокупность врожденных человеку истин, для открытия которых достаточно обыкновенного разума и которые существуют независимо от всевозможных исторических и местных влияний, которым всякая религия обязана своим особенным характером и своей индивидуальностью. Существование единого божества, характер таких его качеств, как всемогущество, всеведение, вездесущие, вечность, духовность; доброта (понятие, служащее генезисом предположения о дурном и хорошем элементе, о добродетели и пороке), все это выясняло характер естественной религии, для определения которого некоторые мыслители прибавили еще единство и олицетворение Бога в человеческом образе. Когда к исследованию о такой религии применили опытный метод, возникла так называемая «естественная теология», название, пользовавшееся известностью в начале нашего века благодаря труду Полега, который приобрел громадную популярность и в котором после все разочаровались. Название «естественная религия» в науке о религии соответствует в лингвистике названию «всеобщая грамматика», под которым разумеется собрание основных правил, признанных очевидными, без которых грамматика невозможна и которые, однако, что весьма замечательно, во всей своей чистоте и совершенстве не существуют ни в одном из живых и мертвых языков.

Совершенно то же происходит и с религией. Никогда не было религии, основанной исключительно на этих столь чистых и простых основаниях естественной религии, хотя и находились философы, убеждавшие самих себя, что их религия была безусловно и вполне

МАКС МЮЛЛЕР

рациональной, что она была действительно чистым и простым деизмом.

Так и мы, классифицируя исторические религии на религии откровенные и естественные (естественные отрицают откровение), если бы попытались применить здесь эту теоретическую классификацию, пришли бы к подобному же результату. Мы имели бы, с одной стороны, христианство или одно/или, по мнению некоторых теологов, христианство и иудаизм, а с другой — остальную толпу религий мира.

Эта классификация, быть может, имеет свою хорошую практическую сторону, но с научной точки зрения мы считаем ее бесполезной. Более обширное исследование укажет нам сейчас же, что все основатели религий имеют претензию на то, чтоб их признали основателями откровенной религии, а если они сами и свободны от подобных претензий, то наверное следующий за ними целый ряд проповедников и учителей не замедлит домогаться этого; таким образом характер откровения как одна из выдающихся черт христианства и иудаизма признается за этими религиями единственно только нами самими. Впоследствии мы увидим, что авторитета откровения даже с большим рвением добиваются исповедники Вед, нежели теологи-апологетики христианства и иудаизма.

Сам Будда, наиболее человеколюбивый и, бесспорно, самый независимый между основателями религий, представляется обладателем откровенной истины. Он не мог, как Нума, Магомет или Зороастр, ссылаться на таинственное общение со сверхъестественными силами, еще менее он мог говорить о божественном вдохновении и откровении свыше, как то делали поэты Вед; потому что, по его учению, среди духов не было ни одного выше и умнее его самого, боги же Вед были ему даны в услужение и должны были его почи-

53 ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

тать. Будда никогда не призывает иных сил, кроме той, которую мы назвали бы по-нашему внутренним светом. Когда он в первый раз провозглашал четыре основных пункта своей системы, он говорил: «Для окончательной отделки этих учений, до сих пор неизвестных, во мне развились быстрота, знание, мудрость, ясное понимание и свет». Первые прозелиты называли его Saruagna, т. е. всезнающим; но впоследствии заметили во многих местах, что Будда говорил языком своего времени, что он разделял ошибки своих современников относительно формы Земли и движения небесных тел, и тогда буддийские теологи сделали значительные уступки касательно этого всезнания. Широкое значение выражения «всеведущий», даваемого Будде в виде эпитета, они ограничили теперь знанием основных учений проповедуемой системы, и только в этом единственном отношении они провозгласили непогрешимость Будды. Можно было бы доказать, что эта точка зрения вполне современна; впрочем, будет ли она современной или старой, во всяком случае такой взгляд на вещи делает честь буддийским теологам. В книге, признанной божественной и носящей заглавие «Melinda Prasna», мы видим зародыш той же самой мысли в уме великого Нагансены, который, будучи спрошен королем Милиндой, всеведущ ли Будда, отвечает: «Точно так, великий царь, Будда таков, но не всегда; размышлением Будда познает все; размышляя же, знает все, что только желает знать». Этот ответ, очевидно, имеет цель установить разницу между теми предметами, которые мы познаем чувствами и разумом, и теми, до которых достигаем путем самоуглубления и размышления. В области чувств и разума Нагансена не признает всеведения и непогрешимости Будды, но он признает их за ним во всем том, что произошло единственно путем размышления, говоря другими словами, во всем, что касается веры. Ниже я укажу на

МАКС МЮЛЛЕР

чрезвычайные усилия брахманов выделить из ведийских гимнов все человеческие элементы с целью доказать, что эти сочинения были не только откровенны и относились к доисторическим временам, но что они даже предшествовали сотворению мира. Апологетическая наука никогда не двинулась дальше своей теории откровения.

