н. и ж и н к и н

МЕХАНИЗМЫ РЕЧИ

ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ ПЕДАГОГИЧЕСКИХ НАУК

МОСКВА 1 9 5 8

ОГЛАВЛЕНИЕ

Стр.

Предисловие ..... . ....... . • • • - - 5

Часть первая РАЗНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ ИЗУЧЕНИЯ РЕЧЕВОГО ПРОЦЕССА

Введение

§ 1. Психология речи и смежные дисциплины ... . . . '. . . 13

Глава I Изучение речи условнорефлекторной методикой

§ 2. Двигательная методика с речевым подкреплением . .'..". • . . 19 § 3. Методика с безу словным- подкреплением . . ....... 31

Г л ав а II Проблема речевых кинестезии

§ 4. Постановка проблемы . ....... ...... 44

§ 5. Методика центральных речедвигательных помех ....... 50

Глава III Патология речевого процесса

§ 6. Афазии ........ ..... ...... 66

§ 7. Глухонемота ...... ....... . . . ; 74

§ 8. Заикание .... .............. 79

Гл,ава IV Акустическое исследование речи

§ 9. Общие замечания ........ ..... ... 84

§ 10. Акустическое измерение статики речи ....... ... 85

§ 11. Акустическое измерение динамики речи . ....... . 91

§ 12. Измерение статических элементов с учетом слоговой динамики ... 95

Глава V Фонетическое направление изучения речи

§ 13. Общие замечания ......... . ..... 102

§ 14. .Речевой звук, фонема, форманта .... . . . ..... 106

Г л а в а VI Общие контуры механизма речи

§ 15. Механизм приема речи . . . . . . . ,, . . ... . . . 117

§ 16. Механизм воспроизводства речи (отбор звуков для составления слов) , 124

Часть вторая ВОПРОСЫ МЕТОДИКИ ИССЛЕДОВАНИЯ МЕХАНИЗМА РЕЧИ

Глава VII

Общие положения комплексной методики и наиболее распространенные приемы изучения речевого процесса

§| 17. Принципы комплексной методики............135

§ 18. Методические приемы исследования артикуляции.......139

Глава VIII Методика, примененная в нашем исследовании

§ 19. Акустические измерения...........• . . . 161

§ 20. Рентгенологическая методика.............164

Часть третья РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Глава IX Синтетическая речь, принимаемая слухом

§ 21. Разномощность речевых звуков и слоговое квантование...... 173

§ 22. Слоговые перестройки в слове.............181

§ 23. Слоговые перестройки в фразе........... . * 188

Глава X Анализ и синтез звуков в речедвигательном анализаторе

§, 24. Образование различий акустической мощности гласных..... 204

§ 25. Динамические условия образования согласных........ 213

§ 26. Концепция глоточного образования слога........ 219

§ 27. Статическая и динамическая форманты . ....... 226

§ 28. Слоговая стереотипия слова............. 239

§ 29. Слоговые перестройки в фразе . .......... 257

gi 30. Верхний предел динамического диапазона речи........ 263

§ 31. Краткое заключение к главе X............ 268

Глава XI Речевое дыхание

§ 32. Функции гортани в процессе образования речевого звука . 270

§ 33. Парадокс речевого дыхания........ . 283

§ 34. Механизм внешнего речевого дыхания ..........295

* Глава XII Управление процессом речевого произнесения

§ 35. Общая задача этой главы.............. 305

S 36. Элементарный синтез звуков на периферии речедвигательного анализатора 307 § 37. Подкорковый уровень автоматического регулирования слогообразователь-

ного процесса.............> . _s 314

§. 38. Корковый уровень регулировки произносительного процесса . . . . 318 § 39. Краткие замечания о перестройках речедвигательного анализатора в разных видах речи........ ........ 327

Глава XIII Разладка механизма произнесения слов

§ 40. Ослабление дифференцировок слоговых модуляций глоточной трубки при

нарушении слухового контроля (глухонемота)........331

§ 41. Дефекты запуска словесного стереотипа (заикание)......338

Заключение

§, 42. Краткая сводка основных положений об элементах механизма речи . J 348 § 43. Взаимоотношение двух звеньев механизма речи—составления слова из звуков и сообщения из слов.............. 352

Предметный указатель................ 367

Альбом рентгенограмм . . ........._ь 371

ПРЕДИСЛОВИЕ

Термин «механизмы речи» можно понимать в очень широком смысле, имея, например, в виду все то, что обычно подводится под введенное И. П. Павловым понятие — «вторая сигнальная система». При таком расширенном понимании в исследование необходимо включить не только изучение речевого процесса, но и анализ мыслительных операций, проблему соотношения образа и слова, понятия и слова, суждения и предложения, хода мысли и строения текста, инструкции и ее выполнения в действии и, вероятно, еще многое другое. Однако, если автор не ставит задачу дать общий обзор избранного вопроса в целом, а в контексте современных знаний излагает свои собственные исследования, публикует новый фактический материал и предлагает в связи с этим некоторые гипотезы и концепции, он вынужден ограничить область изучаемого предмета. Это тем более необходимо при исследовании такого сложного явления, как механизм речи.

В психологии pа;здел о мышлении является (наименее разработанным,¹ Здесь нет установившихся, более или менее общепризнанных положений и классификаций. Подчас логика подменяет (психологию, а физиологические объяснения по меньшей мере настолько общи и неопределенны^ что кажутся пустыми, поэтому в лучших случаях опускаются. Такое состояние дела, на мой взгляд, во многом зависит от того-, что не решены самые элементарные и первоначальные проблемы механизма речи. Если нам неизвестны единицы, элементы, составляющие систему речевого общения, то спрашивается, как можно разобраться в процессе формирования мысли, ее передачи и понимания., Вот почему вначале целесообразно ироблему механизма речи ограничить изучением этих элементарных, простых единиц, как средств речевого общения. Именно такое ограничение и проводится в предлагаемой работе. Вопросы о том, как образуются звуки речи, вырабатываются слоги, формируются слова и фразы, являются исходными и первоначальными в проблеме механизма речи. Без достаточно точного ответа на эти вопросы, догадки о механизме мыслительных операций могут быть лишь очень приблизительными и шаткими. В лучшем случае они останутся эмпирическим описанием наблюдаемых случаев, тогда как подлинно научный интерес исследования состоит в том, чтобы вскрыть механизм явлений. Если механизй данного явления изучен, возникает возможность и перспектива овладения им. В этом и состоит связь теории с практикой, так как учет принципов работы механизма является теорией данного вопроса, а переустройство, улучшение и приспособление механизма к нуждам людей диктуется задачами практики. ^:

Едва ли стоит доказывать то очевидное положение, что изучение теории механизма речи имеет первостепенное практическое значение!

Это нужно для решения вопросов усвоения родного и иностранного языков, развития устной и письменной речи, в частности, овладения орфографией, исследования выразительности речи и ее высших форм — художественного, сценического исполнения. Изучение речевого механизма помогает понять и целый ряд разнообразных патологических явлений, дефектов и расстройств речевого процесса. В связи с новыми достижениями в области звукопередачи по разнообразным линиям связи, электроники, телемеханики, автоматики и электронных счетных машин возникают широкие и увлекательные перспективы учета 'опыта в этих областях применительно к проблемам механизма речи.

Такое обилие возникающих теоретических и практических задач тем более заставляет сконцентрировать исследование на первоначальных и простых вопросах.

В предлагаемой книге преимущественно разбирается одно звено механизма речи — составление слов из звуков. Этому вопросу уделено наибольшее внимание. Однако такая сравнительно узкая задача не была бы решена, если бы изучаемое звено механизма речи рассматривалось вне связи с другими звеньями и со всем механизмом в целом. Вот почему в книгу включены также главы и параграфы, в которых разбираются вопросы отбора слов, составления сообщения из слов, вопросы внутренней речи, патологии речи, сценической речи и т. п. Однако и по этим вопросам автор старается высказываться лишь в меру собранных им фактических экспериментальных материалов и возможных теоретических допущений.

Автор сознает, что сама попытка выступить с книгой о механизме речи может быть названа претенциозной. Но первоначально такая задача ч не ставилась, если бы ряд счастливых обстоятельств не позволил связать одни найденные факты с другими.

В 1948 г. я, интересуясь вопросами сценической речи, предпринял ряд акустических записей актерских экспериментальных кусков. Приступив к их обработке, главным образом в части динамики речевого процесса, пришлось столкнуться с рядом неожиданных и непреодолимых препятствий. Оказалось, что кривую динамики речи невозможно интерпретировать ни по силе ударений, ни даже заметить слогоразделы, хотя актерское исполнение было безупречным по дикции и все звуки произносимых слов хорошо различались слухом. Это явление было выражено так резко, что нельзя было ссылаться на погрешности записывающей аппаратуры. Пришлось отложить расшифровку полученных записей на неопределенное время. Здесь и обнаружились наши недостатки в знаниях элементарных явлений речевого процесса.

Естественно появилась необходимость разобраться в неожиданно возникших вопросах. Были произведены новые акустические записи, значительно более простые, но построенные то специальному подбору экспериментального материала. В результате выяснилась небольшая доля неожиданно всплывшего общего темного вопроса. Был установлен ряд разногромкости гласных а, а, э, t/, и, ы и объяснен парадокс ударения, состоящий в том, что каждый из гласных квантуется по особой сетке динамических уровней и поэтому ударный слог иногда может быть значительно менее громким, чем неударный. Эта часть работы была опубликована в статье «Вопросы восприятия ударения слов русского языка».

Однако объяснение парадокса ударения на основе акустических записей могло быть только гипотетическим. Для более точного ответа следовало обратиться к исследованию артикуляционного аппарата. Без этих данных выдвинутая гипотеза была мало содержательной. Предполагалось, что в модуляции слоговой динамики основную роль должны играть плавные движения надгортанника. Возникла необходимость прямых наблюдений за речедвижениями в области глоточной трубки.

Счастливым обстоятельством здесь явилось то>, что рентгенологом В. Г. Гинзбургом была уже разработана техника и методика рентгенологических наблюдений за движениями в области всей надставной резона-торной трубки. Психологу пришлось осваивать до сих пор не применявшуюся в нашей науке методику. Первоначально наблюдения имели довольно случайный характер. Действительно подтвердилась гипотеза о чрезвычайной подвижности надгортанника в процессе речи. Но вместе с тем возникло предположение, что основная роль принадлежит все же не надгортаннику, а всей системе глоточных модуляций. Однако эта идея не могла быть оценена в полную меру до того счастливого • момента, когда в один из дней рентгенограммы, фиксирующие произнесение гласных, не были разложены в ряд, точно совпавший с тем рядом разногром-кости гласных, который был получен в акустических записях 1948 г. при исследовании ударения в словах.

После такого, оказавшегося неожиданным, совпадения стало ясным, что решение проблемы надо искать в сопоставлении рядов 'речедвиже-ний и звуков речи. Возникла идея комплексной методики, т. е. сопоставления акустических и рентгенологических данных. Стала более ясной система отбора необходимого материала и пути его нахождения. Возникла неотложная задача иоследова'ть периферию всего речедвигательного анализатора, с тем чтобы по результатам этих наблюдений судить о работе центральной замыкательной системы. При всей ясности возникших перспектив они 'таили в себе много трудностей, новых неудач и неожиданных обстоятельств.

Надставная резонаторная трубка — это только часть речевого прибора. Надо было- поставить вопрос о (речевом дыхании, о движениях диафрагмы и всего трахеобронхиального дерева. На это толкали данные, полученные в наблюдениях за глоточными модуляциями. Кроме того, в двадцатых годах в исследованиях Л. Д. Работнова был установлен последовательный ряд гласных, расположенный по степени нарастания силы воздушного давления. Оказалось, что и этот ряд в точности совпадает с теми двумя рядами гласных, о которых говорилось выше. Этот факт вселил уверенность в то, что решение вопроса о механизме речи в общей форме может быть достигнуто, если сопоставить ' до сих пор разрозненные наблюдения за деятельностью разных частей сложного речевого прибора. В этот период и появилась мысль о возможности систематической разработки проблемы механизма речи.

Здесь хочется подчеркнуть одно положение, которое проводится в дальнейшем во всей предлагаемой работе. Надо преодолеть разобщенность наук, часто мешающую правильно видеть простые явления, сопоставлять то, что разобщено в разных дисциплинах, и не находить методику, давно применяемую в какой-либо области. Эти обстоятельства значительно мешают разработке вопросов механизма речи. Так, для регистрации дыхательных движений психологи, фонетисты и даже очень многие физиологи обычно применяют пнейм^граф. Вместе с тем рентгенологами и фтизиатрами для тех же целей' давно уже употребляется гора!здо более наглядная, точная и убедительная рентгенокимографи-ческая методика. Однако намерение применить эту методику в области психологии встречается »с сомнением самими психологами, полагающими, что она не соответствует специальным задачам психологической науки.

