Ч.С. Пирс. Из работы «Элементы логики. Grammatica speculativa»

309. Из трех классов [третьей]^[1] трихотомии репрезентаменов (простых или субститутивных знаков, или сумисигнумов [рем]; двойных или информационных знаков, квазипредложений, или дицисигнумов; тройных или обладающих рациональной убедительной силой знаков, или умозаключений, или свадисигнумов] легче всего понять природу второго, то есть класса квазипредложений, несмотря на то, что вопрос о сущности «суждения» является в настоящее время самым спорным из всех вопросов логики. Правда, все эти классы имеют весьма сложную природу; но в настоящее время вопрос без всякой необходимости усложняется тем, что внимание большинства логиков вместо того, чтобы распространяться на предложения вообще, ограничивается «суждениями», то есть ментальными актами принятия предложений, которые не только содержат признаки дополнительные по отношению к предложениям вообще — признаки, выделяющие их как предложения особого рода, — но которые, кроме ментального предложения самого по себе, предполагают особый акт согласия. Проблема является достаточно сложной, даже если мы только хотим выявить существенные свойства Дицисигнума вообще, то есть такого вида знака, который передает информацию, в противоположность знаку [такому, как иконический знак], из которого информация может быть извлечена¹.

310. Наиболее простой критерий, показывающий, является ли знак Дицисигнумом или нет, заключается в том, что Дицисигнум либо истинен, либо ложен, но сам по себе не дает оснований судить, каков он. Это значит, что Дицисигнум должен явным образом указывать, что он имеет референцию (refer) или устанавливает отношение (relate) к чему-то, обладающему реальным бытием независимо от его репрезентации как такового, и притом эта референция или это отношение должно быть представлено не как нечто рациональное, но как слепая Вторичность. Но единственный вид знака, объект которого необходимо существует, есть подлинный Индекс. Конечно, Индекс мог бы быть частью некоторого Символа, но в этом случае отношение представлялось бы чем-то рациональным. Следовательно, Дицисигнум необходимо представляет себя самого в качестве подлинного индекса и ничего сверх того. На этой стадии нашего рассуждения откажемся от всех прочих соображений и посмотрим, какого рода знаком должен быть знак, который в любом случае представляет себя как подлинный Индекс своего Объекта и ничего сверх того. Заменяя «представляет себя» более ясным истолкованием, мы можем сказать: Интерпретанта Дицисигнума представляет (репрезентирует) тождество Дицисигнума с подлинным Индексом реального Объекта Дицисигнума. То есть Интерпретанта представляет реальное экзистенциальное отношение, или подлинную вторичность, как существующее между Дицисигнумом и его реальным объектом. Но Интерпретанта Знака не может представлять никакой другой Объект, нежели Объект самого этого Знака. Следовательно, то же самое экзистенциальное отношение должно быть объектом Дицисигнума, если последний вообще имеет реальный Объект. Это репрезентированное экзистенциальное отношение, будучи Объектом Дицисигнума, делает реальный Объект, который является коррелятом данного отношения, также Объектом Дицисигнума.

311. Этот последний Объект можно обозначить термином Первичный Объект, а другой — термином Вторичный Объект. В той мере, в какой Дицисигнум является релатумом экзистенциального отношения, которое есть Вторичный Объект Дицисигнума, он, очевидно, не может быть всем Дицисигнумом. Он одновременно есть часть Объекта и часть Интерпретанты Дицисигнума. Поскольку Дицисигнум репрезентируется в своей Интерпретанте как Индекс некоторого комплекса как такового, он должен репрезентироваться в той же Интерпретанте как составленный из двух частей, соотнесенных соответственно с его Объектом и с ним самим [Дицисигнумом]. Другими словами, чтобы понять Дицисигнум, его следует рассматривать как составленный из двух таких частей, независимо от того, составлен он из них сам по себе или нет. Трудно понять, как это может быть, если в действительности у него нет таких двух частей, но быть может, нам это удастся. Рассмотрим эти две репрезентируемые части отдельно. Часть, которая репрезентируется как репрезентирующая Первичный Объект, должна репрезентироваться как Индекс (или некоторый репрезентамен Индекса) Первичного Объекта, так как Дицисигнум репрезентируется как Индекс своего объекта. Часть, которая репрезентируется как репрезентирующая часть Дицисигнума, репрезентируется одновременно как часть Интерпретанты и часть Объекта. Она должна поэтому репрезентироваться как Репрезентамен такого рода (или как репрезентирующая такой Репрезентамен), у которого Объект и Интерпретанта могут быть одним и тем же. Но ведь Символ не может быть сам своим Объектом, так как он есть закон, управляющий своим Объектом. Например, если я скажу: «Это предложение передает информацию о самом себе» или «Пусть термин «сфинкс» будет обозначать что-либо имеющее природу символа, применимого ко всем «сфинксам» и ни к чему иному», — я скажу чистейший вздор. Но Репрезентамен служит посредником между своими Интерпретантой и Объектом, и то, что не может быть объектом Репрезентамена, не может быть Объектом Интерпретанты. Следовательно, a fortiori^[2] невозможно, чтобы Символ имел свой Объект своей Интерпретантой. Индекс же вполне может репрезентировать сам себя. Так, каждое число может быть умножено на два; и, таким образом, все множество (collection) четных чисел есть Индекс всего множества чисел, и поэтому это множество четных чисел содержит Индекс самого себя. Но невозможно, чтобы Индекс был своей собственной Интерпретантой, так как Индекс есть не что иное, как индивидуальное существование в некоторой Вторичности вместе с чем-то; и он становится Индексом, только будучи способным репрезентироваться некоторым Репрезентаменом как член данного отношения. Если бы эта Интерпретанта могла быть сама собой, не было бы различия между Индексом и Вторым. Иконический знак, однако, представляет собой, строго говоря, возможность, включающую возможность, и, таким образом, возможность того, что он будет репрезентироваться как возможность, есть возможность включенной возможности. Следовательно, только в Репрезентамене этого типа Интерпретанта может быть Объектом. Отсюда та составная часть Дицисигнума, которая репрезентируется в Интерпретанте как часть Объекта, должна репрезентироваться Иконическим знаком или Репрезентаменом Иконического знака. Дицисигнум, как он должен пониматься, чтобы быть понятым вообще, должен содержать эти две части. Но Дицисигнум репрезентируется как Индекс Объекта в том смысле, что последний включает нечто, соответствующее этим частям; и Дицисигнум репрезентируется как Индекс этой Вторичности. Следовательно, Дицисигнум должен показывать связь между этими своими частями и должен репрезентировать эту связь как соответствующую связи в объекте между Секундарным Первичным Объектом [т. е. первичным объектом, поскольку он по своей структуре диадичен^[3]] и Первичностью [или качеством первичного объекта], которая обозначена частью [Секундарного Первичного Объекта], соответствующей Дицисигнуму.

312. Таким образом, мы делаем вывод, что, если нам удалось пробраться через лабиринт этих абстракций, то Дицисигнум, определенный как Репрезентамен, Интерпретанта которого репрезентирует его как Индекс его Объекта, должен обладать следующими признаками.