В настоящую минуту моей задачей будет доказать, что основатели и защитники всех почти религий мира ссылаются на откровение, на котором основывают непогрешимость своей науки; я же полагаю, что построение классификации на таком шатком основании не принесло бы пользы.

Основательно или нет такое стремление религии называться откровенной? Вопроса этого я не думаю ни рассматривать здесь, ни отвечать на него.

Точная дефиниция откровения относится к сравнительной теологии, задачей которой должно быть не только устранение той завесы, которая в продолжение долгого времени поглощала на пути направляющиеся к нам лучи божественной правды, но, кроме того, и указание, каким образом могла существовать такая завеса между правдой и тем, кто ее разыскивал, между сердцем, готовым почитать, и самим возвышенным предметом этого почитания — между отцом и его детьми. И эта последняя задача представляет огромные трудности. Предмет сравнительной теологии совершенно иной: она берет факты такими, каковы они в действительности. Все люди считают свою религию откровенной; если это так, то беспристрастный историк должен ее считать таковой же.

Метод классифицирования, основывающийся на распределении религий на две группы: религий откровенных и религий естественных, еще и в других отношениях кажется нам весьма ошибочным. Соглашаясь даже с тем, что все религии, кроме хрис-

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

панства и иудаизма, получили свое начало от тех ду-Ховйых способностей, которые Пэйли считает вполне Достаточными для установления главных принципов так называемой естественной религии, классификация, ставящая по одну сторону христианство и иудаизм как религии откровенные, а по другую все остальные как религии естественные, такай классификация, повторяю, была бы очень несовершенна еще и потому, что ни одна религия, даже опирающаяся на откровение, не могла бы быть вполне отделена от рлйгии естественной. Ибо принципы естественной религии, хотя сами по себе не произвели действительной исторической религии, тем не менее они составляют действительное основание, на Которое опирается откровенная религия, единственную почву, в которую она может углубить свои корни и из которой черпает для себя пищу и соки. Снесите эту почву или допустите, что она тоже должна возникнуть путем откровения, Ή тогда вы будете действовать не только против буквы и духа Ветхого и Нового Завета, но даже унизите откровенную религию, переделывая ее в чистую форму, вымышленную лишь затем, чтобы она была принята человеком, тогда как истинная правда никогда не могла быть им ни исследована, ни оценена. Мы имели бы лишь семя и потеряли бы добрую почву, на которой единственно только и может жить и произрастать зерно истинной религии.

Христианство, ссылаясь не только на евреев, но также и на язычников, не только на людей простых, но и на ученых, не только на верующих, но и на неверующих, допускало равно для всех элементы естественной религии и вместе с ними и способность выбора между истиной и ложью.

При этом только условии мог сказать святой Павел: «Испытывайте все и выбирайте то, что хорошо». То же

МАКС МЮЛЛЕР

самое происходит и с Ветхим Заветом, который предполагает веру в единого Бога у всех, к которым он обращается; и пророки, старающиеся обратить к почитанию Иеговы заблудших евреев, ссылаются на известную внутреннюю способность этих последних, дозволяющую им выбирать между Иеговой и богами язычников, между истиной и ложью. Припомните себе ту важную главу из древней истории евреев, где Иисус Навин соединяет все израильские племена в Сихеме, где ссылается на старцев, вождей, судей и израильских священников: «И сказал Иисус Навин всему народу: так говорит Господь Бог Израиля: отцы наши, жившие по той стороне реки, сам Фарра, отец Авраама и отец Нагора служили другим богам». А затем, напомнив им обо всех благодеяниях, какими их осыпал Бог, закончил: «Итак, бойтесь теперь Господа и поклоняйтесь ему и оставьте богов, которым поклонялись отцы ваши по той стороне реки и в Египте. А если вам кажется злом служить Господу, выберите себе богов, которым поклонялись ваши отцы по той стороне реки, богов амонитов, в стране которых вы пребываете, я же и мой дом будем почитать Господа».