Изучение механизма речи невозможно, если не преодолеть разобщенности смежных дисциплин. Вместе с тем на пути сближения дисциплин возникают трудности изложения материала. То, что фонетисту кажется простым и достаточно известным, остается не всегда знакомым психологу и физиологу, и наоборот. Вполне возможно, что в предлагаемой работе пропорции в этом отношении соблюдены не в полной мере. То, что интересно одним специалистам, может показаться чуждым для

других, а, возможно, иногда и недостаточно точно или полно изложенным. Считаясь с реальным положением дела, можно надеяться, что неточности будут исправлены в дальнейшей совместной работе, а недостаток интереса к тому или другому частному вопросу восполнится сознанием необходимости объединения представителей разных дисциплин на пользу исследования одинаково для всех важной проблемы механизма речи.

Конечно, занявшись таким довольно далеким от психологии вопросом, как изучение движений диафрагмы, нельзя было предвидеть, какие это принесет результаты. В первый год при овладении методикой были получены очень неопределенные данные. Их трудно было согласовать с уже сложившейся вчерне гипотезой речевого дыхания. Это было связано также с организационными трудностями, так как наблюдения приходилось проводить урывками в медицинском учреждении, загруженном собственной работой. Но в дальнейшем, после отбора экспериментального материала по определенной системе, получились такие рентгенокимограм-мы, которые можно назвать ключевыми ко всей проблеме речевого дыхания как одного из важнейших компонентов механизма речи. Наиболее же существенным оказалось то, что обнаружилась связь глоточных модуляций с колебаниями диафрагмы. При изучении этих эффекторов по отдельности не приходит в голову мысль о возможности такой их тесной до мельчайших подробностей связи. Теперь, когда основные факты собраны и изложены в определенной связи, они едва ли способны вызвать у читателя даже долю того удивления, которое естественно возникло при первом изучении рентгенокимограмм, регистрирующих парадокс речевого дыхания.

Но и исследование движений диафрагмы не столько решало проблему, сколько выдвигало новые загадки в деятельности речевого механизма. Следовало продолжать начатый путь и обратиться к изучению бронхиальной перистальтики и ее роли в речевом процессе. Эта работа не могла бы быть выполнена, если бы не была оказана дружеская помощь, всяческое содействие и высококвалифицированная консультация со стороны проф. Н. А. Панова и его помощника И. В. Макарова. Однако, вследствие сложности расшифровки по бронхокимограммам весьма тонких движений бронхиальных веточек и затруднений в получении массового и разнообразного материала, проведенная в этой части работа не может считаться законченной. Удалось лишь в общих чертах наметить и подтвердить некоторыми фактами защищаемую в книге гипотезу внешнего дыхания применительно к процессу речи.

Но даже при восполнении бронхографического материала поставленная задача еще не решалась в целом. Речевой процесс — это динамическая смена элементов. Надо было зарегистрировать алгоритм, т. е. поэлементную последовательность речедвижений. Предшествующий анализ позволил раскрыть алгебраическую сумму, составляющую каждый из элементов двигательного речевого ряда. Теперь надо было найти сцепление этих элементов в алгоритм, составляющий слово. Задача была выполнена путем применения кинорентгеносъемки модулирующей надставной трубки., Эта, вообще говоря, нетрудная и несложная техническая задача решалась у нас все же впервые. Полученный материал представляет несомненную ценность документа. Он может изучаться не только в целях исследования механизма речи, но и для постановки более специальных вопросов фонетики, физиологии и физиологической акустики. Вот почему в конце книги приводится довольно обширный материал, со^ держащий около 900 кадров, вырезанных из кинолент. Изучая этО'Т материал, читатель может не только проверить выдвигаемые в книге теоретические положения, но и сам построить такие объяснения, которые могут представляться ему более вероятными.

Конечно, вырезки из кадров не могут заменить просмотр киноленты:

на экране, когда вся динамика речедвижений раскрывается воочию. Кроме того, к 'сожалению, даже тщательно выполненный на мелованной бумаге типографский оттиск не показывает всех полутеней, так хорошо видимых на просвет негатоскопа или флюороскопа. В ряде кадров плохо просматривается контур языка, так как он или закрыт зубами, или вообще для данного объекта съемки следовало бы подобрать более точный режим работы рентгеновской аппаратуры. Однако просвет глоточной трубки, что интересовало нас в наибольшей степени, везде виден достаточно хорошо.

Метод киносъемки, как средство изучения речевого процесса, у нас недооценивается. Являясь горячим сторонником этого метода, я вначале не допускал мысли о том, что на киноленте можно зарегистрировать движения речевых органов в процессе внутренней речи, хотя кое-что в ранее собранном материале толкало искать в этом направлении. Казалось, что этот метод слишком груб для обнаружения тонких, редуцированных речедвижений, возникающих при внутренней речи. И только после того, когда ряд случайно обнаруженных фактов подсказал ошибочность таких опасений, была организована вторая серия кинорентгеносъемки, специально для регистрации речедвижений три решении мыслительных задач. Результаты!, изложенные в этой работе, 'подтвердили применимость кинореитгееосъемни для осуществления даже таких тонких наблюдений.

Получив данные о р'аботе речевого прибора в норме, надо было проверить выдвинутые гипотезы хотя бы на некоторых случаях патологии. Была произведена кинорентгеносъемка надставной трубки глухонемых и заикающихся. Собранные данные позволяют думать, что киносъемка надставной трубки может раскрыть очень многое во всех разнообразных случаях речевой патологии. Хочется побудить исследователей к применению этого незаменимого и многообещающего метода.

Таким образом, предполагаемая (работа двигалась от случая к случаю, от неудач к посильным успехам. Полученные факты не столько отвечали на поставленный вопрос, сколько задавали все новые и новые. В конечном счете идея объединения этих фактов под общим заголовком; «Механизмы речи» возникла к моменту начала литературного оформления книги.

Изложение краткой истории возникновения этой монографии преследует цель доказать следующую мысль. Работа по изучению механизма речи проводится разбросанно, в разных лабораториях и разными специалистами. Даже аппаратура — акустическая, рентгенологическая и другая, необходимая для исследования этого вопроса,—не собрана в каком-либо одном месте. Если признать перспективность и научную важность исследования механизма речи, необходимо объединить усилия специалистов и предпринять организационные шаги к систематической концентрации сил для решения и постановки таких проблем, которые должны быть решены коллективным трудом. Если предлагаемая книга будет способствовать достижению такого объединения, автор может считать свой общественный долг выполненным.

Но и кроме предстоящих задач появление этой книги во многом зависело от коллективных дружеских усилий целого ряда лиц, которым я должен принести глубокую и искреннюю благодарность.

Особенно хочется отметить незаменимую помощь, оказанную в этой работе В. Г. Гинзбургом, и вспомнить наши совместные поиски объясне^ ния явлений, которые теперь уже представляются простыми, но раньше казались загадочными. Успехами в получении рентгенокимограмм диафрагмы я обязан И. Б. Гуревичу. Без дружеской помощи Н. А. Панова и И. В. Макарова (нельзя было осуществить бронхокимографию. Большая часть акустических измерений была проведена в лаборатории экспериментальной фонетики и психологии речи МГПИИЯ, руководимой

В. А. Артемовым, заботливой рукой которого собрана ценная специальная аппаратура. Благодаря содействию инженера этой лаборатории А. А. Матвеева были получены все спектрограммы. Я многим также обязан своим товарищам по работе в лаборатории мышления и речи Института психологии АПН РСФСР А. Н. Соколову и Ф. Н. Шемякину, не раз обсуждавшим и критиковавшим эту рукопись, а также дирекции института, создавшей наиболее благоприятные условия для работы, вначале очень неясной по ожидаемым результатам. Я должен также выразить признательность редактору Издательства Академии педагогических наук РСФСР И. В. Жукову за исключительное внимание к редактированию текста.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

РАЗНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ

ИЗУЧЕНИЯ РЕЧЕВОГО ПРОЦЕССА

ВВЕДЕНИЕ

§ 1. ПСИХОЛОГИЯ РЕЧИ И СМЕЖНЫЕ ДИСЦИПЛИНЫ

Речь в качестве объекта изучения привлекает внимание ряда научных дисциплин. Языкознание во всех аспектах — фонетическом, лексиче_г ском и грамматическом,— физиология в части проблем, связанных с деятельностью второй сигнальной системы, физика в разделе акустики, логика и, наконец, психология, — каждая из этих областей знания, идя своими путями и дорогами и решая свои особые специальные задачи, имеет в виду все >гот же общий для всех этих дисциплин речевой процесс. То обстоятельство, что реальный объект изучения остается общим, заставляет каждую из этих дисциплин, при всей специфичности своего предмета и применяемых методик, считаться с фактами, добытыми в каждой из смежных областей. Есть и такие, обычно мало разработанные смежные проблемы, относительно которых трудно сказать — относятся ли они к одной из наук или сразу к нескольким. Во всяком случае любая из указанных дисциплин при решении своих собственных проблем исходит из тех или других предположений и допущений для построения некоторой общей концепции речевого процесса в целом. Исследуя, например, такие основные языковые и речевые единицы, как речевой звук, слог, слово, предложение, грамматические категории и формы, нельзя не исходить из какой-то общей концепции о соотношении мышления и речи. При этом возникает нужда не только в принципиальных, философских положениях, которые для всех марксистов являются общими, но и в специальной теории этого вопроса, основанной на системе фактов, достаточно широко и глубоко охватывающих изучаемый материал и позволяющих делать важные практические выводы.

Первоначально кажется, что языковед, например, может совершенно отрешиться от тех процессов, которые происходят в мозгу человека при усвоении языка, при восприятии и понимании речи. И действительно, языковедение имеет дело с фактами языка в его современном состоянии или историческом развитии, фактами, объективно данными в устной и письменной речи определенного народа. Для языковеда нет никакой необходимости спрашивать о том, как усваивается ребенком язык, как непосредственно возникшее восприятие предмета передается во вторую сигнальную систему, какие нервы управляют языком или диафрагмой, каковы виды дефектов речи и т. п. Все эти вопросы остаются за пределами того предмета, который изучается в языковедении. Языковед может ровно ничего не знать о мозге и его работе и все-таки вполне успешно проводить свои узкоспециальные наблюдения над фактами языка и устанавливать законы его развития.

Однако язык является средством общения. В нем все приспособлено для того, чтобы произошел обмен мыслями и состоялось взаимное

13

понимание говорящих. Нельзя, исследуя язык, совершенно отрешиться от всякой концепции о процессе общения. И действительно, история языкознания полна такого рода концепциями. В решении вопроса о взаимоотношении процесса мышления и языка лежит отчетливый рубеж между идеализмом и диалектическим материализмом применительно к данной проблеме. Идеалистическая концепция исходит из того, что язык возникает из речи как индивидуально-психологического процесса. Особенности этого процесса и определяют систему языковых явлений. Психология в таком случае становится объяснительной наукой по отношению к языкознанию. Именно из таких допущений исходили Ф. Ф Фортунатов, А. А. Шахматов, А. М. Пешковский, Г. Пауль, В. Вундт и др. Только неразработанность этой концепции и беглый взгляд на психические явления, без учета объективных фактов, спасли этих ученых от явных противоречий с теми—часто вполне достоверными — положениями, которые они устанавливали в области собственно языковедческих наблюдений. Эта позиция, получившая название психологизма, в любых ее разновидностях давно уже отвергнута современной наукой. Она 'Противоречит самым элементарным и общеизвестным фактам.

Речь одного человека, оставаясь чисто и сплошь индивидуальным и неповторимым процессом, могла бы вызвать у слушателя тоже такой же индивидуальный и неповторимый психический процесс. В таких условиях, конечно, не может состояться взаимное понимание. Лишь случайностью можно было бы объяснить какую-то долю понимания, все остальное отнеся k полной невозможности общения. Однако любой ответ на речь собеседника, если он не является ответом невпопад, свидетельствует о том, что у обоих собеседников есть область полного тождества, даже в том случае, когда один отрицает то, что признает другой. Однако не существует достаточно обоснованной теории о том, что же это за область тождества, как она образуется, какие возможны отклонения от этих пунктов тождества и как подобраться к их изучению, Уже тот факт, что психологические попытки построения общей теории* речевого общения исходят, главным образом, от языковедов, показывает их чрезвычайную заинтересованность в решении этих вопросов, Ие их вина, а скорее беда состоит не столько в том, что они вынуждены пользоваться психологическими сведениями из вторых рук, но в том, что и «первые-то руки» психологов связаны при подходе к решению этих вопросов. Они связаны разобщенностью самих этих дисциплин. Психолог не может подойти к разработке общей теории речевого процесса, если в его руках нет языковедческих фактов, если он не зачерпнет с достаточной глубиной всего того, что добыто в языкознании. Таким образом, возникшая испокон веков проблема для ее решения; требует гораздо более дружных усилий с разных сторон, чем это было раньше и чем это было возможно раньше.