Первое: Он должен, чтобы быть понятым, рассматриваться как состоящий из двух частей. Из них одна, которая может быть названа Субъектом, есть или репрезентирует некоторый Индекс Второго, существующего независимо от факта своей репрезентации, тогда как другая, которая может быть названа Предикатом, есть или репрезентирует некоторый Иконический знак Первичности [или качества или сущности]. Второе: Эти две части должны репрезентироваться как связанные; и причем таким образом, что, если Дицисигнум имеет какой-либо Объект, он [Дицисигнум] должен быть Индексом Вторичности, существующей между Реальным Объектом, репрезентированным в одной репрезентируемой части Дицисигнума как то, на что указывает Индекс, и Первичностью, репрезентированной в другой репрезентируемой части Дицисигнума как то, что изображает Иконический знак.

313. Теперь посмотрим, будут ли эти выводы наряду с допущениями, от которых они произведены, справедливы для всех знаков, которые явным образом указывают на то, что передают информацию, не давая при этом рациональной аргументации ее истинности; и будут ли они непригодными как для всех тех знаков, которые не передают информации, так и для всех тех, которые представляют доказательства истинности своей информации или основания верить в нее. Если наш анализ выдержит такую проверку, мы сможем предположить, что лежащее в ее основе определение Дицисигну-даа справедливое по крайней мере в сфере знаков, может оказаться йригодным и за пределами этой сферы.

314. Наше определение не позволяет, чтобы Иконический знак был Дицисигнумом, так как собственная Интерпретанта Иконического знака не может репрезентировать его как Индекс, поскольку Индекс по самой своей природе более сложен, нежели Иконический знак. Поэтому среди Иконических знаков не может быть информационных знаков. Мы обнаруживаем, что в действительности Иконические знаки могут быть весьма полезны для получения информации — например, в геометрии, — но все же справедливо то, что Иконический знак не может сам по себе передавать информацию, так как его Объект — это все что угодно, что может быть подобно данному Иконическому знаку, и это любое нечто является его Объектом в той степени, в которой оно подобно данному Иконическому знаку.

§ 2. Субъекты и предикаты

315. Все предложения суть информационные Символы. Наши выводы не препятствуют тому, что Дицисигнумы были Символами; но начнем с рассмотрения того, применимы или нет наши определение и выводы к обычным предложениям. Проиллюстрируем наши представления на примере предложения «У Туллия на носу бородавка». Это есть предложение независимо от того, истинно оно, или нет, утверждает его кто-либо или нет, изъявляет с ним кто-либо согласие или нет. Ибо акт утверждения предполагает, что лицо, сформулировавшее предложение, осуществляет акт, который — в случае ложности предложения — делает его подверженным санкциям со стороны общественного закона (или, во всяком случае, санкциям со стороны морального закона), если у этого лица нет определенного и достаточного оправдания. Акт же согласия есть мысленный акт, посредством которого человек стремится запечатлеть смысл предложения в своем сознании, так что это будет определять его поведение, включая умонастроение, лежащее в основе поведения, причем это умонастроение может измениться, если появятся причины для его изменения. Итак, при осуществлении любого из этих актов данное предложение признается предложением независимо от того, осуществился ли данный акт или нет. И на том факте, что предложение всегда понимается как Нечто такое, с чем можно было бы соглашаться или что можно было бы утверждать, не может быть основано надежное возражение². Ибо наше определение Дицисигнума более чем признает истинность этого, когда констатирует (исходя из того, что предложение есть Дицисигнум), что его Интерпретанта (т. е. Ментальная репрезентация, или мысль, которую он стремится определить) репрезентирует предложение как подлинный Индекс Реального Объекта, независимого от репрезентации. Ибо Индекс предполагает существование своего Объекта. Определение [Дицисигнума] добавляет, что этот Объект есть Вторичность, или действительный факт. Что это справедливо для обычных «амплиативных» предложений — а именно таких, которые имеют в виду репрезентировать нечто как факт, — не подлежит никакому сомнению. Но что касается до экспликативных предложений, и особенно определений, то в этом можно усомниться. Если понимать определение как вводящее определяемое, так что оно означает: «Пусть то-то и то-то — определяемое — означает то-то и то-то — определение», — то тогда мы имеем дело с предложением в повелительном наклонении и, следовательно, не с предложением; ибо предложение (proposition) эквивалентно фразе (sentence) в изъявительном наклонении. Таким образом, определение является предложением, только если определяемое уже известно интерпретатору. Но в этом случае оно, очевидно, передает информацию относительно свойств данного определяемого, которые имеются в реальной действительности. Но возьмем «аналитическое», то есть экспликативное, предложение; и прежде всего возьмем формулу «А есть А». Если она предназначена для того, чтобы сформулировать нечто относительно реальных вещей, она является чем-то совершенно непонятным. Она должна пониматься как означающая нечто относительно символов; нет сомнений, что субстантивный глагол «есть» выражает одно из тех отношений, которые всякая вещь имеет по отношению к себе самой, как, например, «___любит всё что любимо ___ом». Понимаемая таким образом, эта формула дает информацию относительно символа. Символ, правда, не является индивидуальным объектом. Но любая информация относительно символа есть информация относительно каждой его реплики^[4]; а реплика является определенно индивидуальным объектом. В таком случае, какую информацию относительно этой реплики дает предложение «А есть А»? Информация состоит в том, что если эта реплика будет модифицирована так, чтобы перед нею и после нее было одно и то же имя, то следствием будет реплика предложения, которое никогда не будет находиться в противоречии с каким бы то ни было фактом. Сказать, что нечто никогда не произойдет, не значит установить какой-либо реальный факт, и до тех пор, пока не появятся какие-то наблюдения — будь то внешние наблюдения или воображаемый опыт, — которые могли бы считаться случаем, противоречащим рассматриваемому предложению, оно не будет, как мы понимаем, репрезентировать никакую действительную Вторичность. Но как только такое событие возникнет, предложение устанавливает отношения с единичной репликой, появляющейся в таком случае, и с данным единичным опытом и описывает связь между ними. Аналогичные замечания относятся ко всякому экспликативному предложению. Мы можем быть;уверенными, что предложению «Каждый феникс, восставая из своего пепла, поет "Янки Дудл"» не будут противоречить никакие наблюдения. Если так, оно совершенно истинно. «Каждый четырехсторонний треугольник является темно-синим» неизбежно является истинным, так как невозможно, чтобы ему противоречил какой бы то ни быХ опыт. Однако оба предложения бессмысленны. Равным образом бессмысленно любое экспликативное предложение, являющееся истинным, если оно не рассматривается как предложение относительно символа определенного рода, некоторая рецлика которого действительно появляется. Если допустим, что «Человек есть двуногое » — это экспликативное предложение, оно не имеет никакого значения, если не будет события, в котором можно применить имя «человек». Если будет такое событие, то,относительно этого экзистенциального индивидуального; случая говорится, что к нему может быть применен термин «двуногое». То есть в случае, когда применяется слово двуногое, следствие никогда не будет в противоречии с каким бы то ни было опытом, реальным или воображаемым. Таким образом, предложение каждого вида либо бессмысленно, либо имеет реальную Вторичность в качестве своего объекта. Это факт, который каждый читатель философских произведений должен постоянно иметь в виду, переводя каждое абстрактно выраженное предложение в его точное значение относительно данного индивидуального опыта. Система экзистенциальных графов, которая способна выразить каждое предложение с любой желательной мерой аналитичности, выражает утверждение посредством того, что действительно закрепляет индивидуальную реплику за индивидуальным листом, и такое закрепление есть в точности то, что репрезентирует Интерпретанта предложения, прежде чем данное предложение утверждается.