Чтобы быть в состоянии сделать выбор между различными божествами и религиозными формами, нужно обладать способностью такого выбора, нужно обладать средствами отличать ложь от правды откровенной или неоткровенной, нужно знать, что существуют известные основные принципы, отнять которых нельзя ни у одной религии, а вместе с тем существуют известные учения, против которых протестует наше внутреннее нравственное сознание и отталкивает их, как несогласных с правдой. Короче говоря, каждая религия нуждается в известном фундаменте, в известной скале, чтобы на них можно было воздвигнуть алтарь, храм, церковь; если таким фунда-

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

ментам мы дадим название естественной религии, то очевидно, что нельзя себе представить религии откровенной, которая не опиралась бы более или менее на религию естественную. Некоторые из наших образованных теологов, пытавшихся классифицировать религии с субъективной точки зрения, заметили и почувствовали эти трудности. Вскоре были предложены совершенно новые дефиниции для естественной религии, и при помощи их пытались избегнуть необходимости ставить естественную религию на место, подчиненное религии откровенной. Естественная религия, говорили, например, была религией природы до откровения, она была той религией, которой придерживались патриархи, которой придерживаются еще до сих пор дикие народы, не озаренные светом христианства, равно как и не униженные идолопоклон^ ством. ,

С принятием этой дефиниции следовало уже различать не два, а три класса религий: религию первобытную или естественную, естественную низшую, или идолопоклонство, и религию откровенную.

Однако, как я уже упомянул выше, первая из этих религий, религия, признанная естественной или первобытной, существует скорее в умах современных философов, чем в умах древних поэтов и пророков. История показывает нам, что везде чувство почтения к высшим силам облекалось в мифологическое одеяние. А если бы даже это происходило и не везде, то во всяком случае было бы трудно провести точную демаркационную линию, потому что как религии униженные, или идолопоклоннические, так и религии, очищенные откровением, заключали бы в себе непременно и всегда элементы естественной религии. Равным образом в этой области уменьшится трудность, если мы вместо религии естественной подставим всеобщее

МАКС МЮЛЛЕР

первобытное откровение, как это делают некоторые теологи и философы. Всеобщее откровение, о котором идет речь, есть собственно только новый способ обозначения естественной религии, и единственный авторитет, на который оно может ссылаться, это философские объяснения. Подобного же рода философы, считая язык столь чудесным созданием, что невозможно даже допустить, чтобы он был произведением человека, сочли соответственным построить гипотезу о всеобщем первобытном языке, непосредственно данном через откровение Божье людям, или существам немым; между тем глубочайшие и достойные наибольшего уважения из отцов церкви, согласно с философами Нового времени, доказывают, что намного легче с мудростью и всемогуществом Творца мирится предположение в человеке способности к созданию языка. Ведь в самом деле было бы очень трудно предлагать вполне обработанные словари и грамматики существам немым от природы. Скажите, разве дитя достойно меньшего удивления, нежели взрослый человек, или куст возбуждает меньшее внимания, нежели дуб? Или еще дальше: разве клетка, в которой покоится зерно, имеющее развиться, есть вещь менее великая, чем все создания, существующие в мире? Я отношу вышеизложенное наблюдение к религии. Первоначальная всеобщая религия, открытая Богом непосредственно людям, представляется нашей человеческой мудрости наилучшей развязкой трудной задачи; но та же мудрость, дела которой признаны в области истории, взывает к нам и учит, лишь бы мй только желали научиться, что «мы должны также искать Господа, нам дана возможность познать его, чувствовать и найти, потому что он недалёко от каждого из нас».

Я еще возвращусь к гипотезе всеобщего откровения и к затруднениям, которые она вызвала.

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

В настоящее время я довольствуюсь указанием, что классифицирование религий на искусственных основаниях, часто предполагаемых, не приводит ни к каким результатам.

Имеет большое значение во многих отношениях и весьма полезна классификация, устанавливающая такое деление: религии политеистические, дуалистические и монотеистические.

Если религия опирается прежде всего на веру в высшее могущество, в таком случае следует, чтобы характер этого могущества доставил нам черты самые характерные, чтобы по ним можно было установить классификацию. Я не отрицаю, что такое деление имеет значение, однако обращаю внимание на то, что, приняв его, мы принуждены помещать в одной группе самые разнородные религии, если только они ссылаются на одинаковое количество божеств.

Кроме того, сказалась бы необходимость в прибавке двух других классов религий: религии генотеистиче-ских и атеистических. Генотеистические отличаются тем от политеистических, что, допуская существование многих богов, представляют себе каждого из них вполне независимым от других, присутствующим в виде единого божества в уме верующего, когда он молится.