Уже простое и ставшее общеизвестным положение о том, что язык есть общественное явление, развивающееся по своим внутренним законам, заставляет переменить всю проблематику старой психологии речи. Не психика определяет язык, а, наоборот, язык, как система средств общения, сложившаяся в процессе исторического развития, определяет в онтогенезе те пункты тождества, которые необходимы для общения, для взаимного понимания, для приема и выдачи сообщения. Центральной проблемой старой психологии речи являлось выяснение соотношения представления и звукового комплекса слова. Говорилось обычно об ассоциации между тем и другим. Но ведь слово состоит из звуков и слогов. Какую роль играют звуки и слоги и представления о них в речевом процессе? О каких представлениях следует говорить — о слуховых, двигательных? Как из них может возникнуть значение слова, которое должно быть тождественным для всех говорящих на данном языке? На все эти вопросы весьма трудно ответить прежде всего

14

потому, что представления, как это знают психологи, не поддаются достаточно точной фиксации, учету и объективному определению. К этому следует добавить, что в данном случае приходится говорить о едва заметных, а чаще совсем незамечаемых представлениях и ощущениях, возникающих в микроинтервалах времени. В этих условиях термин «представление» превращается в очень условное обозначение какой-то группы мало определенных явлений.

Вышеприведенное положение об языке как внешнем факторе заставляет развернуть другую проблематику. Надо встать на совершенно объективный путь и основываться на тех материальных средствах, которыми располагает человек для воспроизводства речи. Надо спросить, на какие элементы и единицы — речевые и языковые — членится речь, на какие элементы членится звук и, в частности, речевой звук, на какие элементы членятся речевые движения. Надо узнать, как эти элементы, принадлежащие к разным рядам явлений, соотносятся друг с другом и синтезируются в комплексы. После решения этих вопросов станет более ясным, что же именно в восприятии, понимании и произнесении речи остается постоянным и тождественным в момент общения и что меняется и почему меняется. Решение этих вопросов покажет, как членится мысль в тех материальных средствах речи, в которых она фиксируется и воспроизводится и через посредство которых образуется. Один из основных путей изучения членения мысли, ее хода и движения состоит в исследовании членения речи, именно речи, так как в языке содержатся лишь нормативные правила, по которым строится речевое общение. Так поставленная задача и проблематика, надо думать, или нужна одинаково и психологии и языкознанию, или, возможно, составит новую область, которая закроет зияющую разобщенность этих дисциплин. Во всяком случае, для разработки поставленных вопросов потребуются совместные усилия не только психологов и языковедов, но и представителей других дисциплин, так как в эту область входит исследование звука и произносительного аппарата.

К указанным вопросам можно прибавить и другие, изучение кото* рых наименее разработано именно потому, что они остаются смежными. Сюда относится проблема выражения в речи воли и чувства. Если вопросы о соотношении значения слова и понятия, суждения и предложения как-то решаются, по ним уже намечаются некоторые направления и выводы, то в области изучения волеизъявления и эмоциональной окраски речи почти ничего не сделано. Грубые и подчас совершенно субъективные деления речи на мало эмоциональную, более эмоциональную и сильно эмоциональную достаточны лишь для приблизительных описаний. Не вскрыт самый механизм фиксации и включения эмоциональных реакций в речь.

Достижения в любой из смежных наук вызывают некоторую перестройку и во всяком случае конкретизацию понятий в других смежных дисциплинах. Меры такой перестройки зависят от конкретного содержания каждой из проблем и от степени ее научной разработки. Есть области настолько мало изученные, что любые твердо и научно обоснованные в них факты могут служить основанием для выводов не только одной какой-либо науки, но и целой группы смежных дисциплин. Именно к такой области относится проблема механизма речевого произнесения. Вопросы о материальной природе речи, о способах и средствах образования речевых звуков и о произнесении слов и фраз являются самыми элементарными, исходными и первоначальными для всех тех, кто изучает язык и речь. Нехватка фактов и общей теории в этой области тотчас же скажется при решении других более сложных вопросов. А так как решение этих более сложных вопросов откладываться не может, то приходится довольствоваться тем немногим, что известно из области первоначальных элементов. При этом складывается впечатление, что

15-

исследование элементов не так уже важно в свете действительно значительных проблем. Больше того, укоренившаяся традиция недооценки изучения элементов речи порождает мнение о том, что в этой области едва ли можно обнаружить что-либо такое принципиально новое, что могло бы повлиять на выводы при решении более сложных вопросов.

Однако в области изучения механизма речи сделано так мало, что трудно предвидеть, какие выводы могут последовать, если эти вопросы будут решены с достаточной полнотой и точностью. Недооценка всей этой группы элементарных вопросов возникает скорее вследствие скудности наличных сведений, чем открывающихся перспектив. Достаточно сказать, что среди органов речи относительно изученными являются только те, движения которых могут быть видимы невооруженным глазом,— язык, губы и отчасти нёбная занавеска, функции других органов точно неизвестны. О них или умалчивают, или строят самые предположительные и неопределенные гипотезы. Пределы исследований, иногда весьма скрупулезных и тонких, ограничиваются преимущественно ротовой полостью. Уже одно это не дает никакого выхода к постановке вопроса о механизме речи в целом. Отсутствие исходных, первоначальных и элементарных для всяческого изучения речи сведений лишает возможности составить верное понятие о речевом звуке, построить теорию слога, слогоделения и слогообразования, теорию речевой интонации, поставить проблему об управлении речевыми эффекторами, о перестройке и формировании речевого механизма, объяснить некоторые случаи расстройства речи и, наконец, наполнить фактами то общее положение, которое выставил И. П. Павлов, говоря о кинестезиях как ба-зальном компоненте второй сигнальной системы.

Все дисциплины, изучающие речь, по-своему заинтересованы в том, чтобы эта группа проблем приобрела более твердую почву для их решения. Именно »потому, что все эти вопросы являются начальными и элементарными, они входят в какую-то смежную область, про которую трудно сказать, где твое, где мое.

Однако, присмотревшись к указанным выше проблемам и поставив вопрос о том, кому нужны эти элементарные факты, полезные для всех смежных дисциплин, следует прийти к выводу, что максимальная заинтересованность в решении этих проблем возникает преимущественно в психологии. Физик может ограничивать себя изучением явлений перехода звуковых колебаний в другие виды энергии, исследованием передачи звука в разных физических средах или линиях связи, не спрашивая, чем собственно отличается речевой звук от других звуков и как он образуется. Ему нужны лишь физические параметры речевого звука. Правда, условия образования речевого звука всегда интересовали физиков и ими в этом отношении, пожалуй, было сделано больше, чем кем-либо другим. И все-таки решение этих вопросов в физике не может быть полным, так как они неизбежно приводят к проблеме управления речевыми эффекторами, т. е. к вопросам, выходящим за пределы традиционной физики, что и вызывает появление новой смежной дисциплины — физиологической акустики.

Но в таком же положении оказывается и физиология. Здесь исследуются общие функции того или другого органа или системы органов. Общие физиологические функции рта, глотки и легких достаточно изучаются и интересуют физиологов главным образом в части работы пищеварительной и дыхательной систем. Исследование же речевого произнесения, которое происходит при участии тех же органов, оставалось в стороне именно потому, что речь не может, изучаться в отрыве от процесса общения и вне связи с мышлением и другими психическими процессами. Речь—>это конкретная деятельность человека и как таковая прежде всего входит в психологическую проблематику. Вместе с тем психолог, изучая материальную основу речи, не может не учесть

16

всего того, что сделано в физиологии в области определения работы органов, при участии которых осуществляется речевое произнесение.

Аналогичным образом и языкознание только в части фонетического аспекта нуждается в исследовании процесса произнесения. Для решения других языковедческих проблем по этому вопросу достаточно, как ду-.'мают, самых общих, нерасчлененных сведений. Но и фонетика не ставит вопроса о речевой деятельности в целом. Ее интересует только вопрос о норме произношения, самый же процесс произнесения, все бесконечные варианты выразительности речи, равно как и вопрос об управлении речевыми органами, выходят за пределы фонетики.

Спрашивается, почему же психология, наиболее заинтересованная в изучении механизма речи, сделала так немного и, пожалуй, даже меньше, чем другие смежные дисциплины? Ответ на этот вопрос подготовлен сказанным выше. При всей специфичности задач каждой PIS дисциплин смежные области постоянно влияют друг на друга. Психология нуждается в определенном уровне и запасе знаний, добытых другими дисциплинами, для того, чтобы некоторые ее проблемы получили достаточную научную определенность и оказали влияние на решение практических задач. Надо, чтобы появилась нужда и потребность в самой постановке определенных психологических вопросов, надо, чтобы возникли и условия для их научного решения. Так, изучение зрительного восприятия зависит от состояния знаний по оптике, физиологии органов чувств и высшей нервной деятельности. То же следует сказать и о слуховом восприятии. Работы Гельмгольца в обеих этих областях сыграли значительною РОЛЬ как для оптики, акустики, так и для физиологии и психологии. Дифференцировка специальных задач возникла позже. Из--вестно, что Гельмгольц, по условиям состояния научных знаний в его время, мог создать только предварительную концепцию работы органов чувств, в состав которых не входил внутренний речедвигательный анализатор, как чувствующий прибор. Иные условия создались для развития психологической науки в недавнее время.

Тезис о единстве мышления и языка стал руководящим для всех дисциплин, разрабатывающих проблемы речи. Появилась почва для постановки вопроса о материальных средствах фиксации мысли в речи. И. П. Павловым была выдвинута концепция анализа и синтеза в анализаторах, в состав которых входил внутренний — речедвигательный—• анализатор. Сложнейшая система множества кинестезических импульсов, поступающих в корковую часть речедвигательного анализатора от речевых эффекторов, рассматривалась И. П. Павловым как основа второй сигнальной системы. Труды И. П. Павлова и его школы, конечно, не могли не повлиять на проблематику смежных дисциплин, прежде •всего на психологию. Пути физиологии высшей нервной деятельности и психологии настолько сблизились, чгго ряд вопросов из области изучения речи требует совместного решения и взаимного учета результатов. Для психологии возникла настоятельная потребность не только проанализировать особенность изучаемого конкретного вида деятельности, но и вскрыть ее механизм. При всем желании поставить эту задачу раньше психология не имела средств для ее решения именно потому, что соответствующие вопросы не были подготовлены в смежных науках и, в частности, в физиологии.

Затруднения при изучении вопросов психологии речи возникали и по другим причинам. Техника XIX и первой четверти XX века не обеспечивала ни достаточно точного учета акустических явлений в процессе речевой фонации, ни наблюдений за движением речевых органов, скрытых во внутренних областях тела. Русело должен был довольствоваться набором камертонов для того, чтобы определить специфический тон гласные. Подобным же образом работали Б. А. БогородицкиА и Л. В. Щерба. Значительная доля установленных ими фактов основыва-

^ ^н- И. Жинкин 17

лась на наблюдениях за собственным произношением. Большая часть этих наблюдений вполне достоверна и точна, однако в настоящее время потеряла уже почти всякое значение. Так, например, тот же специфический той гласных (выраженный в так называемых двойных колебаниях) является лишь очень суммарной характеристикой тембра речевого звука. Получаемые таким способом данные не могут идти ни в какое сравнение с современными приемами гармонического анализа звука при помощи автоматического спектрографа.

Пневматическая аппаратура, также раньше широко применявшаяся и сохранившая некоторое значение для решения отдельных проблем и до настоящего времени, была все же совершенно недостаточной при анализе акустических явлений, для изучения которых она применялась. Развитие техники в области разработки способов записи и воспроизведения звуков, электроники в целях анализа звука, рентгенологии для документации движений органов речи открыло широкие перспективы и возможности для всестороннего исследования процесса речевого произнесения. Появились условия для точного сопоставления акустических и артикуляционных явлений. Этим обеспечивается решение весьма важной и принципиальной задачи — совместного изучения слухового и речедвигательного анализаторов. Современная техника позволяет измерить едва заметные на слух слоговые толчки в звуковом составе слова, разложить гласные на составляющие гармоники, точно измерить длительность элементов в отрезке речи, документировать на пленке движения языка, глотки, диафрагмы и даже перистальтику бронхиальных веточек в процессе речевой фонации. Все эти завидные возможности, конечно, открывают широкие перспективы для изучения механизма речи. Вот почему и с этой стороны то, что было недоступным для психологии раньше, теперь, подготовленное в разных смежных областях, становится не только достижимым, но и необходимым.