316. Перейдем теперь к сравнению следствий из абстрактного определения Дицисигнума с фактами относительно предложений. Первое следствие состоит в том, что каждое предложение содержит Субъект и Предикат, причем первый репрезентирует (или сам есть) Индекс Первичного Объекта, или Коррелят репрезентируемого отношения, а второй репрезентирует (или сам есть) Иконический знак Дицисигнума в некоторых отношениях. Прежде чем задаться вопросом, всякое ли предложение состоит из таких частей, посмотрим, являются ли точными предложенные для них описания, когда такие части имеются. Предложение «Каин убивает Авеля» имеет два субъекта: «Каин» и «Авель» и устанавливает отношение к реальным объектам одного в той же мере, что и к реальным объектам другого. Но его можно считать первоначально связанным с Диадой, составленной из Каина в качестве первого члена и Авеля в качестве второго. Эта Пара представляет собой единичный индивидуальный объект, имеющий такое отношение к Каину и Авелю, что его существование заключается в существовании Каина и в существовании Авеля и более ни в чем. Несмотря на то что существование этой Пары зависит, таким образом, от существования Каина и Авеля, она, однако, существует таким же истинным образом, как и они, каждый в отдельности. Диада не является в точности Парой. Диада представляет собой ментальную Диаграмму, состоящую из двух образов (images) двух объектов, один из которых экзистенциально связан с одним членом пары, а другой — с другим; за одним закреплен в качестве репрезентации Символ со значением «Первый», а за другим— Символ со значением «Второй». Таким образом, данная диаграмма, Диада, репрезентирует Индексы Каина и Авеля соответственно, что, таким образом, согласуется с нашими выводами относительно субъекта. Рассмотрим теперь субъект предложения «Каждый человек является сыном двух родителей». Оно предполагает ментальную диаграмму пары, помеченной «Первый» и «Второй», как и раньше (или, вернее, помеченной символами, эквивалентными им в данном специальном назначении), но вместо того, чтобы оба элемента Диаграммы непосредственно рассматривать как Индексы двух существующих индивидуальных объектов, Интерпретанта диаграммы репрезентирует то, что если истолкователь всего предложения мысленным актом действительно закрепит за каким-либо индивидуальным человеком один из элементов диаграммы, то возникнет экзистентное отношение, закрепляющее другой элемент за определенной парой индивидуумов, и если истолкователь всего предложения закрепит один из членов пары специально за этой единицей, то предикат будет истинен относительно данной индивидуальной Диады в порядке ее членов. Разумеется, это не значит, что человек, который понимает диаграмму в достаточной степени, действительно проходит через этот сложный мыслительный процесс; здесь имеется в виду лишь то, что этот процесс, по существу, необходим для полного и точного понимания предложения. Помочь увидеть, что это так, может граф предложения. Здесь, как и раньше, Субъект репрезентирует индивидуальную Диаду (Символом которой является предложение) как репрезентируемую Индексом. Если предложение имеет абстрактный субъект, как, например «Краснота» или «Справедливость», оно может либо трактоваться в духе схоластов как экспонибилия, то есть как предложение, реальное строение которого скрыто за грамматическим тропом, либо, если это не дает правильной интерпретации, предложение говорит об универсуме, который заключает в себе по одной реплике каждого из набора возможных символов, до цекоторой степени неопределенного, но включающего все, что дол-зешо быть учтено. Мы не можем сказать: «Все, что относится к делу» — поскольку никакой набор не может исчерпать всех относящихся к делу символов. В случае условного предложения «Если сегодня ночью будет мороз, ваши розы погибнут» значение состоит в том, что любая реплика предложения «Сегодня ночью будет мороз», которая может быть истинна, сосуществует с истинной репликой предложения «Ваши розы погибнут». Это требует репрезентации Индекса в тсй же мере, в какой ее требует субъект предложения «Всякая роза погибнет».

317. Перейдем теперь к рассмотрению предиката. Довольно ясно, что последнее предложение, или вообще какое-либо подобное ему, передает свое значение, только возбуждая в сознании некоторый образ или, так сказать, сложную фотографию образов, подобную соответствующей ей Первичности. Это, однако, не отвечает прямо на вопрос, который состоит не в том, что происходит по причине нашей ментальной конституции, а в том, как предикат репрезентирует Первичность, которую он сигнифицирует (означивает, signifies). Предикат неизбежно представляет собой Иконический Сумисигнум [Рему] (что не всегда верно относительно субъекта) и как таковой, что будет ясно после полного анализа Сумисигнума, по существу, сигнифицирует то, что он сигнифицирует, путем представления себя в качестве репрезентирующего Иконический знак этого (essentially signifies what it does by representing itself to represent an Icon of it). Без анализа Сумисигнума этот момент должен остаться немного непонятным.

318. Теперь мы подошли к вопросу о том, обладает ли всякое предложение Субъектом и Предикатом. Выше было показано, что это справедливо относительно условного предложения; и легко видеть, что это равным образом справедливо относительно любого Дизъюнктивного предложения. Но обычное Дизъюнктивное Предложение построено таким образом, что трудно предпочесть какой-то один способ его анализа. То есть высказывание «Или А, или В истинно» может равным образом рассматриваться как высказывание «Истинна реплика, которая не является истинной, если не является истинной никакая реплика А и не является истинной никакая реплика В», или как высказывание «Если реплика А не истинна, реплика В истинна», или как высказывание «Если реплика В не истинна, реплика А истинна». Это сводится к одному и тому же точно так же, как «Некоторые X суть Y», «Некоторые Y суть X» и «Нечто представляет собой как X, так и Y» сводятся к одному и тому же. Наиболее идеально полный анализ сводит всю сущность Дицисигнума к Предикату. Копулятивное предложение даже еще более очевидным образом имеет Субъект и Предикат. Оно преди-цирует подлинно Триадическое отношение сосуществования трех сущностей: «Р и Q и R сосуществуют». Ибо сказать, что и А, и В истинны, — это сказать, что существует нечто, что сосуществует как третье с истинными репликами А и В. Некоторые логики были так заметно предубеждены или ограниченны, что приводили латинские предложения fulget «сверкает (молния)» и lucet «светло» как примеры предложений без какого бы то ни было субъекта. Но как можно не видеть, что эти слова не передают вообще никакой информации без отсылки (обычно Индексальной, поскольку Индексом является общее окружение собеседников) к тем условиям, при которых утверждается, что сигнифицированные этими словами Первичности имеют место?