Этот характер ясно бросается нам в глаза в произведениях ведийских поэтов. Хотя здесь призываются различные боги в разных гимнах, а иногда и в одном и том же, однако здесь нет первенства .между богами, и, сообразно с различными обстоятельствами и побуждениями человеческого сердца, обращаются то к И^дре, богу голубого неба, то к Агни, богу огня, то к Варуне, древнему богу небесного свода; каждый из них почитается как бог высший, и нигде мы не заметим и тени соперничества или подчинения друг другу между этими богами. Без сомнения, эта особенная фаза

МАКС МЮЛЛЕР

религии, этот культ богов столь индивидуализированных составляет первый период в развитии политеизма и требует специального описания. Что касается религий атеистических, то существование их кажется нам невозможным; однако трудно было бы опровергнуть доказательства того, что религия Будды первоначально была чисто атеистической.

Идея божества находилась в таком пренебрежении и унижении благодаря бесчисленным мифологическим несообразностям, возбуждающим отвращение к Будде; впоследствии, в течение известного промежутка времени, эта идея была тщательно изгнана из жилища человеческой души, и вот, самая возвышенная нравственность была проповедуема человечеству до появления христианства людьми, в глазах которых боги были только пустыми тенями, людьми, не воздвигающими никому алтарей, даже неведомому Богу. В следующей лекции задачей моей будет доказать, что единственная классификация религии, вполне научная и логическая, есть та же, что и классификация языков, тем более что в первобытной истории человеческой цивилизация существует теснейшее родство между языком, религией и народностью.

ЛЕКЦИЯЖ КЛАССИФИКАЦИЯ РЕЛИГИЙ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Приступив к исследованиям о религиях человечества без предрассудка, без предубеждений, в том настроении духа, какое друг правды и знания обязан принести каждой науке, мы заметим естественные границы, разделяющие мир религий на известное число

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

больших континентов. Здесь идет речь о древних религиях, о первобытнейшем периоде исторической карьеры религий. В этой первобытной эпохе, которая может быть названа если не доисторической, то чисто этнической, потому что в ней, насколько нам известно, концентрируется народная деятельность, а не индивидуальные деяния, в этой эпохе, говорю я, названия народов— названия языков. Но в том же периоде времени народы можно было бы называть с равной справедливостью религиями, потому что в то время мы находим такую же связь между религией и народностью; даже, быть может, более сильную, чем между языком и народностью.

Чтобы дать возможность ясно понять мою мысль, я сошлюсь здесь на теории нескольких известных немецких философов, выясняющих взаимную связь языка, религии и народности; теории, которые, по моему мнению, не обратили еще на себя такого внимания, какого они заслуживают ради продолжения новых путей для современной этнографии.

Шеллинг первый из глубочайших немецких мыслителей поставил такие вопросы: «Что составляет народ? Каково действительное основание народности? Каким путем человеческие существа группируются в народности?» Ответ на эти вопросы заставил меня проникнуться удивлением, когда в 1845 г. я присутствовал на лекциях старого профессора; я обращаю здесь особенное внимание на то, что позднейшие изыскания, производимые в области языков и религий, все более и более с ним согласовывались.

Сказать, что человек есть животное общительное, что люди, как рои пчел или табуны лошадей, инстинктивно сходятся и образуют народы — это значит дать поверхностное и недостаточное объяснение. Ибо этим

МАКС МЮЛЛЕР 62

способом можно объяснять агломерацию человеческих существ, но никак не возникновение индивидуумов, называемых народами.

Предположение, что люди делятся на народы, как пчелы на рои, вследствие выбора отдельных маток и повиновения различным формам правления, ничуть не ведет к разгадке. Повиновение единой власти есть скорее результат народности, нежели ее причина в первоначальное время, во времена же исторические внешние влияния, грубая сила и династические комбинации вызвали такое замешательство, что естественное развитие народов было вполне задержано, и весьма часто мы находим один и тот же народ под многими властями, а с другой стороны — разные народы под одной властью. Пытаясь разрешить важный вопрос: как составился из людей народ? — мы должны коснуться элементов, или самого начала, народности. Как же возникали народы в то время, когда не было ни царей, ни пастырей народов?

Быть может, благодаря общности крови? Сомневаюсь, потому что общность крови создает семейства, классы/может быть, расы, но она никогда не создает того возвышенного чувства, чисто нравственного, соединяющего между собой людей и образующего народ. Язык и религия образуют народы, и в этом образовании религия является фактором более могущественным, чем язык. Языки огромного числа родственных жителей Северной Америки суть только диалектические виды общего типа, однако люди, говорящие этими диалектами, никогда не соединялись в один народ. Они остались кочующими племенами и не испытали чувства общей национальности, потому что не сошлись никогда в почитании общих божеств. Греки, напротив, хотя говорили/без сомнения, на диалектах совершенно различных, так что я сомневаюсь, понимали ли говорящие одним из этих диа-