Для того чтобы выделить круг проблем, изучаемых в этой работе, и способы их решения, необходимо ближе и конкретнее разобраться в тех направлениях, по которым идет в наше время изучение речи. Краткий очерк этих направлений весьма поучителен, так как общность изучаемой области и вместе с тем специфичность задач каждой из смежных дисциплин заставляет учесть как сходные факты, требующие согласования, так и разнородность конечных целей и способов подхода к изучаемому предмету.

ГЛАВА l ИЗУЧЕНИЕ РЕЧИ УСЛОВНОРЕФЛЕКТОРНОЙ МЕТОДИКОЙ

§ 2. ДВИГАТЕЛЬНАЯ МЕТОДИКА С РЕЧЕВЫМ ПОДКРЕПЛЕНИЕМ

Учение И. П. Павлова об условных рефлексах, конечно, заставляет признать, что механизм речевого процесса нельзя рассматривать иначе, как в свете рефлекторной теории. Это вытекает из павловского положения о том, что законы высшей нервной деятельности являются общими для обеих сигнальных систем. Вместе с тем до сих пор предпринятые попытки, например С. М. Доброгаева, показать, что же именно входит в состав речевых рефлексов и каков механизм приема речи и воспроизводства языка, нельзя признать удачными. Здесь просто не хватает еще самых первоначальных фактов о работе речевых рецепторов и эффекторов, на основании которых можно было бы построить какую-либо концепцию о системе речевых рефлексов.

Успех классической методики И. П. Павлова во многом определялся тем, что работа слюнной железы была предварительно достаточно хорошо изучена и могла быть измерена. Одновременно с этим применяемые в опыте раздражители также могли измеряться и варьироваться в определенных, заранее обусловленных пределах. В этих условиях появлялась возможность судить о работе центральной замыкательной системы по результатам опыта. Вполне понятно, почему И. П. Павлов слюнную методику предпочитал двигательной. Двигательный компонент условного оеф-лекса имеет свою особую специальную структуру. Неврологический и физиологический механизм движений скелетной мускулатуры не только более сложен, чем механизм слюнной реакции, и требует дополнительного изучения, в особенности у человека, но и выдвигает специальную проблему. Задача же И. П. Павлова состояла в том, чтобы исследовать не какой-либо специализированный вид деятельности, а общие законы высшей нервной деятельности, вне зависимости от каких-либо конкретных ее форм ^].

¹ Мысль об отличии общего подхода при изучении нейродинамики от изучения специфических видов деятельности развил Л. А. Орбели: «...когда мы говорим о динамике нервных процессов, о которых говорил Иван Петрович Павлов и которой он занимался, о динамике усложнения нервных процессов, есть полное право пользоваться теми закономерностями, которые установлены для нервных приборов вообще. Вот если бы Иван Петрович захотел от этого перейти к изучению качественных отличий отдельных систем и отдельных форм реагирования, он заговорил бы тоже о специфичности. Он ее, конечно, учитывал, но он этой сто-роной дела не занимался, эту сторону дела он оставил для будущего». («О некоторых формах критики учения И. П. Павлова», Труды физиологического института имени И. П. Павлова, т. IV, изд-во АН СССР, 1949, стр. 15—16).

²* 19

Совершенно иначе ставится вопрос пр-и изучении речевого механизма. Речь следует рассматривать как особый, специальный и сложный вид человеческой деятельности. Это процесс общения, осуществляемый средствами данного языка. Доказательство положения о том, что речевой процесс подчиняется общим законам нейродинамики, является скорее исходным допущением, чем конечной задачей изучения. Фактическое доказательство этого положения, конечно, полезно, но оно еще очень мало приближает нас к определению особенностей механизма речи. Во всяком случае прежде всего приходится считаться с тем фактом, что рече-движения еще более сложны, чем движения общей скелетной мускулатуры, и изучены еще в меньшей степени. Таким образом, одна из основных точек опоры условнорефлекторной методики при изучении речевого процесса оказывается очень шаткой.

Но и другая опорная точка—сам словесный раздражитель—известна не лучше, чем речевая реакция. Если не знать элементов раздражителя и не предусмотреть систему возможных вариаций, то будет весьма трудно соотнести действие этого раздражителя с реакцией, также неточно учитываемой. Подавая звук от генератора, мы хорошо знаем его компоненты — силу, частоту колебаний, длительность и тембр. ПРОИЗНОСЯ же слово, например, яблоко, мы встречаемся с явлением, лишь по видимости кажущимся простым, на самом же деле исключительно сложным. Достаточно заметить, что человек вообще никогда не говорит отдельные слова, если они в то же время не являются фразами. Никто ни с того, ни с сего не скажет яблоко, паутина и т. п. В разных ситуациях этими словами будут высказываться разные сообщения и побуждения—вот яблоко, хочу яблоко, где яблоко, не хочу яблока, это не яблоко и т. п. Если к тому же прибавить совершенно исключительное разнообразие интонационных вариаций, с которыми может быть произнесено любое слово, то станет понятным, в какой мере мы нуждаемся прежде всего в исследовании самих свойств и качеств словесного раздражителя.

Надо узнать, так сказать, устройство этих раздражителей, иначе интерпретация результатов любого опыта останется мало определенной, грубо-й и не откроет специфических особенностей речевого процесса. Все это ставит исследователей, работающих в области изучения речи по условнорефлекторной методике, в исключительно тяжелое положение, которое усугубляется тем, что не всегда дается полный отчет во всех этих затруднениях. Можно и должно, зная общие законы нейродинамики, применить их к специальным видам деятельности, но трудно ту самую методику, которая приспособлена к изучению общих законов, перенести для изучения специфической деятельности. Для исследования законов высшей нервной деятельности, вообще говоря, безразлично, применять ли секреторную, мигательную, фотохимическую, сосудодвигательную или какую-либо другую из методик, Выбор может зависеть от удобства и других побочных условий. Для изучения же речи или других специальных видов деятельности лучше всего все же найти адекватную этим явлениям методику. Иначе, получив какие-либо факты, свидетельствующие о центральном замыкании, мы не будем знать, что же собственно, какие элементы замкнулись. Вполне возможно, что по самой сути дела к изучению речи следует подходить не с одной, а со многими и при этом весьма разнообразными методиками. Переоценка любой методики, так сказать методическая панацея, в решении этой проблемы наиболее опасна.

Несмотря на указанные трудности, условнорефлекторная методика для исследования речи применяется очень широко. Небезынтересно проследить, как отражаются на ней фактически все эти затруднения. Такой анализ поможет обнаружить некоторые особенности речи и оправдает настоятельную необходимость тщательного изучения ее механизма.

Для изучения вопроса о соотношении сигнальных систем применяются именно методики общего характера. Сюда относится слюнно-секретор-

£0

пая, разработанная H. И. Красногорским и получившая наиболее широкое распространение двигательная методика с речевым подкреплением, предложенная А. Г. Ивановым-Смоленским. Эта последняя методика становится все более и более универсальной. Она применяется не только для исследования соотношения сигнальных систем, но и для определения типов высшей нервной деятельности, общих человеку с животными, она применяется в клиниках для фиксации сдвигов при леченци самых разнообразных заболеваний.

Как известно, сущность этой методики состоит в следующем. Перед испытуемым, около которого находится реактивный ключ или резиновый баллон, появляется какой-либо раздражитель, например зеленый свет. Вслед за этим экспериментатор произносит слово нажми, и испытуемый нажимает на ключ или баллон. Измеряется время реакции, а при нажимании баллона—и сила нажима. Аналогично могут быть выработаны разного вида тормозные реакции или (при определенной последовательности положительных и тормозных раздражителей) стереотип. В контрольном опыте взамен непосредственных раздражителей применяются их словесные заменители, т. е. названия — синай, звонок, красный. Если при словесном заменителе испытуемый совершит ту же реакцию, как и при ранее бывшем непосредственном, то может быть сделан вывод о факте передачи возбуждения или торможения из первой сигнальной системы во вторую. В опытах с детьми, взрослыми и больными встречаются разнообразные случаи в скорости образования непосредственной временной связи и видов передачи или отсутствия передачи из одной системы в другую.

Прежде всего следует спросить, что значит в условиях этих опытов словесное подкрепление. Самая сущность речи состоит в том, что один человек передает другому сообщение. Оно может быть услышано, но не принято как сообщение по содержащейся в нем информации. Это значит, что можно услышать звуки слова, но не понять его значения. Если человек, услышав слово, действует адекватно, т. е. соответственно значению этого слова, следует признать, что сообщение принято. Следовательно, факт приема слова эквивалентен пониманию его сигнального значения. Если слово не понято, то и нет определенности сигнального значения, что будет видно по ответу, действиям и, возможно, другим реакциям принимающего этот словесный раздражитель. Таким образом, некоторый определенный звукокомплекс подкрепляется также определенным его сигнальным значением, иначе говоря, пониманием того, что надо делать, на что отвечать, и т. п. В речи прежде всего должны быть подкреплены пониманием сами звукокомплексы, тогда они становятся второсиг-нальными раздражителями, т. е. способными производить высший словесный янализ и синтез. Слово нажми, произнесенное на языке, не знакомом испытуемому, не является для него сообщением. Оно может быть услышано, но не будет принято, так как не подкреплено пониманием. В экспериментах по методике словесного подкрепления все произносимые экспериментальные слова (нажми, синий и т. п.) были во всем предшествующем опыте давно уже подкреплены) у испытуемого. Он пришел на опыт уже с подкрепленными звукокомплексами этих слов. Это видно из того, что испытуемый с места нажимает на ключ всякий раз, как ему говорят слово нажми. Только в том случае, если бы испытуемый не знал русского языка, потребовалось бы подкреплять новые для него звукокомплексы.

Следовательно', никакого подкрепления словесных звукокомплексов в методике словесного подкрепления не происходит. В чем же состоит сущность возникающего здесь процесса? Следует разграничить два понятия: а) подкрепление словесного звукокомплекса и б) словесная инструкция. Если словесный звукокомплекс был подкреплен и сохраняет подкрепление, то, принимаясь как сообщение, он может выполнять роль инструкции. Это значит, что инструкция может вызвать, например, перестройку про-

21

извольных движений. В то время как подкрепление необходимо для формирования самого механизма речи, словесная инструкция есть результат работы этого уже сложившегося механизма. Инструкция только тогда может быть принята, если обеспечен самый механизм приема всяческих словесных образований. Как будет действовать инструкция после ее приема, — вопрос совершенно особого порядка. Испытуемый может не выполнить инструкцию не потому, что она сказана непонятными для него словами, а потому, что он не решил той задачи, которая поставлена в содержании сообщения. Надо различать комплекс сигналов, при помощи которых происходит прием сообщения, — это относится к механизму речи, и само содержание сообщения — это относится ко всему тому, что может быть отрегулировано при помощи принятого сообщения, например движение рукой.

Однако содержание сообщения, или инструкция, может регулировать и самый механизм речи, если это специально включено в состав сообщения. Так Н. А. Рокотова ¹, заметив некоторые трудности обсуждаемой методики речевого подкрепления, предложила слово нажми заменить сигналом красной лампочки. Такая замена становится¹ возможной, если испытуемый примет следующее сообщение: Только то требует реакций (нажима), за чем вслед вспыхнет красная лампа. Это сообщение является предварительной инструкцией, которая перестраивает прием сигнала. Вместо слова нажми теперь эквивалентным сигналом стала красная лампа. Казалось бы, красная лампа является первосигнальным раздражителем, но, обусловленная словесной инструкцией, она сохраняет все признаки вторюеигнального раздражителя, так как в приказе, обусловливающем способы приема сигналов, слово нажми заменено зажиганием красной лампы. Совершенно такая же операция происходит при определении сигнального значения светофоров, регулирующих уличное движение. При обучении водитель транспорта получает сообщение о замене слов можно двигаться, приготовиться, нельзя двигаться другими реальными приемными сигналами: зелёный свет, желтый свет, красный свет.

Таким образом, посредством словесного сообщения могут быть перестроены как механизм приема сигналов речи, так и регулировка всяческих других действий. Первый случай, назовем его А, принципиально отличается от второго случая, который можно назвать Б, как бы ни были разнообразны предписания из группы А или Б. Заменяемость сигналов является специфическим (признаком функционирования системы вторых (речевых) сигналов. Свойство второго¹ сигнала в том и состоит, чгга он заменяет первый сигнал, т. е. непосредственный раздражитель. Но, кроме этого, один второй сигнал может заменить другой второй сигнал, т. е. одно слово может заменить другое слово. Несколькими строками выше одно явление было названо А, другое — Б. В этот момент была произведена замена одних слов другими. Такая операция не только часто встре-, чаепгся в речи, но без нее речь вообще была бы невозможной. Любой словесный звукокомплекс может заменить любой непосредственный раздражитель, так как между ними нет никакой причинной связи. Но, как только за известным звукокомплексом закрепилось определенное значение, оно должно сохраняться до тех пор, пока не будет отменено или заме-, нено новым. Иначе сообщение не может быть принято (понято).