319. Предложение должно иметь актуальный Синтаксис, репрезентируемый как Индекс тех элементов репрезентируемого факта, которые соответствуют Субъекту и Предикату. Это наблюдается во всех предложениях. Со времени Абеляра было обычным делать этот Синтаксис третьей частью предложения под именем Связки. Исторической причиной возникновения этого представления в двенадцатом столетии было, конечно, то, что латинский язык того времени не позволял опускать глагол est, который обычно, хотя и не всегда, опускался в греческом языке и достаточно часто в классической латыни. Во многих языках такого глагола нет. Но ясно, что нельзя избежать потребности в Синтаксисе, рассматривая Связку как третью часть предложения; и проще сказать, что она представляет собой только случайную форму, которую может принимать Синтаксис.

320. Таким образом, было достаточно продемонстрировано, что все предложения соответствуют определению Дицисигнума и следствиям, выведенным из этого определения. Предложение, короче говоря, представляет собой Дицисигнум, который является Символом. Но Индекс также может быть Дицисигнумом. Портрет мужчины с подписанным под ним мужским именем определенно является предложением, хотя его синтаксис — это не синтаксис речи, и хотя портрет сам по себе не только репрезентирует Гипоиконический знак, но и является таковым. Но имя собственное так тесно приближается по своей природе к Индексу, что это могло бы быть достаточным для того, чтобы дать представление об информационном Индексе. Лучшим примером является фотография. Один лишь снимок сам по себе не передает никакой информации. Но то, что он фактически представляет собой срез лучей, проецируемых предметом, который известен и помимо снимка, превращает его в Дицисигнум. Каждый Дицисигнум, как это целиком учитывается системой Экзистенциальных Графов, представляет собой дальнейшее определение уже известного знака того же самого объекта. Возможно, это было недостаточно выявлено в ходе данного анализа. Заметим, что эта связь между данным отпечатком, который является квазипредикатом фотографии, и срезом лучей, который является квазисубъектом, представляет собой Синтаксис Дицисигнума; И, подобно Синтаксису предложения, она представляет собой факт, относящийся к Дицисигнуму, рассматриваемому как Первое, то есть само по себе, независимо от того, что это знак. Каждый информационный знак, таким образом, содержит Факт, являющийся его Синтаксисом. В таком случае совершенно очевидно, что Индексальные Дицисигнумы равным образом соответствуют данному определению и следствиям.

321. Заметим, что это соответствие как для предложений, так и для информационных индексов совершенно не зависит от того, что они утверждаются, или от того, что с ними соглашаются. В анализах, предлагавшихся прежде, по-видимому, предполагалось, что отсутствие утверждения или по крайней мере согласия ведет к неотличимости предложения от составного общего термина — так что «Человек является высоким» в таком случае было бы сведено к «Высокий человек». Поэтому важно выяснить, не может ли определение Дицисигнума, которое, как мы обнаружили, применимо к первому (даже если оно не подвергается «суждению»), быть равным образом применимо и ко второму. Ответ не заставляет себя ждать. Чтобы полностью понять и усвоить символ «высокий человек», никоим образом не требуется понимать его как связанный, или претендующий на связь, с реальным Объектом. Поэтому его Интерпретанта не репрезентирует его как подлинный Индекс; так что определение Дицисигнума к нему не относится. Здесь невозможно полностью вдаваться в рассмотрение того, уделяет ли приведенный анализ достаточное внимание разграничению между предложениями и умозаключениями. Но легко видеть, что предложение специально предназначено для того, чтобы заставить Интерпретанту относиться к своему реальному Объекту, то есть репрезентирует само себя как Индекс, тогда как умозаключение предназначено не для принуждения, а для воздействия посредством общих концептов, то есть репрезентирует свой характер как собственно символический.

322. Вышесказанное представляет самый лучший анализ Дицисигнума, на который способен автор в настоящее время. Какими бы удовлетворительными ни могли показаться его основные пункты, в целом мало правдоподобно, чтобы он обошелся без больших или меньших поправок, хотя он и кажется в достаточной степени близким к истине. Можно сомневаться, относится ли он в полной мере ко всем видам предложений. Данное определение Дицисигнума естественным образом наводит на мысль, что Сумисигнум представляет собой любой Репрезентамен, Интерпретан-та которого репрезентирует его как Иконический знак, и что Умозаключение, или Свадисигнум, представляет собой Репрезентамен, Интерпретанта которого репрезентирует его как Символ. Тщательное рассмотрение дает основания полагать, что все это похоже на правду, но пока не исключает сомнений относительно того, вся ли это правда...

§ 3. Дихотомии предложений

323. Индексальные Дицисигнумы, по-видимому, не имеют существенных разновидностей, но предложения обычно могут быть подразделены посредством первичной дихотомии различными способами. Во-первых, по Модальности или Модусу предложение может быть или de inesse^[5] (выражение, используемое в «Суммулах» Петра Испанского), или модальным. Предложение de inesse рассматривает только существующее положение вещей — то есть существующее в логическом универсуме рассуждение (discourse). Модальное же предложение учитывает целый диапазон возможностей. Соответственно тому, утверждает ли оно нечто как истинное или ложное на всем диапазоне возможностей, оно необходимо или невозможно. Соответственно тому, утверждает ли оно нечто как истинное или ложное в пределах этого диапазона возможностей (не включая и не исключая явным образом существующего положения вещей), оно возможно или случайно (contingent). (Все эти термины заимствованы у Боэция.)

324. Субъект предложения бывает Единичный, Общий или Абстрактный. Он является единичным, если указывает на индивидуальный Объект, известный до этого указания. Он является общим, если описывает, как должен быть выбран заданный объект. Общий субъект бывает (как обычно признается) либо Универсальным, либо Частным (Particular) и Неопределенным. (Последние три термина можно найти у Апулея, современника Нерона. Но автор настоящей работы не принимает во внимание лишенное смысла разграничение между неопределенным и частным.) В литературе можно встретить запутанное учение относительно этих терминов, в частности мнение, что некоторые виды универсальных предложений утверждают существование своих субъектов. Автор, напротив, считает все универсальные предложения сходными в том, что они не содержат подобного утверждения. Таким образом, универсальный субъект — это субъект, указывающий на то, что предложение имеет в виду любой удовлетворяющий общему описанию индивидуальный объект, который есть или мог бы быть в универсуме, не утверждая ничего о существовании какого-либо из таких объектов. Частный субъект — это субъект, который не указывает на то, какой индивидуальный объект имеется в виду, давая только его общее описание, но который содержит явные указания на существование по крайней мере одного такого объекта. Порядок, в котором идут Универсальный и Частный субъекты, существен. Так, в предложении Some woman is adored by whatever Spaniard may exist («Некую женщину обожает любой испанец, который только может существовать»)^[6] первый субъект some woman «некоторая женщина» — Частный, а второй whatever Spaniard may exist «любой испанец, который только может существовать» — универсальный. Но предложение Whatever Spaniard may exist adores some woman («любой испанец, который только может существовать, обожает какую-нибудь женщину») имеет те же самые субъекты в обратном порядке, таким образом, имеет другое значение. Вполне мыслимо, что субъект описывается таким образом, что не является ни Универсальным, ни Частным; как, например, в эксцептивных (исключающих) предложениях («Суммулы») вроде «Все люди, кроме одного, грешники». То же самое можно сказать о всех видах числовых предложений, например «Любое насекомое имеет четное число ног». Но такие субъекты можно рассматривать как Частные Множественные Субъекты. Примером Универсального Множественного Субъекта было бы «Любые два человека, запертые вместе, поссорятся». Множество логически является индивидуальным объектом. Разграничение Универсальных и Частных субъектов содержательно, а не только формально; и оно, по-видимому, имеет (как это считалось и в Средние века) в основном ту же природу, что и разграничение Необходимых и Возможных предложений.