63 ОТ СЛОВА К ΘΕΡΕ

лектов говорящих на соседних наречиях, однако эолиец, дориец, иониец имели во все времена сознание, что они составляют один народ, несмотря на их подчинение различным тиранам или деление на многочисленные республики. Что же это за сила, которая наперекор диалектам, наперекор династиям, в противность взаимной борьбе колен и зависти государств сохранила в их сердцах глубокое чувство нравственного единства, образующего народ? Это была их первоначальная религия, туманные воспоминания общего поклонения, воздаваемого некогда отцу богов и людей, это была их вера в древнего Додонского Зевса, Юпитера всех эллинов. Наилучшее доказательство, подкрепляющее то мнение, что религия в большей степени служит основанием народности, нежели язык, мы найдем в истории евреев — божеского народа. Их язык отличался весьма мало от языка финикиян, моавитов и других соседних племен. Разница в языке была здесь значительно меньше, нежели между диалектами Греции. Но культ Иеговы делал евреев народом изолированным, народом Иеговы, отделенным своим Богом от народа Химоса (моавитов), поклонников Ваала и Асторета. Эта вера в Иегову превратила блуждающие племена Израиля в народ.

«Народ, — говорит Шеллинг, — существует только тогда, когда он определился относительно своей мифологии. Эта мифология может возникнуть только тогда, когда образовался народ, она не может появиться на дневной свет, пока народ еще невидим и замкнут в лоне человечества, В этом переходном периоде, когда народы не завоевали себе независимого существования и находятся в состоянии отделения от некоторой целости и в состоянии формирования, и имеет место это возникновение».

Выше высказанное замечание относится и к языку народа: «Язык устанавливается одновременно с народом».

МАКС МЮЛЛЕР

Гегель, великий соперник Шеллинга, пришел к тому же самому выводу. В своем сочинении «Философия истории» он говорит: «Идея Бога составляет основание, на которое опирается национальность. Из религии вытекает неизбежно форма государства, его устройство, до такой степени неизбежно, что политическое устройство Афин и Рима могло осуществиться только при язычестве, свойственном этим народам, и теперь еще католическое государство отличается по духу и устройству от государства протестантского. Народный дух является точно определенным и индивидуализированным: сознание своей индивидуальности он черпает из различных сфер; к этому сознанию он приходит благодаря своему политическому устройству, своему искусству, своему знанию»¹.

Такое понимание вещей встречается не только у философов. Историки, а еще более юристы достигли того же самого результата не менее известным способом. Правда, многие из них полагают, что право есть естественное основание общества и узел, связывающий членов народа между собою, однако те, которые любят заглядывать глубже поверхности, заметили, что право заимствуется из религии, в особенности в далекой древности оно черпает из ее источников значение, силу

¹ Несмотря на то что эти слова Гегеля были опубликованы значительно раньше лекций Шеллинга, однако они кажутся мне полными мыслей этого последнего, и справедливость требует прибавить, что лекции Шеллинга, еще не изданные, но уже отпечатанные, обращались в тесном кружке посвященных в тайну за 20 лет до прочтения их в Берлине. Вопрос о первенстве имеет мало значения в подобных делах. Важно также замечание Шеллинга, что философия оказывает меньше услуг, отгадывая трудные вопросы, нежели ставя и возбуждая новые, о которых без нее никто бы даже не подумал.

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

и-даже жизнь. Г-н Мэн без сомнения прав, когда, говоря о законах книг Ману, он отбрасывает идею божества, диктующего цельный кодекс, и осуждает ее как изобретение новейших времен. Однако вера в то, что законодатель находился в более тесных сношениях с божеством, нежели другие смертные, находится нами в первобытных преданиях многих народов. Судя по хорошо известному отрывку Диодора Сицилийского, египтяне верили, что их права сообщил Менесу Гермес, критяне, что Минос получил их от Зевса, а лакедемоняне, что Аполлон доверил их Ликургу. У арийцев их законодатель Затраустес (Zathraustes) получил права от доброго духа, у гетов Замолксис (Zamolxis) был вдохновлен к своему законодательному труду богиней Гес-тией, у евреев Моисей получил права от бога Яхве. Никто не превзошел г. Мэна в яснейшем доказательстве той истины, что религия в древности служила основанием всех житейских отношений, всякого общественного устройства. Неземное почитание, говорит он, освящало и укрепляло главные институции первобытных веков: государство, племя, семейство.

«Основную группу составляет семейство, собрание семейств образует роды или дома. Из родов составляется племя, а племена, взятые совокупно, составляют общество, общину». Семейство образует нечто целое благодаря своим домашним sacra, то же самое происходит с родом и общиной; чужестранец не может быть принятым в общину, если не был раньше допущен к их культу, к их sacra.