Однако если бы слов было ровно столько же, сколько обозначаемых ими понятий, то сообщение тоже не могло бы состояться. Это значило бы, что все понятия уже обозначены. Тогда нет никакого смысла передавать их в сообщении. Они уже содержатся-в каком-то сообщении. В действительности, как всем ясно', слов меньше, чем понятий, так же как звуков, из которых состоят слова, меньше, чем слов. Отсюда следует, что малое количество слов только тогда может обозначить ранее необозначен-

¹ «Физиологический журнал СССР им. И. М. Сеченова», т. 40, 1954, № 6, стр. 727. 22

вое понятие, когда слово будет способно в известных пределах переменить сигнальное значение, т. е. одно слово будет заменять другое, Так слово стол имеет совершенно другое значение, чем слово пища. Однако в сочетании — вкусный, питательный, диетический и т. п. стол — слово стол равно слову пища. Или выражение «А хорош ли с'тол?» может обозначать «Хорошо ли кормят?»

Перестройка значений слов всегда происходит во всяком предложе-•ции. «Я пошел гулять», «Пошел дождь», «Пошел поезд», «Пошли разговоры», «Ему пошел второй год», «Пошло письмо» — во всех этих случаях слово пошел имеет разные значения. Не всякое из этих предложений может быть переведено' на другой язык так, чтобы с переводом слова разговоры сочетался перевод слова пошли и чтобы перевод того же слова пошел сочетался с переводом слова год. Это и значит, что те же понятия могут быть обозначены словами разных значений при их закономерном сочетании. Сложение слов также образует новые значения (столоначальник). Суффиксация делает то же самое (столовая — столовка). То же при образовании частей речи (столоваться).

Таким образом, весь язык приспособлен к обслуживанию не только системы Б, но и системы А. Для того чтобы были выполнены предписания из системы Б, необходимо, чтобы была перестроена для данного случая система А, т. е. прием данного сообщения. Следовательно, дело не только в том, чтобы принимаемое слово принадлежало к системе того языка, который понимает испытуемый, но также в том, чтобы было принято его конкретное значение в данном сообщении.

Если испытуемому, еще не севшему за экспериментальный стол и не успевшему ориентироваться в лаборатории, сказать слово нажми, то нетрудно догадаться, что такое сообщение будет узнано как слово, но не будет принято как сообщение, потому что в состав речевого механизма приема не послано никаких дополнительных указаний о том, с какими другими словами следует связать это слово нажми. Но как только испытуемый сел за стол, его руку положили на реактивный ключ и сказали слово нажми, он совершает это действие. Он не нажимает на пуговицу своего костюма, на какую-либо точку стола, а именно на ключ, потому что теперь у него появились те дополнительные слова, при помощи которых перестроилась система А и стала способной принять укороченное сообщение нажми. Эти слова появились вследствие оценки всей ситуации опыта — ничего другого не остается, как нажимать только на ключ. Полное сообщение будет таким: При слове «нажми» надо пальцем нажи •мать на ключ.

Таким образом, с самого начала в методике речевого подкрепления принципиально предусматривается укороченная инструкция вместо полной. В результате, ее восполнение предоставляется испытуемому. Так как испытуемый составляет самоинструкцию, то экспериментатор лишается возможности узнать полный состав этой самоинструкции. Поведение испытуемого ускользает от возможности его учета экспериментатором. В дальнейшем течении опыта количество самоинструкций ис-пытуемо'го увеличивается все больше и больше.

Весь процесс развертывается с минимальным участием экспериментатора, так как он передает весьма ограниченное количество сведений о том, чем должен руководствоваться испытуемый в своих действиях. Действительно, экспериментатор сообщает только одно слово нажми при появлении одних раздражителей и не сообщает ничего при появлении других раздражителей. Это значит, что количество сведений, которые сообщает экспериментатор, ничтожно мало.

Сообщение есть отбор слов из лексикона, состоящего из некоторого числа слов. Чем больше число слов лексикона, тем полнее сообщение, т. е. оно более точно информирует. Допустим, что число возможных для применения слов в лексиконе есть пг, а число слов в данном сообщении п.

23

Выбирая первое слово сообщения, мы делаем выбор из т возможных слов. Выбирая второе слово сообщения, мы делаем выбор из того же числа т слов, но число возможных комбинаций выбора двух элементов составляет уже m². Бели сообщение содержит n слов, то число различных сочетаний этих слов будет выражаться формулой N = т ^п , где д/ — число возможных сообщений. Если лексикон состоит из одного слова, то и передано может быть тоже только одно это слово. Но 'тогда не будет никакого сообщения, так как предполагается, что лексикон известен обоим говорящим. Оба они знали это единственное слово, поэтому его называние не сообщает ничего нового. Самое грубое, с минимальной информацией сообщение будет только тогда, когда оно составлено из лексикона, разрешающего минимальный выбор, т. е. из состава по меньшей мере двух слов.

В разбираемом нами случае лексикой экспериментатора состоит из двух слов. Одно из них нажми, другое может быть названо «п уст ы м» словом. Последнее обозначает молчание при действии тех раздражителей, на которые не следует реагировать нажатием. Следовательно, в дан» ыом случае «пустое» слово обозначает не нажимай. Из этих двух слов лексикона экспериментатор составляет сообщение из одного слова нажми* Таким образом, число сообщений будет: N=2^l=2. Экспериментатор может передать только два сообщения.

Однако испытуемый пришел в лабораторию со знанием лексикона, состоящего больше, чем из двух слов. Он знает достаточное количество слов своего родного языка. Экспериментатор не в силах прекратить наплыв всех этих слов, если они придут в голову испытуемому. Больше того, поставленная задача побуждает испытуемого думать, т. е. пользоваться наличным у него лексиконом родных слов. Назовем этот лексикон большим лексиконом.

Имея в виду это очевидное обстоятельство, следует допустить два возможных случая: а) испытуемый не будет пользоваться большим лексиконом, б) испытуемый будет пользоваться большим лексиконом. Разберем вначале случай а. Испытуемый не будет отбирать слов из большого лексикона для toro, чтобы восполнить пробел малого лексикона, и уточнять полученную инструкцию, не будет самостоятельно решать, как действовать (т. е. нажимать или не нажимать при получении «пустого» слова). Он будет нажимать всякий раз, как услышит сигнал нажми. Перед этим сигналом появится раздражитель, например красный свет. Через несколько повторений красного света и сигнала нажми между ними будет образована условнорефлекторная связь на ориентировочном подкреплении, т. е. возникает рефлекс второго порядка. Такой рефлекс, как известно, является первосигнальным. Он может быть образован и у животных. При этом в качестве одного из раздражителей может быть применен и словесный звукокомплекс. В результате между возбуждением от раздражителя— красного света и двигательной реакцией нажатия на ключ возникнет первосигнальная условнорефлекторная связь. Иначе говоря, слово. нажми перестанет играть роль второсигнального раздражителя. Оно будет десемантизировано самим распорядком опыта и вообще выпадет в этот момент из обоих лексиконов испытуемого. Это значит, чгго предполагаемое в методике и включенное в ее название словесное подкрепление пропало.

В 'конечном счете у испытуемого при подаче раздражителя выработается подготовительная установочная двигательная реакция, а при подаче звукокомплекса нажми — исполнительная двигательная реакция. Частично сходное явление можно наблюдать при обучении физкультурников поворотам. В команде напра-во есть две части — подготовительная и исполнительная. В результате вырабатывается автоматизированное действие, освобожденное до некоторой степени от регулировки со второй сигнальной системы. Следует точнее выяснить, в чем со-

стоит частичное сходство этих случаев и что значит освобождение от второсигнальной регулировки до некоторой степени.

Каждое слово, как только оно расчленяется на слоги и каждый из этих слогов выдается как отдельное образование, десемантизируется. Механизм речи принимает цельные слова, в которых звукокомплексы объединены динамическими средствами. Слово, произнесенное слогораз-дельно, должно подвергнуться при приеме дополнительному синтезу, т. е, объединению в компактное целое. Только при этом условии оно приобретает вид нормативного словесного стереотипа, обладающего в лексиконе определенным значением. Например, если произносится /со, через некоторое время ро, через некоторое время ва_у то принимающий узнает в этих расчлененных слогах слово корова только после того, как соединит их в целое. Вот почему учащиеся при обучении чтению, прочитав слово по слогам, потом перечитывают его в целом для того, чтобы узнать и понять его значение. При приеме команды Напра-во это слово десемантизируется и превращается в первосигнальный раздражитель. Первая его часть становится сигналом подготовительной двигательной реакции, вторая часть — исполнительной. Обе части команды могут быть заменены другими несловесными или словесными сигналами, например — раз, два. Однако оно десемантизируе'тся част и ч н о. Это значит, что у исполнителя есть дифференцировка слова направо от слова налево и других слов команды, например кру-гом. Поэтому у физкультурника автоматизирован лишь момент осуществления команды по разделению, т. е. ритм исполнения. Вследствие этого вся шеренга выполняет команду одновременно. Но в лексиконе физкультурников больше чем два слова. Поэтому их повороты направо и налево регулируются словесно со второй сигнальной системы и только исполнение стало непроизвольным. Это и значит, что их движения лишь до некоторой степени освободились от второсигнальной регулировки. Кроме того, физкультурник только тогда произведет движение по исполнительному сигналу, когда он будет подан.

У испытуемого в опыте по разбираемой методике процесс развертывается несколько иначе. Слово нажми десемантизируется не потому, что оно произносится слогораздельно, а потому, что сочетается с первосиг-нальным раздражителем не как его название, а только по порядку следования. Слово нажми не обозначает красного света, поэтому не происходит замены слов. Наоборот, происходит вытеснение слова, его опустошение. Теперь оба слова становятся «пустыми». Если условная связь, упрочилась, то испытуемый реагирует после положительного раздражи-, теля. Лексикон, состоящий только из «пустых» слов, перестает бытъ_ч лексиконом. Вследствие этого, в отличие от физкультурника, наш испы-. туе.мый через некоторое время по упрочении первосигнальной связи будет производить нажимание, не дожидаясь исполнительной команды нажми. Это значит, что его действия полностью вышли из-под контроля второй сигнальной системы. Так протекает процесс в условиях, когда испытуемый реагирует, не получая никаких словесных сообщений, т. е. при выключении механизма речи и при отсутствии слов в лексиконе.

Другая возможность развития процесса состоит в том, что включается полный лексикон родного языка, которым располагает испытуемый. В этих условиях принятое слово нажми является недостаточным основанием для определения момента нажима, так как на некоторые из раздражителей это слово не подается. Испытуемый будет нажимать только до первого тормозного раздражителя. В дальнейшем он может воздержаться от всяких реакций до тех пор, пока перед ним не пройдет серия разных раздражителей, на часть из которых будет подаваться сообщение нажми, а на другую не будет. В этих условиях он перестанет быть только приемщиком сообщений, а станет выполнять роль источника

25

информации. Из расширенного лексикона он построит во внутренней речи ряд уточняющих предложений, последним из которых будет: «Только на красный надо нажимать. Ни на один из других раздражителей нажимать не следует». Конечный верный вывод будет различным в зависимости от задуманных в экспериментальном ряду сочетаний. Испытуемый решает задачу при помощи словесных обобщений и в конце решения может выдать информацию о результате решения. Как известно, такой ход процесса часто встречается в опытах по этой методике. Испытуемые в таких случаях говорят, что они «догадались», когда надо нажимать ьа баллон.

Рассмотренные два пути развития процесса являются, так сказать, идеальными случаями, построенными теоретически. Фактически процесс может пойти вперемежку или смешанно то по одному, то по другому пути. В этом и состоит наибольшее затруднение для методики речевого подкрепления. Экспериментатор, располагая скудными индикаторами времени реакции и силы нажима, не может судить о том, что именно из его сообщения принято испытуемым и какое сообщение составлено испытуемым для самого себя. Вследствие этого нельзя судить и о регулировке действия. Проще говоря, экспериментатор не знает, что понял испытуемый из тех побуждений, которые были ему предъявлены.

Однако весь замысел методики обнаруживается во второй ее части при решении проблемы передачи возбуждений и торможений из первой сигнальной системы IBO вторую. Закрепив рефлексы, экспериментатор проводит контрольный опыт. Вместо непосредственных раздражителей он дает заменяющие их слова и по результатам судит, произошла ли передача во вторую сигнальную систему или нет. Слова-раздражители красный, синий, желтый и т. п. берутся экспериментатором из большого лексикона. Однако, как изолированные, они остаются по количеству сообщения неопределенными, неточными. Они могут обозначать <— есть красный свет; это тот красный свет, при появлении которого ты всегда нажимал баллощ сейчас будет красный свет; надо нажимать; нажми и т. п. Аналогичный ряд может быть составлен и для тормозных раздражителей. Вследствие закона взаимозаменяемости слов, слово-раздражитель красный свет может быть принято испытуемым по-разному.