325. Не менее важно разграничение Гипотетических, Категорических и Относительных предложений. По крайней мере последний тип имеет некоторые существенные отличия от других.

326. Разграничение между Утвердительными и Отрицательными предложениями является чисто формальным. Процесс инфинитации (это выражение впервые было употреблено Абеляром, и до сих пор используется во всех западных языках), заключающийся в прибавлении к некоторому термину префикса не-, превращает предложение из отрицательного в утвердительное, или так называемое Инфинитное (Бесконечное), предложение. Различие между отрицательным и бесконечным предложением не больше, чем между латинскими non est и est non, не отличающимися по смыслу. Socrates non est mortalis «Сократ не есть смертен» — обычная ферма; Socrates est non mortalis «Сократ есть не смертен» может быть сказано равным образом. Следует иметь в виду, что занятия логикой иногда привлекали людей весьма незрелого ума, что и в настоящее время еще имеет место.

327. Наконец, каждое предложение или истинно, или ложно. Оно ложно, если из него (без помощи каких-либо ложных предложений) можно правильно вывести любое предложение, которое противоречило бы непосредственным чувственным показаниям, если таковые могут найтись. Предложение истинно, если оно не ложно. Следовательно, полностью бессмысленные предложения, если они вообще могут быть названы предложениями, должны быть отнесены к истинным предлежениям.

§ 4. Прагматическая интерпретация логического субъекта

328. Любой символ, который может быть прямой составляющей (a direct constituent) предложения, называется термином (terminus y Боэция). Когда логики говорят, что категорическое предложение имеет два термина: субъект и предикат, — то, по небрежности выражения или копируя Аристотеля, они наталкиваются на истину. Их обычная доктрина (хотя это часто не формулируется в одном тезисе) состоит в том, что предложение содержит три термина: субъект, предикат и связка (Абеляр). Правильным обозначением для субъекта и предиката будет, в соответствии с их учением, крайние члены (extremes), что является переводом того же греческого слова, что и термин^[7]. В таком учении связка считается единственным глаголом, а все остальные термины — или собственные имена, или общие имена классов (class-name). Автор настоящей работы считает связку неотъемлемой частью имени класса, так как это дает наиболее простое удовлетворительное описание предложения. Оказывается, что в подавляющем большинстве языков нет общих имен класса и прилагательных, которые не мыслились бы как части некоторого глагола (даже когда реально такого глагола нет), и, следовательно, для образования предложений в таких языках не требуется ничего подобного связке. Автор (отнюдь не желая выдавать себя за лингвиста) держал в руках грамматики многих языков в поисках языка, построенного по тому же образцу, по которому, как нас всячески пытаются уверить логики, построено мышление всех людей (причем, если бы даже они таким образом и мыслили, это не имело бы никакого отношения к логике). Ему удалось найти единственный подобный язык — баскский, в котором, кажется, есть всего два или три глагола, а все прочие основные слова понимаются как существительные. В каждом языке должны быть собственные имена; а в собственном имени не содержится никакой глагол. Это, как будто, могло бы навести на мысль, что так обстоит дело с Подлинными нарицательными именами, а также с прилагательными. Но несмотря на возможность такого предположения, люди в подавляющем большинстве случаев представляют себе общие слова как части глаголов. Это, по-видимому, опровергает психологию логиков.

329. Собственное имя, когда с ним встречаются в первый раз, Экзистенциально связано с некоторым восприятием или с иным эквивалентным индивидуальным знанием индивидуального объекта, который этим именем называется. Тогда, и только тогда оно является подлинным Индексом. Когда с ним встречаются следующий раз, оно рассматривается как Иконический знак этого Индекса. Повседневное знакомство с именем делает его Символом, Интерпретанта которого репрезентирует его как Иконический знак Индекса называемого Индивидуального объекта.

330. Если вы заглянете в учебник химии в поисках определения лития, вы, возможно, обнаружите, что это элемент, атомный вес которого очень близок к семи. Но если у автора более логический склад ума, то он сообщит вам, что вам следует искать среди минералов, стекловидных, прозрачных, серых или белых, очень твердых, хрупких и нерастворимых, такой, который придает малиновый оттенок несветящемуся пламени; этот минерал, растертый в порошок вместе с известью или с так называемым крысиным ядом и расплавленный, может быть частично растворен в соляной кислоте; если этот раствор выпарить и осадок с помощью серной кислоты должным образом очистить, то обычными методами он может быть обращен в хлорид; если этот хлорид получить в твердом виде, расплавить и подвергнуть электролизу с помощью полудюжины мощных элементов, то образуется шарик розового, серебристого металла, который будет плавиться на газолиновой горелке; вот это вещество и есть образчик лития. Особенность этого определения — или, скорее, этого предписания, что более полезно, чем определение, — состоит в том, что оно говорит вам, что обозначает слово «литий», предписывая, что вы должны делать, чтобы получить чувственное (perceptual) знакомство с объектом слова. Каждый субъект предложения, если только это не Индекс (подобно окружению собеседников или чему-то в этом окружении, привлекающему внимание, как, например, указующий перст говорящего) или Субиндекс (подобно собственному имени; личному или указательному местоимению), должен быть Предписанием (Precept) или Символом, который не только дает интерпретатору описание того, что должно быть сделано им, или другим, или всеми вместе, чтобы получить Индекс индивидуального объекта (будь то единица или единый набор единиц), относительно которого данное предложение репрезентируется как истинное, но который, кроме того, присваивает некоторое обозначение этому индивидуальному объекту или, если это множество, каждой отдельной единице этого множества. Пока мы не найдем лучшего обозначения, такой термин может быть назван Предписанием. Таким образом, Субъект предложения «Любой испанец, который только может быть, обожает какую-нибудь женщину» может быть лучше всего истолкован следующим образом: «Возьмем любой индивидуальный объект А в универсуме, тогда найдется некоторый индивидуальный объект В в универсуме, такой, что А и В в данном порядке образуют диаду, относительно которой верно следующее», а именно Предикат: «___либо не испанец, либо обожает женщину, которая есть___».