С течением времени право начинает отличаться от религии, но все-таки остаются многочисленные следы, которые дозволяют нам заключать, что домашний очаг был первым алтарем, а отец семейства первым жрецом, его же жена, дети и рабы были первым составным звеном вокруг священного очага, вокруг Гестии, домашнего

3 Языки как образ мира

МАКС МЮЛЛЕР

божества, ставшей впоследствии богиней всего народа. Еще и теперь брак, важнейший акт общественной жизни, основание, на котором зиждется наша просветительная деятельность, сохранил религиозный характер, какой он имел δ первых зачатках истории.

Итак, мы видим, чем является религия в этих первых веках, о которых здесь идет речь. Нужно помнить, что я постоянно говорю о религии, не насколько она представляется таинственной силой, работающей в глубине человеческой души, но о религии во внешних ее проявлениях, об ее ощутительной, определенной Стороне. Мы сейчас увидим, что слово «религия», принимаемое в таком значении, относится к весьма ог-раничейному миру фактов. Итак, в названиях, в эпитетах, относящихся к божествам, открыт некоторый незначительный запас слов, которые первоначально были взяты из мира чувственного, материального и возвыше^ ны впоследствии до более достойного нравственного значения, как, например, слова «сила», «блеск», «физическая чистота» малф-помалу достигли значения нравственного величия, доброты и святости; наконец несколько более или менее технических выражений, представляющих понятие жертвы, алтаря, молитвы, может быть, даже добродетели и греха, тела и души; вот и все имущество, скелет первобытных религий, в первый момент их мировой карьеры. Мы легко поймем, что и религию можно назвать святым диалектом человеческого языка, если только исследуем простоту форм первобытных религий в эпохах темных, покоящихся во мраке веков; мы поймем, что религия и язык первоначально тесно связаны между собой, потому что внешнее одеяние, в которое облекается религия, черпает свои материалы из богатства языка. Нет ничего удивительного, если при такой зависимости религии от языка мы примем классификацию, употребляемую в лингвис^

67 ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

шке, и будем ею пользоваться при изучении религий. Мы знаем, как широко развита между языками филиальная^ система, или отношения родства; то же самое отношение существует и между человеческими религиями, по крайней мере, в древнем мире, ι , с Прежде чем приступить к классификации, свойственной религиям», уместно сказать несколько слов о настоящем состоянии. классификаций в науке языко-

.,; -Бросив вздлгяд на азиатский материк и европейский иодуош?«^ мы увидим здесь в обширной пустыне иераобшного l человеческого языка три расы, только три, «а лтге которых, еще перед началом исторической жизни, язык установился и стал уже традиционным, облекся в новый характер, вполне свободный от той постоянна колеблющейся подвижности, которой так нравился первобытный говор. Итак, мы находим три оазиса для языка— расы туранская, арийская и семитская. В этих трех центрах, а именно у арийцев и семитов, язык перестал быть дитятею природы, его развитие внезапно остановилось, он застыл, я бы скат зал* окаменел; говоря другими словами, язык естественный сделался языком историческим. Я всегда утверждал, что эта концентрация, эта традиционная консервативность языка появилась вследствие религиозных и моральных влияний; в настоящую же минуту очевидность заставляет нас установить три семейства религий: туранское, арийское и семитское, соотг нететвующие трем семействам языков, о которых я только что упоминал. Если возьмем, например, язык китайский как первоначальный тип туранского семейст-ва_г то совместно с этим языком мы найдем в Китае древнюю религию, лишенную красок и поэзии; религию, которую — извините за смелость — имею желание назвать односложной, религию, основывающуюся на

МАКС МЮЛЛЕР

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

почитании множества духов, изображающих небо, солнце, бури и молнии, горы и реки; духов, стоящих толпами отдельно друг от друга, без связи, без возвышенного элемента, который бы их соединял между собой. Даже более, мы встретимся в Китае с почитанием духов предков и покойников: по народному поверью, духи эти сохранили сознание о человеческих делах и имеют власть вознаграждать или наказывать. Это двойственное сочетание духов человеческих и естественных составляет в Китае сущность древней народной религии; она дожила до настоящего времени, по крайней мере, в низших классах общества, хотя над ней господствует наполовину религиозная, наполовину философская вера в высший порядок, в абстрактные силы, называемые на языке философов силой и материей, на языке нравственности добром и злом, которые в словаре, свойственном религии и мифологии, выступают под названием неба и земли. Правда, с древней народной китайской религией мы знакомимся только по сочинениям Конфуция или даже по источникам более новым, но Конфуций, хотя его и называют основателем новой религии, в действительности был только проповедником старой религии. Он сам говорит о себе: «Я только передаю дальше по наследству прежнее учение и не могу создать ничего нового. Я сам верю в учение прежних времен, которое люблю».