Если испытуемый в первую фазу опыта (при непосредственных раздражителях) действовал по описанному выше первому способу, т. е. при выключенном лексиконе, то возможен ряд случаев. Слово красный или сочетание красный свет может быть принято как есть красный свет. В этом случае такое сообщение не имеет ровно никакого отношения ко всему тому, что было в первой половине опыта. Слова большого лексикона не могут принадлежать к словам пустого лексикона. Испытуемый не будет реагировать на слово, и так называемая передача во вторую сигнальную систему не состоится. Если испытуемый в первой половине опытов действовал по второму способу, т. е. сам подбирал слова из большого лексикона для того, чтобы составить правило для действия, то эти слова принадлежат к той же системе большого лексикона, из которого взяты слова-раздражители. В этом случае испытуемый примет слова красный свет как при красном свете надо всегда нажимать на баллон. После этого он нажмет баллон. Между этими двумя возможностями встретятся разнообразные случаи других вариантов приема слова-раздражителя, описывать которые сейчас нет необходимости.

В чем же состоит это явление, называемое передачей во вторую сигнальную систему? Если сообщение составлено полно и в речевом механизме выработаны приспособления для приема этого сообщения, то испытуемый выполнит действия, предписанные сообщением, или составит сообщение для себя сам. Это будет сообщение, в котором будут указаны правила действия. Если теперь это сообщение будет путем словесных за-

26

щен перестроено так, чтобы потребовалось выполнение такого же действия, и если это перестроенное сообщение будет также принято, то произойдет замена сигнальных значений. Это и есть передача во вторую сигнальную систему. В этом случае от испытуемого добиваются действия по правилу: словесный раздражитель принимай за непосредственный. Водитель транспорта инструктирован в обратном смысле — он непосредственный раздра-. житель должен принимать за словесный. Но в обоих случаях происходит перемена сигнальных значений через посредство второй сигнальной системы. В этом и сила этой системы.

Отрицательный результат, т. е. отсутствие так называемой передачи во вторую сигнальную систему, может произойти при двух условиях:

1) если испытуемому не дали никакого словесного осмысленного сообщения, хотя и вызвали его действия, или если данное сообщение он не принял и не составил особого сообщения для себя, то испытуемый в обоих случаях будет действовать вне всякой связи со словесной системой. Вновь принятое сообщение не может переменить сигнального значения ранее бывших первосигнальных раздражителей, если это сообщение не полно;

2) если сообщение полно и принято испытуемым, но в сообщаемых правилах содержится запрет изменять сигнальное значение, то это правило будет выполнено и испытуемый на слова красный свет не будет реагировать, хотя ранее реагировал на появление непосредственного раздражителя красной лампы. Полное сообщение в таком случае будет: Надо pea-гировать только на зажигание красной лампы. Ни на какие слова, например красный свет или красная лампа, реагировать не надо. Если испытуемый после такого сообщения все же будет реагировать на слова, это означает, что он не принял запретительного сообщения или после приема оно было утеряно.

Таким образом, передача во вторую сигнальную систему есть не что :иное, как перевод первосигнальных значений в словесные нормативные значения, составляющие сообщение. Так как такие значения являются нормативными, они могут быть переданы и приняты речевым механизмом другого человека или такое сообщение будет составлено для себя как руководство к действию. Очевидно, что перевод в словесные значения возможен лишь при соблюдении двух условий — наличия первосигнальных значений и приспособлений в механизме речи для нормативного переозначения.

Принципиально в языке есть все необходимые средства для того, чтобы любое из первосигнальных значений могло быть переведено в систему словесных переозначений. Однако фактически оказывается, что есть обширная область так называемых незамечаемых явлений, которые •словесно не переозначаются. Сюда относится бесконечное множество элементов в составе воспринимаемых вещей. Называние их заняло бы бесконечное время. Воспринимаемые вещи выделяются в целом и это целое приобретает нормативное наименование. И все же любой из элементов вещи может быть превращен IB целое и получить название.

Но есть и такая группа первосигнальных значений, о которых, казалось бы, не может быть составлено сообщение. Это так называемые субсенсорные условные рефлексы, которые не доходят до второй сигнальной системы. Исследованиями лаборатории Г. В. Гершуни ¹ показано, что на звуки с интенсивностью ниже порога ощущения на 3—6 дб могут быть выработаны условные рефлексы. Понятно, что о таких рефлексах испыту-

¹ Г. В. Гершуни, Изучение ощущений в условных реакциях человека. Труды Физ. ин-та им. И. П. Павлова, т. IV, изд-во АН СССР, 1949, стр. 20.

Опыт ставился так. Неощущаемые звуковые раздражения, лежащие на 3—6 дб "ниже порога ощущения, сочетались с болевым раздражением кожи, вызывающим кожногальванический рефлекс. Оказалось, что через 25—35 сочетаний неощущаемых раздражений с болевыми раздражениями появилась условная реакция на неощущаемое звуковое раздражение.

27

емый не может составить сообщения. Однако об этих рефлексах составлено сообщение экспериментатором. Статья Г. В. Гершуни есть не что иное, как сообщение о наличии некоторых явлений, названных субсенсорными рефлексами. Известный распорядок опыта, составленный по определенному словесному плану, позволил построить сообщение, в содержание которого входит словесное переозначение незамечаемого испытуемым явления. Сопоставление сообщений испытуемого не слышу (при подаче подпорогового раздражения) и больно (при условной реакции на* болевое раздражение) явилось основанием для составления экспериментатором нового сообщения, в котором произошла замена сказанных испытуемым сло>в другими: существует субсенсорный рефлекс. Такая замена происходит по строгим правилам логических сочетаний, в которых указывается, какие из словесных замен являются истинными и какие ложными. Первый ряд слов (испытуемого) — не слышу, больно эквивалентен словам (экспериментатора) : существует субсенсорный рефлекс, если соблюдены логические правила вывода. Вследствие эквивалентности указанных слов они переозначают одно и то же явление. Разница состоит только в том, что первая группа слов обозначает то, что было доступно лишь одному испытуемому, вторая же группа слов обозначает то, чгго доступно всякому другому, если он способен принять данное сообщение.

При обсуждении проблемы передачи во вторую сигнальную систему нельзя забывать, что это система нормализованных переозначений. Она нормализована в каждом из языков, допускающих взаимные переводы, и во всем опыте общества. Вследствие этого система второсигнальиых переозначений приобретается каждым человеком извне. Хотя любое явление может стать предметом сообщения, но не всякое сообщение может быть принято любым человеком. Для того чтобы состоялся прием, у нега необходимо образовать приемные приспособления. Целый ряд наблюдений показывает, что такие приспособления образуются через опыт приема сообщений, располагаемых в известной последовательности по сложности.

В исследованиях лаборатории А. Р. Лурия ¹ показано, что у детей младшего дошкольного возраста двигательные реакции по инструкции или вовсе не образуются или образуются с трудом и при условии чрезвычайной простоты инструкции. Так в опытах Н. П. Парамоновой оказалось, что у ряда детей трехлетнего возраста не удалось получить диффе-ренцировок по словесной инструкции. Однако при переходе на методику речевого подкрепления у тех же детей была получена прочная система положительных и тормозных реакций. Так как экспериментатор, применяя методику речевого подкрепления, как было показано выше, передает максимально бедное, а чаще нулевое сообщение, то эти дифференциров-ки у детей вырабатывались первосигнально. Это значит, чгго у них не было еще приспособлений для приема инструкции. В исследованиях, проведенных в лаборатории под руководством А. В. Запорожца,² тюкаэано, что с возрастом, по мере накопления приспособлений для приема сообщения, словесная инструкция становится регулятором действий. Та задача, которая детьми 3—4-летнего возраста по инструкции решалась в 10% случаев, в возрасте 6—7 лет решается в 84% случаев. Трудности накопления приспособлений для приема сообщения обусловлены особенностями сообщения как реального раздражителя, из которых отметим только две, наиболее существенные.

Сообщение развертывается как временной ряд,в котором элементы, данные в последовательности, должны синтезироваться в одновременно обозримое целое. Когда в опытах Т. В. Ендовицкой (лаборатория

¹ Доклады на совещании по вопросам психологии, изд-во АПН РСФСР, 1954, стр. 157.

² Т а м же, стр. 138.

28

А. В. Запорожца) детям предлагалась инструкция: «Ты покажешь раньше треугольник, потом круг, потом решеточку и, наконец, квадратик», то, кроме соотнесения названий с обозначаемыми вещами, надо было удерживать в одновременном сопоставлении весь этот ряд разновременно • принимаемых слов. Постепенное приобретение приспособления к синтезу в одновременности разновременно принимаемого ряда достигается, как показано в том же исследовании, путем кинестезичеекого усиления каждого из словесных элементов. Дети, выполняющие эту инструкцию, предварительно, в период произнесения ее экспериментатором, прослеживают глазами называемые фигуры. В дальнейшем у старших детей, по меое формирования способности к синтезу разновременного ряда, кине-стезического усиления не требуется.

Другой важнейшей отмеченной выше особенностью сообщения является замена слов из состава известного лексикона. В опытах Д. Б. Эль-конина ¹ выяснялось, как происходит распространенное в играх детей переименование предметов. Если, например, палочку назвать Машей, а коробочку кроваткой, то старшие дошкольники принимают сообщение о переименовании и действуют в игре в соответствии с новым перео'зна-чением. Дети же преддошкольного возраста не принимают переименования и играют с предметом, руководствуясь первоначальным названием.

Таким образом, сообщение может быть принято, переработано и может стать регулятором действия лишь при условии образования центрального приемного механизма, который складывается в результате систематических внешних словесных воздействий. Так как складывающаяся система должна быть нормализована, то подкреплением для образования связей этого механизма является успех во взаимном понимании и успех в приеме сообщения, регулирующего действие.

Если прием и переработка сообщений складывается путем систематического воздействия ряда инструкций, вначале простых, потом более сложных, то и методика изучения регулирующей роли второй сигнальной системы должна воспользоваться тем же способом, найдя адекватную модель. Такого рода модели и были предложены в широко и давно применяемой реактивной методике. Экспериментатор в любых градациях может упростить или усложнить инструкцию, предупредить испытуемого о всех предстоящих раздражителях или умолчать о части из них. Можно в самой разнообразной форме заменять слова сообщения и обусловливать реакции испытуемого.

Наиболее полно такая модель была в недавнее время осуществлена Е. И. Бойко², который сконструировал реактивный пульт из 36 ключей и ^сигнальных ламп. Особенностью этой и других аналогичных методик является ТО', что они перестают быть условнорефлекторными. Это не значит, что исследователь отказывается от применения рефлекторного принципа при объяснении результатов. Наоборот, он строит распорядок опыта так, чтобы применить его, но он не вырабатывает рефлексов на безусловном подкреплении, речевое же подкрепление в рассмотренном выше -смысле, отрицается.

Обе методики в этом смысле являются резко противоположными. Из методики речевого подкрепления полностью исключается инструкция, и речевое общение экспериментатора с испытуемым сводится к едва заметному минимуму, вследствие чего у последнего вырабатывается пер-'восигнальный условный рефлекс, в реактивной же методике инструкция применяется в самых разнообразных вариациях как самый существенный компонент распорядка опытов, вследствие чего у испытуемого вырабатывается учитываемая регулировка действий через посредство второй

¹ Доклады на совещании по вопросам психологии, изд-во АПН РСФСР, 1954, стр. 143.

² Е. И. Бойко, Пограничные проблемы психологии и физиологии, «Известия АПН РСФСР», 1954, вып. 53.

29

сигнальной системы. Однако в чем состоит (рефлекторный механизм самой этой системы, не может быть выяснено при помощи реактивной методики. Экспериментатор застает речевую систему уже сложившейся, только поэтому он и может предъявлять испытуемому простые или развернутые инструкции. Инструкция может быть принята лишь в меру сформирования механизма приема сообщения. Да и вообще в реактивной методике не предусматривается никакого учета самого речевого механизма. Здесь не изучается вопрос о роли в этом механизме слухового и двигательного анализаторов, коры и подкорки, рецепторов и эффекторов. Элементы, из которых складывается речевое действие, остаются в стороне, разбирается результат работы сложившегося механизма. Но так как вся методика строится на учете вариаций инструктивных заданий, в ней достаточно отчетливо ставится проблема переработки сообщений.