331. Любой термин, который подходит для того, чтобы быть субъектом предложения, может быть назван Онома. Категорематический термин (у Дунса Скота, но, вероятно, еще раньше) — это любой термин, который подходит для того, чтобы быть субъектом или предикатом предложения. Синкатегорематический Термин, или Синкатегорема («Суммулы»),— это Символ, который участвует в образовании Категорематического Термина. Связка, по-видимому, имеет двойственный характер, не будучи ни категорематическим, ни синкатегорематическим...

§ 5. Природа утверждения

332. Рассмотрим теперь, в чем состоит сущность утверждения. Я могу здесь только повторить, хотя в улучшенной форме, те положения спекулятивной грамматики, которые я впервые сформулировал в 1867 г. С тех пор, по мере продвижения моих философских занятий, я был много раз вынужден серьезно усомниться в своей теории и подвергнуть ее строгой и основательной проверке. Каждая проверка, хотя и вела к некоторой более или менее значительной модификации, тем не менее снова реабилитировала в моих глазах то, в чем я был готов усомниться. Я полагаю, что теперь я могу сформулировать мою теорию достаточно удовлетворительным образом. В то же время я воспользуюсь случаем, чтобы признать и объяснить погрешности предыдущих формулировок.

333. В анализе утверждения нам придется использовать рассуждения двоякого рода. С одной стороны, мы можем непосредственно наблюдать то, что нам хорошо известно относительно утверждений из опыта и кажется от них неотделимым. Профессор Шредер (Schröder) называет это риторической очевидностью; и это обозначение удачно, так как рассматриваемая аргументация имеет характерные черты выводов, которые древние логики называли риторическими. Этот термин гармонирует, кроме того, с термином спекулятивная риторика, употребляемым мною в качестве названия самой высокой и самой живой отрасли логики. Лично мне это обозначение, может быть, дает такого же рода удовлетворение, какое обнаруживали многие научные школы, заимствуя наименования, изобретенные их противниками в качестве уничижительных. Ибо, хотя профессор Шредер не может не признать значение и необходимость данной аргументации, чувствуется, что к его общей положительной оценке примешивается легкий оттенок неодобрения по поводу ее неоспоримого формального несовершенства. Для меня именно это несовершенство является показателем того, что рассуждение исходит как раз из тех источников наблюдения, откуда следует черпать все справедливые рассуждения; и я много раз отмечал, что в истории философии аргументация, которая была в известной мере темной и формально несовершенной, часто доходила до наибольших глубин. Другой вид рассуждений, применяемый мною при анализе утверждений, — это выведение того, какими должны быть составные части утверждения, из принимаемой мною теории, согласно которой истина состоит в окончательном убеждении — принуждении (compulsion) исследующего разума. Это выводится систематическим образом, но это только часть метода, ибо после того как заключения, или квазипредсказания, выведены дедуктивным путем из теории, необходимо обратиться к свидетельствам риторической очевидности и посмотреть, подтверждаются ли сделанные выводы опытом. Если мы обнаружим, что подтверждаются, то не только получим доказательства того, что анализ утверждения является всесторонним, но более вероятной сделается и теория истины.

334. В каждом утверждении мы можем различить говорящего и слушающего. Правда, существование последнего может быть проблематическим, как, например, в том случае, когда при кораблекрушении описание аварии запечатывают в бутылку и бросают в воду. Проблематический «слушающий» может объединяться с «говорящим» в одном и том же лице, как происходит, например, когда мы пытаемся точно зарегистрировать в своем уме суждение, чтобы вспомнить его позднее. Если бывает какой-либо акт суждения, независимый от какой бы то ни было регистрации, и если он имеет какой-либо логический смысл (что спорно), мы можем сказать, что в этом случае слушающий становится тождественным с говорящим.

335. Утверждение состоит в предоставлении слушающему со стороны говорящего свидетельств в том, что говорящий полагает нечто, то есть находит некоторое представление о некоторых обстоятельствах неотразимо убедительным (принудительным). Поэтому в каждом утверждении должно быть три части: знак того, что имеет место принуждение к представлению, знак самого принудительно возникающего представления и знак, свидетельствующий о принуждающем характере воздействия, которое испытывает говорящий постольку, поскольку он отождествляет себя с научным познанием.

336. Поскольку убеждение-принуждение бывает по самой своей природе hic et nunc^[8], то обстоятельства такого принуждения могут репрезентироваться для слушающего только принуждением его к принятию опыта относительно этих самых обстоятельств. Следовательно, необходимо, чтобы был тип знака, который будет динамически воздействовать на внимание слушающего и направлять его на определенный объект или событие. Такой знак я называю Индексом. Правда, вместо простого знака этого типа может выступать предписание, описывающее, как должен действовать слушающий, чтобы приобрести опыт с обстоятельствами, к которым относится утверждение. Но так как это предписание говорит ему, как он должен действовать, и так как действовать и подвергаться действию это одно и то же и, таким образом, действие бывает также hic et nunc, то предписание само должно использовать Индекс или Индексы. То, на что индекс направляет внимание, можно назвать субъектом утверждения...

337. Никаким описанием нельзя отличить реальный мир от воображаемого мира. Часто спорили о том, был ли Гамлет сумасшедшим или нет. Это иллюстрирует необходимость указывать, что имеется в виду реальный мир, если он имеется в виду на самом деле. Однако реальность целиком динамична, а не квалитативна. Она состоит в принудительной силе. Только динамический знак может отличить ее от вымысла (fiction). Правда, никакой язык (насколько мне известно) не имеет особой формы речи, которая бы показывала, что речь идет о реальном мире. Но в этом и нет необходимости, так как интонация и мимика достаточны, чтобы показать, что говорящий говорит серьезно. Соответствующие интонация и мимика динамически воздействуют на слушающего и направляют его внимание на действительность. Поэтому они представляют собой индексы реального мира. Таким образом, не остается никакого класса утверждений, которые не содержат индексов, если только речь идет не о логическом анализе и предложениях тождества. Но логический анализ будет неправильно понят, а предложения тождества сочтены бессмысленными, если не понимать их как относящиеся к миру терминов или понятий; а этот мир, как фиктивный мир, требует индекса, чтобы его можно было отличить. Поэтому остается фактом, как это было провозглашено теорией, что частью каждого утверждения должен быть по крайней мере один индекс.