В другом месте мы находим древний культ семитских рас, следы которого, ясно выделяющиеся, мы находим в большом количестве имен прежних божеств, встречающихся в политеистических религиях вавилонян, финикиян, карфагенян и вместе с тем в монотеистической вере евреев, христиан и магометан. Почти невозможно охарактеризовать религии народов, так сильно разнящихся между собой в отношении языка, литературы и всей их цивилизации; но, если бы мне

пришлось непременно установить дефиницию верования семитских народов, то я сказал бы, что оно скорее представляется почитанием богов истории, бога, распоряжающегося судьбами индивидов, поколений и народов, нежели почитанием бога, управляющего силами природы. Названия семитских божеств выражают нравственные качества. Мы встречаем здесь эпитеты пильный»/ «достойный почитания», «господин», «царь», И редко когдзг идет речь о ясно определенных божеских л#цах, легко узнаваемых по выдающимся чертам, по £Ш№€фНым к&нтурам. Следствием этого было то, что огромное количество семитских божеств было смешано к что переход от этих политеистических культов к религии монотеистической произошел без больших затруднений.

В однообразных, безграничных пространствах пустыни почитание многочисленных божеств превратилось почти незаметно в веру в единого Бога. Отчасти только верно то, что отличительную черту семитских религий составляет выделение женского рода из названий божеств и что все их женские божества были сим-йолами действующих сил, преклонных и бесполых богов; это положение требует оговорки и тщательной проверки, подобно тому как и теория, согласно которой Т. Ренан утверждает, будто семитские религии были инстинктивно монотеистическими.

Наконец мы прибываем к древней вере арийских народов, рассеянной по всем уголкам земли руками смелых исповедников, ее легко узнать и в долинах Инда, и в лесах Германии, и по названиям божеств, означающих вообще всегда какую-нибудь силу природы. Почитание этой расы не есть, как это часто повторяли, почитание естественное. Чтобы его охарактеризовать ясно и кратко, я решился бы назвать его почитанием Бога в природе, Бога, являющегося нам скорее сквозь

МАКС МЮЛЛЕР

завесу тайны физического мира, нежели Бога, скрытого в тайниках человеческого сердца. Боги арийского пантеона обладают столь сильной, столь выразительной индивидуальностью, что у арийцев всякий переход к монотеизму требовал насильственной борьбы и редко когда удавался без разрушающих образы революций или отчаянного сомнения философского духа.

Эти три семейства религий отличаются одно от другого подобно тому, как различаются три семейства языков: туранское, семитское и арийское. Они намечают три главных факта древности, которые были реши-телями судьбы человеческого рода и последствия которых мы находим еще и теперь в нашем языке, понятиях и религии.

Один большой поток языка, из которого вытекли эти три канала, направлял дальше свое течение, и святой огонь веры, пылавшей на трех алтарях, не погас. Религия и язык существовали в целом мнре, но они были в известном отношении естественными, дикорастущими плодами, это был постепенный рост, не имеющий истории, который по этой именно причине ускользает от вполне научного исследования, примененного к языкам и религиям китайцев, семитов и ариев.

Весьма часто можно слышать вопрос, почему лингвисты не установили для языков более двух или трех семейств, так как туранским языкам едва можно дать название семейства в тесном значении этого слова, так как ясно видно, что китайский язык образует середину двух туранских ветвей: северной и южной, и одновременно доказано, что тот же китайский язык составляет первый слой подвижной массы языков, которые в более позднюю эпоху установились, окрепли и создали на Севере языки тунгусский, монгольский, татарский и финский, на Юге же таитянский, малайский, бхотья (bhotiya) и тамулитский. Что лингвисты не открыли

В ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

больше двух или трех семейств языков, объясняется очень просто: нельзя открыть больше, потому что больше их и «ет. Семейства языков суть формации, исключительно им свойственные, они суть и должны быть исключением, а не правилом в развитии языков. Без сомнения, всегда было возможно, но, думаю, никогда не было необходимо; чтобы человеческий язык вырастал при таких именно, а не других первоначальных условиях «з того дикого состояния, в каком он рос, а потом, благодаря случаю^ ослабевал; без сочинения праотцов миштоа, Арнев, туранцев, сочинения, считаемого мной самодельным, все языки остались бы тленными и неустановившимися; они удовлетворяли бы нуждам сменяющихся поколений, существовали бы поочередно,то возрастая, то уменьшаясь, то завоевывая себе по временам некоторую прочность, то опять ослабевая; наконец их унес бы поток веков, подобно тому как обломки льда уносятся волной, текущей под поверхностью реки. Тогда наше понятие, какое мы имеем теперь о языке, было бы иным. Обыкновенно у нас является желание узнать, чем должен быть язык, основанный на этих исключительных формациях, сдерживаемых в своем естественном росте влияниями общественными, религиозными и политическими; затем мы спрашиваем с удивлением: отчего все человеческие языки не похожи на эти три класса языков? Но в таком случае с равным основанием мы должны удивляться и спрашивать, отчего все животные не домашние или отчего кроме садового анемона растет столько разновидностей этого цветка на.лугах и в лесах.

В туранском семействе, где концентрация не произошла с таким совершенством, как в арийском или семитском, мы находим еще известные, хотя и слабые следы того, что я назвал естественным ростом языка. Различные слои этой гигантской волнующейся массы,

МАКС МЮЛЛЕР

этих однородных языков не представляют нам столь тесного родства, какое мы открываем, например, между языками древнееврейским и арабским или греческим и санскритом; в туранских языках находятся обособленные точки соприкосновения и сходства в общей структуре, объясняемые предположением об их первоначальной концентрации, после которой наступил период независимого роста.

Только при добровольном ослеплении возможно не узнать выразительных черт, встречающихся равным образом в туранских языках Севера, и было бы даже весьма трудно считаться с поразительным сходством, существующим между языками венгерским, лапландским, эстонским и финским, если б нам не пришла на помощь гипотеза о первобытной концентрации, через которую прошел известный идиом, диалектами которого были все эти языки. В южнотуранской группе это сходство проявляется не так ясно; что касается меня, то я не столько удивляюсь скудным запасам указаний, свидетельствующих о первобытной общности этих различных ветвей языка, сколько тому, что эти указания вообще существуют. Точку соприкосновения туранских языков севера и юга мы находим в языке китайском, потому что изыскания г. Эдкинса все с большей и большей очевидностью доказывают нам, что китайский язык есть источник языков маньчжурского и монгольского, как, равным образом, сиамского и тибетского»

Теперь отвернем глаза от азиатского материка, отечества арийских, семитских и туранских языков, и присмотримся к Африке; и здесь опять, благодаря сравнительному изучению диалектов, мы почувствуем себя в состоянии утверждать существование подобной же концентрации и относительно африканских языков, концентрации, последствия которой лучше всего про-

ОТ СЛОВАК ВЕРЕ

являются в особенности в сходстве диалектов банту, встречаемых в южной части Африки.

К северу от языка банту, или кафир, мы находим залежи, независимые от языков семитских, в диалектах берберийском и галля; а к югу от того же пояса — диалект готтентотский, или же бушменский. Из этих двух языков последний едва только теперь разобран, что же касается первого, то предполагают, что он принадлежит к идиомам, встречаемым в северной Африке, откуда был⁴ татеснен, быть может, наплывом кафрских шемен; Нешторые ученые выдумали, правда, узел ррдетва между языком готтентотов и диалектами Нубии Ш древним языком Египта, который, хотя бы даже имел не знаю уже какие сношения с соседями, принадлежит в отношении языка и религии к совершенно иному, первобытному слою, который образовался вне материка Азии.

Африканские языки дают нам возможность открыть главные черты элементарного языка народностей Африки, но зато мы вовсе не знаем, да едва ли и будем в состоянии изучить когда-нибудь рост и упадок религий на этом материке. Во многих местах христианство и магометанство вытеснили воспоминания о старых богах; даже когда миссионеры и путешественники пробовали представить образ религиозного состояния у зулусов и готтентотов, они нашли единственно только новейшие формы африканской веры и из нее составили образ, являющийся истинной карикатурой. Мы находим одно 'только свидетельство древней африканской религии: это древние памятники Египта. Но что же, если не помогли ни это изобилие материалов, ни развалины храмов и бесчисленных статуй, ни папирусы, наполовину прочтенные, я должен сознаться, что мы находимся далеко от того, чтобы услышать биение сердца, которое билось когда-то в этом особенном, таинственном величии.

МАКС МЮЛЛЕР

ОТ СЛОВА К ВЕРЕ

Истина, относящаяся к Африке, ;не может быть устранена, когда идет речь об Америке.

На Севере там существуют языки, которые свидетельствуют о древних странствованиях. Но что касается религий древних, то не имеется почти никаких документов. Мы знаем, что на Юге были два центра языка и политической жизни: в Мексике и в Пе