Испытуемому могут быть переданы два разных сообщения, не отличающиеся между собой ни по предмету, ни по цели, ни по конечным результатам действия, однако, вследствие различия состава этих сообщений,, они перерабатываются по-разному. Так, одной группе испытуемых предлагается зажигать при помощи реактивных ключей лампы в определенном простом порядке с тем, чтобы научиться в конце концов определять, каким из 16 ключей зажигается определенная из 16 ламп. Другой группе испытуемых передается сообщение другого содержания -— зажигать лампы при помощи реактивных ключей в другом, более -сложном порядке. Оказывается, что для переработки второго сообщения требуется в 4 раза больше времени, чем для переработки первого. Реактивная методика позволяет выяснить, где искать объяснение полученным результатам. Разные по содержанию инструкции по-разному влияют на произвольно управляемые двигательные системы и установочные реакции анализаторов. Глаза могут перемещаться то по рядам ламп, то ключей, то попеременно по разным элементам этих рядов. Порядок движения руки также может быть различен и соотнесен с движением глаз. Таким образом, может быть выяснено влияние словесных приказов на совместную работу установочных, приспособительных и исполнительных механизмов в общей структуре произвольного действия.

Отсюда видно, что в проблематику, поставленную в этой методике, совершенно не входит исследование устройства самого речевого отдела, речевого звука, слова, перестройки словесных значений, фразовых соединений, словесных замен и т. п., т. е. того, через что и происходит влияние словесных приказов на произвольно управляемые системы. Границы реактивной методики настолько определенны, что было бы даже* странным требовать от нее включения указанных вопросов в круг изучения,

В контексте этой главы все же необходимо спросить, почему реактив-.ная методика исключает из состава своих проблем указанные вопросы. Рассмотренная ранее методика речевого подкрепления направлена именно на изучение словесного отдела высшей нервной деятельности. Она ставит вопросы о словесном подкреплении, о силе и соотношении сигнальных систем, о замене словами непосредственных раздражителей и т. п.

Трудности, с которыми столкнулась эта методика, состоят в том, что применяемое в ней словесное воздействие бедно, а иногда и пусто. Теперь, обратившись к реактивно« методике, в которой словесное воздействие богато и по составу, и по вариациям, и по результату действия, мы ждем, что именно таким способом будет исследован механизм словесного отдела. Однако оказывается, что реактивная методика и не претендует на постановку этих вопросов. При этом едва ли кто-либо скажет, что изучение механизма речи, ускользнувшего из обеих методик, не важно для решения тех проблем, которые возникают в обоих случаях.

30

§ 3. МЕТОДИКА С БЕЗУСЛОВНЫМ ПОДКРЕПЛЕНИЕМ

Возникшее противоречие найдет разрешение, если мы обратимся к способам изучения второй сигнальной системы по условнорефлекторной методике при безусловном подкреплении. Эта методика обладает рядом преимуществ при решении вопроса о рефлекторной природе речи. Прежде всего на безусловном подкреплении образуется условный рефлекс в его классической форме. Можно совершенно объективно установить его силу, время появления, закрепления, точность дифференцировки, время угасания и т. п. Этот рефлекс независим от произвольных усилий испытуемого. Это обстоятельство важно потому, что в произвольных движениях человека всегда может быть словесный компонент, который в данном случае по ходу опыта включается или исключается самим экспериментатором. Но самое важное состоит в том, что в лабораторных условиях может быть образован действительно новый условный рефлекс. В двигательных методиках был трудно отделимый, мощный компонент приобретенных двигательных навыков. Вегетативные же реакции изменения просвета сосудов или чувствительности сетчатки глаза и т. п. получаются на данные раздражения как совершенно новые.

Работ по этой трудоемкой методике проведено достаточно для того, чтобы судить о главных результатах, существенных в контексте этой главы. Прежде всего бросается в глаза несоответствие выводов, полученных по методике речевого подкрепления и по методике с безусловным подкреплением. Во всех работая: по методике речевого подкрепления, например Р. М. Пэн, Н. Н. Трауготт и др., обнаружилось, что передача из первой сигнальной системы во вторую с места происходит не у всех испытуемых. Количественные показатели колеблются от 29 до 80%. Иные результаты получались в исследованиях Л. А. Шварц, проведенных по методике фотохимического рефлекса ¹. Здесь передача реакций с первой сигнальной системы во вторую происходила с места, при первом же предъявлении словесного раздражителя у 'всех испытуемых.

Коротко говоря, опыт ставился так. После темновой адаптации испытуемым предъявлялся или непосредственный раздражитель, например рисунок стула, или словесный, например написанное слово гриб. Эта демонстрация сопровождалась действием безусловного светового раздражителя — вспышкой яркого света. Падение чувствительности периферического зрения измерялось на адаптометре. После выработки усло'ввого рефлекса, т. е. снижения чувствительности ори предъявлении условного раздражителя, в контрольном опыте вместо непосредственного раздражителя (изображение стула) давался словесный (написанное слово стул), и, наоборот, вместо слова гриб давалось изображение гриба. Как уже было указано, 'во всех случаях у всех испытуемых замена раздражителей в обоих направлениях вызывала выработанное в опыте снижение чувствительности периферического зрения.

Различие в результатах, полученных по двум методикам, не может быть объяснено различием состава испытуемых (дети и взрослые), так как в обоих случаях предъявляемые непосредственные раздражители и слова были просты и хорошо знакомы как тем, так и другим испытуемым. Несоответствие результатов объясняется различием методик. Это различие связано с той же ролью сообщения, какое было установлено при сравнении методики речевого подкрепления с реактивной. В методике речевого подкрепления экспериментатор составлял сообщение из лексикона, содержащего два слова, при этом у испытуемого возникала возможность со-' ставлять из большого лексикона сообщение для себя. В методике с без-

¹ Л. А. Ш в а р ц, К вопросу о взаимодействии первой и второй сигнальных систем, «Известия АПН РСФСР», 1954, вып. 53, стр. 174.

311

условным подкреплением экспериментатор предъявляет лишь одно слово. Из одного слова нельзя составить сообщения. Следовательно, здесь нет лексикона, нет выбора слов и нет сообщения. Предъявляемые слова следует рассматривать только как отдельные точки возможной словесной системы. Они действуют лишь как разрозненные элементы. Попадая же в ту или другую словесную систему, о<ни могут приобрести новое сигнальное значение. Это и обнаружилось в опытах Л. А. Шварц.

Следует предварительно напомнить, что испытуемый при всех методиках всегда может располагать в сообщениях для себя полным или большим лексиконом родного языка. При предъявлении слова гриб испытуемый, как видно из показаний, ввел этот элемент в словесную систему, прибавив определитель и утвердительную связь. Получилось: это гриб лисичка или будет гриб лисичка. После э'того в контрольном опыте было предъявлено изображение, напоминающее белый гриб. Так как предварительно составленное определение (лисичка) не совпадало с атрибутом: белый (гриб), то ни у одного испытуемого после предъявления непосредственного раздражителя не появилось условного рефлекса. Однако без всякого подкрепления, а только после изолированного предъявления рисунка белого гриба у испытуемых был обнаружен рефлекс. Это значит, что они изменили систему бывшего ранее сообщения, включив в нее другой определитель — это белый гриб. Во всех случаях экспозиции вначале непосредственного раздражителя, а потом словесного рефлекс появился при первом же предъявлении соответствующего слова. Это значит, что сообщение для себя было составлено в соответствии с действительностью, т. е. было истинным. Как только при подаче словесного раздражителя был предъявлен один из элементов этого полного сообщения, он стал заместителем всего сообщения и вызвал рефлекс.

Таким образом, з методике с безусловным подкреплением экспериментатор не передает никакого сообщения, а предъявляет элемент сообщения. Это первое обстоятельство очень важно, так как словесное образование сложно и необходимо исследовать роль каждого из элементов, виды этих элементов, их функцию в целой системе и изменяемость в этой системе- Не менее важно и второе обстоятельство — во всех случаях у испытуемого включается полный лексикон родного языка. Экспериментатор не в силах в целях изучения как-нибудь дозировать и ограничивать состав этого лексикона.

Вначале рассмотрим несколько подробнее второе обстоятельство. Во всех опытах Л. А. Шварц, не только в приведенном выше, но и в других, а также и в ряде исследований лаборатории Н. И. Красногорского обнаруживается, что связь слова с первосйгнальным раздражителем сложилась еще до того, как испытуемый вошел в лабораторию. Если слово с места вызывает ту же реакцию, как и первосигнальный раздражитель, на который она была выработана, то это значит, что это слово уже раньше •было крепко связано с данным первосйгнальным раздражителем. Так же с места регистрируются рефлексы и на разного вида словесные замены. Если был образован рефлекс «а слово доктор или дорожка, то он появляется и при словах врач, тропинка (Л. А. Шварц). Н. И. Красногорский ¹ сообщает об опытах А. Ф. Федорова, в которых было показано, что если одно слово в хорошо стабилизированной ассоциации, состоящей, например, из нескольких названий птиц, превращено в условный раздражитель, то все слова, входящие в ассоциацию, становятся условными раздражителями и начинают вызывать ту же условную реакцию. В то же время все названия птиц, не входившие в ассоциацию, не вызывали условнорефлекторной реакции. Аналогичным образом предшествующий опыт врывается в лабораторный эксперимент и при изучении процесса

¹ Н. И. Красногорский, Труды по изучению высшей нервной деятельности •человека и животных, т. I, Медгиз, 1954.

.32

решения мыслительной задачи, В опытах В. Д. Волковой¹ (лаборатория и методика Н. И. Красногорского) первоначально был выработан условный рефлекс на слово правильно и дифференцировка на слово ошибка., При предъявлении в дальнейшем фраз типа В неделе семь дней с места появлялся рефлекс, при предъявлении другой фразы Яблоки растут на >сосне рефлекса не было. Иначе говоря, испытуемый оценивал первую фразу как правильную, а вторую как ошибочную. Однако для установления этого факта было достаточно попросту спросить испытуемого, где верная фраза и где ошибочная. Интерес представляет лишь то обстоятельство, что на слово может быть выработан секреторный и другие рефлексы на безусловном подкреплении. Но этот факт был установлен значительно раньше, к тому же из него очень трудно сделать какие-либо убедительные выводы о сложной системе рефлексов, составляющих механизм речи.

Совершенно очевидно, что самая сущность второго сигнала состоит в том, что он связан с первосигнальным впечатлением. Поэтому в опытах по методике безусловного подкрепления во всех ее вариантах не обра-зуется какого-либо нового условного рефлекса, а воспроизводится старый, сложившийся в предшествующем опыте данного испытуемого. У испытуемого будет регистрироваться наличие условного рефлекса на все слова того большого лексикона, которым он овладел к данному времени. Оказывается, что самое главное, что привлекает исследователей в условнорефлекторной методике, именно — образование нового рефлекса, пропадает, как только они подходят к изучению речевого процесса. Это значит, что условные речевые рефлексы по самой своей природе принципиально являются натуральными рефлексами. В лабораторных условиях мы не можем выработать никакого нового речевого рефлекса. В этом и состоит решение противоречия, о котором говорилось при сопоставлении методики речевого подкрепления с реактивной методикой. В обоих этих случаях имеет место то, что наиболее отчетливо обнаруживается в опытах при безусловном подкреплении, а именно — испытуемый приходит в лабораторию с готовым, сложившимся лексиконом и пользуется им так, что экспериментатор не знает ни состава этого лексикона, ни того, как им пользуется испытуемый для себя. € какими бы инструкциями ни обращался экспериментатор, расширял их или суживал до нуля, все равно он не знает, какими словами будут встречены эти инструкции при работе испытуемого. Вот почему механизм приема речи не учитывается в распорядке опытов во всех рассмотренных методиках, хотя этот механизм и лежит в фундаменте множества проблем, возникающих при изучении речи.

Несмотря на то, что вывод о натуральном характере речевых рефлексов вытекает из всей суммы и из каждого исследования, проведенного по условнорефлекторной методике, еще до сих пор продолжают делаться попытки образовать в лабораторных условиях новую словесно-предметную связь. Эта идея возникла в десятых годах нашего века в недрах Вюрцбургской психологической школы, в работах H. Axa. Ею увлекались в двадцатых годах у нас Л. С. Выготский и Л. С. Сахаров, а теперь она всплыла снова в опытах Е. А. Рушкевича и в Чехословакии в работе Я. Грабека. Е. А. Рушкевич²' исследовал, какиН. Ах, образование искусственных понятий. Он располагал набором объемных геометрических фигур, состоящих из четырех групп — граненые темные и светлые, круглые темные и светлые. Каждой группе присвоено условное название — чет, чес, <жг, оке. Экспериментатор показывал испытуемому какую-либо фигуру, например четырехгранную темную пирамиду, относящуюся к

¹ Совещание по вопросам физиологии и патологии речевой деятельности. Тезисы, Л., 1955. стр: 9:

² Т а м же, стр, 42,

Н. И. Жинкин

группе чет. Затем, ставя перед испытуемым другие фигуры, спрашивал: «Чет» это или не «чету>? В зависимости от ответа экспериментатор говс>-рил правильно или неправильно. Через некоторое время испытуемый отвлекает сходные признаки, и у него, как думает Е. А. Рушкевич, образуется новое, «искусственное» понятие.