338. Обстоятельства или объекты, обозначаемые посредством индексов, я называю субъектами утверждения. Но они не будут совпадать с объектами, обозначаемыми посредством грамматических подлежащих. Логики всегда подчинялись обычаю рассматривать предложения только (или главным образом) после того, как они выражены в определенных стандартных, или канонических, формах. Рассматривать их точно в том виде, как они выражены в том или ином языке (как это делают Гоппе [Hoppе] и некоторые другие), — значит превращать логику в филологическую, а не философскую дисциплину. Однако на выбор канонических форм оказала влияние структура ограниченного класса языков, что, я полагаю, свело философию с правильного пути. То, что называют подлежащим, — это существительное в именительном падеже, хотя, даже в нашей относительно небольшой семье индоевропейских языков, можно найти несколько таких, в которых существительное ставится в одном из косвенных падежей в тех случаях, когда в латинском, греческом и в современных европейских языках оно стоит в именительном падеже. Таковы ирландский и гаэльский. Кроме того, в роли индекса не всегда выступает имя существительное. Индекс может быть, как мы видели, простым взглядом или жестом. К тому же он может быть так замаскирован, что нельзя будет с уверенностью сказать, является ли он вообще индексом. И здесь нам едва ли поможет, если мы обратимся к значению утверждения; потому что в таких случаях трудно сказать точно, какое значение имеет данное утверждение. Так, в утверждении «Все люди смертны» мы можем сказать, что субъектом является «каждый человек», или можем сказать, что субъект— это «множество людей», или что «каждый человек» и «некоторый из смертных» — два субъекта, или что субъект — это «всё» (а предикат — «или не человек, или смертен»), или что «все» и «человечество» и «смертность» — это три субъекта, и еще есть сотня других возможностей. Но если желательно, чтобы была принята одна каноническая форма, то самым лучшим правилом было бы употреблять отдельный индекс для всего, что неразличимо с логической точки зрения. То есть в данном случае считать индексом «все», «человечество» и «смертность».

339. Каждый субъект, когда индекс указывает на него непосредственно, как в словах «человечество» и «смертность», является единичным. В противном случае предписание, которое можно назвать квантором субъекта, предписывает, каким образом субъект должен быть выбран из множества, называемого его универсумом. В логике вероятностей кванторы — такие, как «девять из десяти» и т. п., — относятся к опытным данным за достаточно «длительные отрезки времени». Но в логике необходимости не учитывается опыт такого рода и требуются только два квантора: квантор общности (the universal quantifier), который разрешает выбрать из универсума любой объект, безразлично какой, и квантор существования (the particular quantifier), который предписывает, что должен быть выбран подходящий объект. Когда есть несколько квантифицируемых субъектов и кванторы различны, то существен порядок, в котором они выбраны. Именно свойства квантора того субъекта, который выбран последним, распространяются на все предложение. (В прежних формулировках этот последний момент был для меня не ясен.) Хотя никакие другие кванторы, помимо этих двух, не являются необходимыми, можно достичь много большего, нежели просто удобной и краткой записи, используя также два других «гемилогических» («полулогических», hemilogical) квантора, из которых один позволяет выбрать из универсума любой объект, кроме одного, а другой ограничивает свободу выбора одним или другим из подходящих двух. Прежде всегда предполагалось, что универсум логического субъекта представляет собой дискретное множество, так что субъектом является индивидуальный объект или обстоятельство. Но в действительности универсум может быть континуумом, так что не существует никакой части его, относительно которой все было бы непременно или целиком истинно, или целиком ложно. Например, невозможно найти такую часть поверхности, которая была бы целиком одного цвета. Даже точка на этой поверхности может одновременно принадлежать трем или более частям, окрашенным в разные цвета. Но логика непрерывных универсумов ожидает исследования..

340. В 1867 г. я определял символ как любой общий репрезентамен, и это было верно. Но сразу после этого я пошел по традиционному пути, разделив символы на термины, предложения и умозаключения, имея в виду, что термины не содержат никакого ассерторического элемента, и это было ошибкой, хотя это деление само по себе не столько неправильно, сколько несущественно. Впоследствии, обратив внимание на то, что я отнес естественные симптомы как к классу индексов, так и к классу символов, я ограничил символы конвенциональными знаками, что было еще одной ошибкой. Я думаю, что моя статья 1867 г. была — с логической точки зрения — наименее неудовлетворительной из всего, что мне удалось написать; и долго потом большая часть модификаций, которые я пытался внести, только уводили меня еще дальше по неправильному пути.

341. Поскольку каждый символ включает утверждение или зачаточное утверждение, он является общим (general) в том смысле, в каком мы говорим об общем знаке. Это значит, что предикат представляет собой общий знак. Даже когда мы говорим: «Боз был Чарльз Диккенс», — мы подразумеваем: «Боз был тем же, что и Чарльз Диккенс», а тождество есть общее, а именно гемилогическое, отношение. Ибо предикат имеет идеальный характер, и в качестве такового не может быть простой «этостью» (hecceity)^[9]. В действительности в предложении «Боз есть Чарльз Диккенс» Субъекты — это «Боз» и «Чарльз Диккенс», а предикат — «тождествен с». Далее, каждый общий знак, т. е. «термин», включает по крайней мере зачаточное утверждение. Ибо чем мы полагаем «термин» или «имя класса»? Это есть нечто, что означивает (сигнифицирует), или, используя вызывающую возражения терминологию Дж. С. Милля «коннотирует», определенные свойства и тем самым обозначает (денотирует) все, что обладает этими свойствами. Иначе говоря, «термин» направляет наше внимание на представление, или мысленное построение, или диаграмму чего-то, что обладает этими свойствами, и представление об обладании этими свойствами сохраняется в сознании. Что это означает, как не то, что слушающий говорит сам себе: «То, что находится здесь (предмет внимания), обладает такими-то и такими-то свойствами»? Это может быть не вполне предложением или полностью утверждением, так как слушающий не говорит сам себе, что представляет собой находящееся «здесь», потому что объект внимания в этом случае есть не более чем произведение мысли. Это по крайней мере не утверждение о реальном мире. Но тем не менее тут содержится ассерторический элемент, мысленная связка. Когда слушающий слышит слово «свет», он начинает создавать в уме соответствующий образ и проходит через тот же мыслительный процесс, который приписывается Элохиму в первой главе Бытия: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош», — то есть, что свет был, действительно, именно тем, что предполагалось создать. Это сводится к тому, чтобы сказать: «Это свет!». Пока не осуществлен этот процесс, название не возбуждает в сознании слушающего никакого значения. Но я возражаю против триады: термин, предложение, вывод, если ее считать важнейшей в логике. Ведь общие имена (нарицательные существительные или их эквиваленты), которые подразумеваются под терминами, — это не более чем случайные грамматические формы, которые по стечению обстоятельств выдвинулись иа главные роли в наиболее знакомых нам языках, но которые едва ли существуют или по крайней мере играют далеко не такую значительную роль в огромном большинстве языков и, в сущности, должны были бы игнорироваться спекулятивной грамматикой. Действительно, абсурдно возводить эту ненужную часть речи в ранг логической формы и оставлять непредставленными необходимые предлоги только потому, что в индоевропейских языках последним часто соответствуют окончания.