Легко видно, что в этом опыте применяется характерная для речи особенность — замена слов. Слова граненая темная заменяются словом чет, слова граненая светлая словом чес и т. д. Однако испытуемый навстречу этим заменам выдвинет свои. Он скажет для себя, например, Эта коричневая с ребрами будет чет, а 5га круглая и белая будет чес, Испытуемый никогда не может отказаться от своего лексикона и переведет на него вновь данные названия, пользуясь тем же законом замены слов, как и экспериментатор. Понятия же, которые при этом возникают, никак нельзя назвать новыми. Они не образуются в опыте, а давно уже были у испытуемого, и к тому же они не являются «искусственными».

В описанных опытах в лексикон экспериментатора вводится четыре слова, заменяющих четыре других слова какого-либо языка, в опытах же Яромира Грабека ¹ заменяется весь лексикон родного языка искус* ственным «лабораторным» языком. Составляются слоги, образующие бессмысленные сочетания — тури, тола и т. д., предназначенные для; называния вещей и явлений. Кроме того, устанавливаются грамматические правила сочетания этих слогов в предложения, например, правила склонения и спряжения. Наблюдая за усвоением такого лабораторного языка, можно, как думает Я. Грабек, «изучать возникновение и существование речевых рефлексов» ². Не трудно, однако, видеть, что такой «лабораторный» язык в лучшем случае ничем не будет отличаться от любого другого неизвестного испытуемому языка. Зачем придумывать новый язык, когда неизвестные испытуемому языки уже существуют в изобилии? Если же вновь созданная система слов и правил их сочетания не будет иметь сходства ни с одним реальным языком, то вся затея создания «лабораторного» языка теряет смысл. Самое же существенное состоит в том, что обучение иностранному языку всегда будет происходить на родном языке, так как от родного языка испытуемый не сможет «отделаться», он будет мыслить на родном языке до тех пор, пока .He-усвоит иностранного. Из практики расшифровки надписей на забытых языках известно, что только такая надпись может быть расшифрована, из которой можно перевести на другой известный шифровщику язык определенное количество словесных сочетаний. При обучении «лабораторному» языку у испытуемого в сложившемся у него механизме речи, неведомом экспериментатору, произойдут словесные замены, процесс: образования которых остается также неизвестен, так как такие замены испытуемый будет делать только для себя. Можно наблюдать лишь успехи и темпы усвоения нового языка или эмпирически найти достаточно совершенную методику обучения, что обычно и делается в практике школьного преподавания. Усовершенствовать же практику можно лишь в том случае, когда будет известен механизм речи. Порочный круг возникает потому, что с самого начала обучения лабораторному языку вступят в действие те самые условнорефлекторные связи, которые мы собирались исключить для того, чтобы наблюдать процесс их^ образования. Да и вообще создание искусственного языка для этой цели излишне. Каждое из слов такого языка состоит из звуков, морфем FA-СЛОВ, сочетаемых по известным правилам, но это и есть реальные раздражители всякого естественного, натурального языка. Для того чтобы узнать, как он усваивается, надо знать, как делаются, производятся звуки, слоги и слова, как они разлагаются на элементы и как эти эле-

1 «Журнал высшей нервной деятельности», 1954, т. IV, выгт. 4, стр. 557.

² Т а м же, стр. 459.

34

менты синтезируются. Механизм всех этих процессов может быть исследован на любом языке. Сделав «лабораторный» язык, мы ровно ничего _не добавили, кроме напрасного труда.

Таким образом, попытки исследовать систему условных речевых рефлексов при помощи условнорефлекторной методики разных видов наталкиваются на трудности, обусловленные самой природой словесных образований. Однако в методике с безусловным подкреплением есть один пункт, на который можно опереться для того, чтобы до некоторой степени проникнуть в одну из существенных особенностей усвоения и функционирования словесной системы. Выше было отмечено, что в этой методике экспериментатор не передает испытуемому никаких сообщений, а предъявляет ему лишь элемент сообщения. Теперь по индикаторам условного рефлекса можно судить, как будет видоизменяться этот элемент, вступая в сочетания с другими и образуя целое сообщение,, которое в данный момент испытуемый «создал для себя. Слово гриб есть только элемент. При его участии может быть создано сообщение о грибе, как семействе грибов, 'как о каком-либо виде из этого семейства, как об определенном, данном грибе, о картинке, изображающей гриб, о сооружении, напоминающем гриб, о горе в форме гриба, о шляпе и даже о человеке («старый гриб»). Это слово, помещенное в разные сообщения, будет обозначать разные явления, хотя само слово по всем его языковым признакам останется тем же самым.

Можно допустить, что слово как элемент выполняет⁴ такую же роль, как переменные в математической формуле. Буквенные обозначения в математике называются переменными, а числовые величины постоянными. Буква х не обозначает никакого определенного числа. Выражение „v<8 при х = 7 верно, но неверно при х = 9. Однако буква' приобретает определенное числовое значение в составе сообщения, например 3 х+2=17, где я=5 и только 5. Подобным образом и слово как элемент имеет переменное предметное значение, которое приобретает определенность в сообщении. Надо всякий раз знать, элементом какого сообщения является данное слово. Сообщение составляется из слов по известным правилам. Отбор слов и будет регулятором перемены сигнальных значений слов. Такой регулятор должен быть двойным. С одной стороны, по языковой правильности, с другой стороны, по реальной истинности. Стол — это млекопитающее животное — правильно по языковому сочетанию слов, но не истинно; Столу — млекопитающему животные — неправильно, а поэтому ничего нельзя сказать об истиннос'ти; Стол —• это предмете мебели — правильно и истинно. Предъявляя элементы в разных местах системы, экспериментатор может по точному условно-рефлекторному индикатору учесть переменное значение каждого из элементов в системе. Это значит, что будет учитываться прием сообщения механизмом речи, будет определяться, что принято и как принято испытуемым. Это наблюдение за работой механизма сложнопере-менной сигнализации. Так как испытуемый не решает никакой задачи, вопрос о регулировке действия отпадает. Испытуемому нет необходимости перерабатывать полученное сообщение в самоинструкцию. Процесс срезается только в части приема сообщения; выполнения действия по сообщению не требуется.

Вопрос о роли отдельных элементов в одновременной или последовательной системе раздражителей исследовался, главным образом, применительно к первой сигнальной системе на животных. Для изучения словесной системы интересна преимущественно. последовательная связь элементов, так как сообщение развертывается во времени. В це-лом^ряде работ (В. В. Строганов, К. М. Быков, А. Г. Иванов-Смоленский, Г. В. Скипин, И. И. Зборовская и др.) по изучению действенности отдельных элементов в 'последовательном комплексе непосредственных раздражителей установлены достаточно определенные явления.

3* яя

Величина рефлекса на весь комплекс не является суммой эффекта отдельных элементов. В последовательном комплексе наиболее действенным оказывается или физически более сильный элемент, или стоящий на первом месте. В сложном цепном комплексе наибольший эффект дает последний элемент, так как после него происходит подкрепление всего комплекса.

Вопрос о роли элементов в словесном комплексе изучался очень мало. Кроме работы Н. Р. Шастина, проведено только одно достаточно обстоятельное исследование М. В. Ма'тюхиной¹. Ею была применена методика фотохимического условного рефлекса. В качестве непосредственных раздражителей применялось сочетание звуков гудка и свистка. Словесными раздражителями были предложения из двух и трех слов: Ножницы притупились; Колесо завертелось; Маленькое колесо завертелось. После образования условного рефлекса на весь непосредственный комплекс при пробе отдельных элементов оказалось, что наибольший эффект, как и в других исследованиях, дает первый элемент. При испытании же отдельных элементов словесного комплекса, после закрепления условного рефлекса, оказалось, что здесь с одинаковой силой продолжают действовать оба элемента. Этот результат можно понимать так, что при подаче первосигнального комплекса образуется прямая связь звеньев ассоциации, связь: первый —> второй. Появление первого элемента как бы вызывает второй и затем весь комплекс. При подаче словесного комплекса образуется сложная прямая и обратная связь, т. е. связь не только первый — второй, ной второй — первый или первый ^Г—второй.

Для объяснения этого явления следует обратить внимание на дополнительный опыт. При подаче непосредственного комплекса испытуемым предлагалось назвать вслух каждый из элементов, т. е. сказать гудок, свиаток. Оказалось, что и в этом случае при пробе эффект давал только первый элемент, второй компонент бездействовал. Следовательно, когда испытуемый не принимал сообщения, а произносил лишь один его изолированный элемент (второй), то этот элемент не мог заместить весь комплекс. Когда же испытуемый получил полное сообщение, оба элемента комплекса, предъявленные по отдельности, приобрели свойство замещать весь комплекс, их сигнальное значение переменилось. В дальнейшем было бы интересно выяснить, что произойдет при переносе ударения в предложении с одного слова на другое, так как при этом меняется предикат высказанного суждения. В опытах М. В. Матюхиной оба слова предложения произносились на одном уровне, без интонационных вариаций. Трудоемкость методики не разрешала расширения числа вариантов опыта.

Легко понять, что особенности элементов в словесной системе в данном случае определяются грамматической ролью их в простом предложении. Подлежащее и сказуемое являются одинаково главными членами предложения, поэтому они и могли стать заменителями целого предложения. Когда в предложение был введен второстепенный член (определение) маленькое колесо завертелось, то оказалось, что этот элемент дает меньший эффект, чем главные члены, и через некоторое время затормаживается даже в том случае, когда стоит на первом месте. Заместительная сила главных элементов словесного комплекса обнаруживается и при замене элементов в комплексе. Если в непосредственном комплексе (гудок — свисток) первый элемент заменить стуком по стеклу, то заменяющий комплекс продолжает еще действовать в 50% случаев. При замене же словесного комплекса колесо завертелось

¹ М. В. M a тюх и на, Образование условного фотохимического рефлекса на сложные непосредственные и словесные раздражители у человека. «Известия АПН РСФСР», 1956, вып. 81.

36

комплексом колесо покатилось происходит почти полное торможение ' условного рефлекса.

Особенно интересно еще одно наблюдение. Как только испытуемый сам составляет сообщение для себя, а не получает отдельный элемент сообщения, так передача реакции от непосредственного раздражителя во вторую сигнальную систему осуществляется 'только при том условии, если составленное для себя сообщение совпадает с принятым. Как и в опытах Л. А. Шварц, замена непосредственного раздражителя отдельным элементом сообщения, т. е. словом гудок или свисток, давала в опытах М. В. Матюхиной значительный условнорефле'кторный эффект. В этом случае испытуемый составлял для себя сообщение: Это тот же гудок, который был раньше, совпадающее с сообщением экспериментатора: Будет тот же гудок, который был раньше. Когда же был заменен весь непосредственный комплекс, т. е. были произнесены слова гудок — свисток, оказалось, что у двух испытуемых не появилось условного рефлекса (передача во вторую сигнальную систему не осуществилась), у двух других испытуемых рефлекс был обнаружен. Но как только первым двум испытуемым было предъявлено слово поезд, у них тоже появился условный рефлекс, в 'то время как на это слово у двух других испытуемых рефлекс отсутствовал. Эти данные достаточно убедительно свидетельствуют о том, что первые два испытуемых при приеме непосредственных раздражителей составили другое сообщение для себя, чем вторые два испытуемых. Первые два составили примерно такое сообщение: Отходит поезд, а вторые два испытуемых такое: Так же как и раньше, после гудка был свисток. Вследствие различий этих сообщений для себя рефлекс появился только тогда, когда два сообщения, т. е. принятое и составленное, совпали. У испытуемого и экспериментатора появилось тождество сообщений или, во всяком случае, их эквивалентность. Только при этом условии сообщение экспериментатора могло быть принято, что обнаружилось с полной объективностью по индикатору условнорефлекторной реакции.

Как видно, эквивалентность сообщения достигается путем словесных замен и перестроек переменной сигнализации слов. В одном случае слова свисток—гудок равны сообщению отходит поезд, но неравны сооб щению был тот же свисток и гудок, в другом случае слова свисток — гудок не равны сообщению отходит поезд, но равны сообщению был тот же свисток и гудок. Таким образом, решая проблему передачи реакций из первой сигнальной системы во вторую, необходимо учитывать не только то, что передает экспериментатор испытуемому, но и то сообщение, которое составляет испытуемый для себя. Только при этом мы узнаем, что принято и как состоялся словесный прием. Это условие, подтверждаемое достоверными фактами, вместе с тем вытекает из того простого положения, что испытуемый является не только приемником, но и источником информации.

Из кратко изложенного материала опытов М. В. Ма