342. В то же время следует признать, что предложение «Пусть l будет свет», или, что то же самое, «l есть свет», где l никаким иным образом не определяется, представляет собой только утверждение относительно непостоянной идеи, значительно менее развитое, нежели предложение «Гамлет был сумасшедшим», которое связывается с великим произведением, более прочным, чем бронза. Устраним из любого предложения его квантифицирующие знаки, и останется именно такое неразвитое выражение. Удалим квантор из предложения «Все люди смертны», или, что то же самое, «Любое нечто или не является человеком, или является смертным», и получим «X или не человек, или смертен». Удалим квантор из предложения «Все^[10] имеет какую-то причину», или, что то же самое, «Пусть А — что угодно; тогда существует нечто, В, такое, что В является причиной А», и получится «В является причиной А». Такие рудиментарные утверждения — утверждения по форме, но лишенные субстанции, — в точности выражают значение логических терминов. В этом смысле мы можем сказать, что в каждом предложении столько терминов, сколько в нем квантифицируемых субъектов. Иной характер имеют единичные субъекты. Каждый термин является единичным, но неопределенным. В соответствии с характером своего предиката он может быть утвердительным или отрицательным.

343. Связка отличается от субъектов и предиката тем, что она чисто формальна и не имеет никакого специального содержания или сложности. Несомненно, это потому, что мы предпочитаем провести границы между различными частями предложения таким образом, чтобы для связки не осталось никакого содержания; но ведь есть веские доводы для того, чтобы провести эти границы именно так.

§ 6. Рудиментарные предложения и умозаключения

344. Закончив, таким образом, анализ утверждения, я приступаю теперь к тому, чтобы кратко продемонстрировать, что почти в том же смысле, в каком термин представляет собой зачаточное предложение, предложение в свою очередь есть зачаточное умозаключение. Термин — это предложение с субъектами, лишенными принудительной силы. Лишите предложения из некоторого умозаключения их ассертивности, и результатом будет утверждение. Так, умозаключение:

Енох был человек,

Енох был смертен,

становится, если мы перестанем утверждать эти предложения, утверждением:

Если Енох был человек, то Енох был смертен.

Таким образом, верно по крайней мере обратное; и каждое таким образом «выпотрошенное» умозаключение является предложением/

345. Но теперь являются немецкие логики почти в полном своем составе, и среди них профессор Шредер, и провозглашают, что гипотетические предложения и категорические предложения существенно отличаются друг от друга. Под гипотетическим предложением подразумевается — в соответствии с той точной традиционной терминологией, которую логика имела счастье унаследовать, — любое предложение, составленное из предложений. Де Морган столь обстоятельно исследовал логические комбинации, что знакомство с его работой дает нам возможность сразу утверждать, что есть шесть разновидностей простых гипотетических предложений, выстраивающихся по двум родам; а объяснения К. Лэдд-Франклин и ее мужа показывают, что сложные гипотетические предложения, имеющие два члена, исчисляются десятками тысяч. Простые разновидности суть следующие:

Род I. Отрицательные простые гипотетические предложения (не утверждающие и не отрицающие ни один из членов гипотетического предложения).

Разновидность 1. Условные предложения. Если гремит гром, идет дождь.

Разновидность 2. Дизъюнктивные предложения. Или гремит гром, или идет дождь.

Разновидность 3. Предложения несовместности (Репугнанциальные). Гром и дождь не могут быть одновременно.

Род II. Утвердительные простые гипотетические предложения (или утверждающие, или отрицающие каждый из членов гипотетического предложения).

Разновидность 1. Предложения независимости (Индепенденциальные). Гремит гром, но не идет дождь.

Разновидность 2. Конъюнктивные предложения. И гремит гром, и идет дождь.

Разновидность 3. Терциалъные предложения. Нет ни грома, ни дождя.

346. Большинство этих простых разновидностей выделялись в качестве гипотетических средневековыми логиками. Но Кант, который пришел к убеждению, что должно быть по три класса предложений, по каждому логическому принципу деления, выделил категорические предложения в один класс, и отнес первые две разновидности отрицательного рода простых гипотетических предложений к двум своим другим классам. Но он назвал условные предложения гипотетическими предложениями, ограничив этот термин таким образом, как его, собственно, уже ограничивали некоторые логики. Арсенал Канта был недостаточным для того, чтобы составить таблицу «Функций суждений». Даже Ламберту, величайшему формальному логику, не удалось справиться с этой задачей; этого не могли сделать даже Кант и Ламберт вместе, объединившись в один могучий интеллект. Кант даже не уделил этой задаче времени, достаточного для того, чтобы получить представление о ее важности. Но последующие немецкие логики, блуждающие без какого-либо точного метода по всем периодам и занимающиеся всеми вопросами, слишком уважающие общепринятые предрассудки, академичные и пристрастные в своих мнениях, приняли триаду категорических, гипотетических и дизъюнктивных предложений — частично потому, что она казалась удобной с метафизической стороны, а частично потому, что у них не было никакого метода, который бы мог настоятельно потребовать отказа от какого-либо взгляда, официально ими проповедовавшегося. Но профессор Шредер, будучи точным логиком, все же не мог принять эту триаду. Тем не менее он считает категорические предложения по существу отличными от всех гипотетических предложений в широком смысле слова. Вышеприведенный анализ термина, поскольку он рассматривает термин как предложение, рассматривает категорические предложения как сложные, или гипотетические, предложения. Но мы не можем пройти мимо обдуманного мнения такого мыслителя, как Шредер, без более подробного рассмотрения...

347. Квантифицируемый субъект гипотетического предложения представляет собой возможность, пли возможный случай, или возможное положение вещей. В самом простом смысле то, что является возможным, представляет собой гипотезу, относительно ложности которой на некотором данном уровне осведомленности нельзя с достоверностью судить. Предполагаемым уровнем осведомленности может быть действительный уровень знаний говорящего, либо большее или меньшее количество информации. Таким образом возникают разные виды возможности. Все эти разновидности возможности являются игнорантными^[11], или отрицательными. Положительная возможность возникает тогда, когда наше знание таково, как оно репрезентируется дизъюнктивным предложением: или А, или В, или С, или D и т. д. истинно. А, В, С, D и т. д. являются в таком случае положительно возможными случаями. Так, при игре в триктрак имеется двадцать один возможный исход метания кости на каждую игру. Совокупность положительно возможных случаев представляет собой диапазон или универсум возможности. Высказывающий гипотетическое предложение не обязательно обладает положительным дизъюнктивным знанием; но, во всяком случае, он может произвести логическую дизъюнкцию, которая необходимо будет истинна. Квантифицируемый субъект может быть или универсальным (общим) или специфическим (частным). Частноотрицательные и общеутвердительные простые гипотетические предложения будут иметь другой и более простой характер, нежели простые гипотетические предложения, являющиеся общеотрицательными и частноутвердительными. Это показывает следующая таблица.

Частноотрицательные гипотетические предложения

Условные. Не может греметь гром, или может идти дождь. Дизъюнктивные. Может греметь гром, или может идти дождь. Репугнанциальные. Не должен греметь гром, или не должен идти дождь.

Общеутвердительные гипотетические предложения

Индепенденциальные предложения. Должен греметь гром и не может идти дождь.

Конъюнктивные предложения. Должен греметь гром и должен идти дождь.

Терциальные предложения. Не может греметь гром и не может идти дождь.

Общеотрицательные гипотетические предложения

Условные предложения. Во всяком возможном случае, в котором должен был бы греметь гром, шел бы дождь.

Дизъюнктивные предложения. Во всяком возможном случае ил