"Speak softly love"

1

 

Выпускник института Гнесиных скрипач Игорь Павлов отправился в подземный переход около метро Александровский сад играть на скрипке.

Вопреки тому, что принято исполнять в таких местах, он не собирался играть там ни песни Джо Дассена, ни полонез Огинского, ни тем более "Speak softly love", которую от души ненавидел.

Как передать бешенство, которое испытывает классический музыкант, когда слушает "Speak softly love"? Это то же, что заставить Караваджо или Боттичелли рисовать Микки-Мауса. Это Шекспир, читающий газету "Московский Комсомолец". В конце концов, это примерно то же, что поэт, верящий в любовь, пишущий о любви, думающий о любви, к которому на улице пристает вульгарная вокзальная проститутка. Последнее сравнение грубо, но оно передает сходное отвращение так, что становится понятно.

Какая трагедия привела Игоря в подземный переход, ведь он не мыслил игру в нем иначе как горький труд, как рабство? Деньги. Это крест, от которого никуда не деться. Материя и дух всегда вместе. Они отравляют друг друга и в искусстве, и в любви, и в жизни. Можно сколько угодно рассуждать, но когда ребенок просит есть, ты идешь и добываешь деньги любым способом, даже если тебе придется продать за них свою душу. (Другими словами, есть много способов и хуже того, что выбрал Игорь: например, красть. Подземный переход - это первое, что приходит в голову любому музыканту.)

Женился Игорь несколько поспешно, в 20 лет. Если даже это и была ошибка, отказываться от ответственности он не собирался.

У его жены были весьма благополучные родители. У нее был отец полковник. Они бы, может быть, и дали денег, но взял бы их он только через собственный труп. Потому что трудно выдумать худшее унижение, чем одолжаться у тестя или у тещи. Играть в переходе - это хотя бы зарабатывать своим трудом. А ему уже и так казалось, что жена, воспитанная в достатке, вот-вот уйдет. И когда-нибудь он вернется в квартиру, где у него больше нет семьи.

Странно: вообще-то, может быть, это было бы даже лучше (в некоторых смыслах, например, в смысле искусства), но если бы это произошло, для него это было бы страшным ударом. Жена может слегка мешать, когда речь идет о выборе между земным и божественным. Но когда жена уходит - это совсем другое. Это - оценка мужчине. Главным образом поэтому Игорь и держал сейчас в руке скрипку.

 

Деньги и искусство несоизмеримы.

...Однажды, когда Игорь был маленький, отец купил ему в подарок микроскоп (как сейчас понимал Игорь, вполне детский). В этом микроскопе ему открылся удивительный мир. Они с отцом капали капельку воды на стекло, а под микроскопом в бесконечном море плавали неведомые существа. У существ были прозрачные тела, какие-то усики. Некоторые из них носились как пули. Вокруг были какие-то заросли, джунгли, фантастические ландшафты. (А стоило оторваться глазом от окуляра, как снова была капелька воды, в ней никого не было.) Но вот как-то раз Игорь подсовывал что-то под объектив, не отрываясь взглядом от микроскопа. Он хотел посмотреть, как выглядит под микроскопом то ли какая-то травинка, то ли какой-то лепесток. Но совершенно случайно он увидел, как выглядит его палец.

Это было настолько неожиданно, это показалось ему настолько ужасно, что у него ёкнуло сердце, его словно ударило током. Он так испугался, что отшатнулся. Этот палец был огромен, как неживой. Он был словно неодушевленный исполин, словно ожившая злобная гора или даже континент, словно неумолимый символ угрозы. Он был тошнотворно розовый, он был покрыт какими-то отвратительными чешуями, он совершал непредсказуемые молниеносные рывки (под микроскопом даже мелкое движение становится быстрым). Он был ужасен! Он был ужаснее всего, что можно вообразить! Все под микроскопом было нежное, тонкое, прозрачное. Оно было прекрасно, оно было соответственно само себе. Палец был пришельцем из другого мира. В тот день Игорь пережил одно из самых сильных потрясений детства. Больше он вообще не смотрел в микроскоп.

Именно это сравнение он предложил бы, если бы объяснял, как относятся деньги к искусству. Они несоизмеримы.

 

Вместе с Игорем на курсе учился значительно более посредственный студент, впрочем, добросовестный, который не получал первых призов, и даже среди друзей, кажется, почти ничего не играл. Сейчас же он в подземных переходах нашел себя. Он был из тех людей, которые могут играть в лучшем случае 20 раз подряд полонез Огинского, в худшем - 20 раз подряд "Speak softly love", а в еще более худшем - 20 раз их по очереди. Самое отвратительное - смеши­вать несовместимое. Хуже этого уже ничего нет. (А ведь у него, кажется, не было детей. Судьба благосклонна к тем, кто не выбирает дорогу гения.)

Про этого человека Игорь вспомнил потому, что столкнулся с ним однажды, когда пришел в подземный переход около Александровского сада. Как раз и звучала "Speak softly love". Скрипку было слышно гораздо лучше, чем видно исполнителя, но Игорь теперь уже не мог просто так пройти мимо, когда это была и его судьба. Он посмотрел издалека и узнал бывшего однокурсника. Это был хрупкий черноволосый мальчик маленького роста, в очках, как это свойственно людям старательным, который с готовностью улыбался каждому, кто бы с ним ни заговаривал. Звали его Карик, фамилии Игорь не помнил. Он был из общительных, по крайней мере, у него были какие-то друзья. Он бы, конечно, улыбнулся и Игорю, даже рассказал бы ему все, что могло быть интересно, но в тот раз Игорь к нему не подошел.

Таким людям Игорь желал всего хорошего. Искусству не повредишь, даже если захочешь. Желать повредить искусству может только безумец (таким примером служат любители тяжелого металла), но это все равно что бросать камни в океан. Хуже пошлость. Но и она вредит не искусству, а только душам. Искусство взирает на нее совершенно отстраненно.

Вероятно, эта отделенность искусства от деятелей, его независимое существование - было главное открытие, которое сделал Игорь, дожив до 26 лет. Теперь он относился к пошлости спокойнее, не кидался изводить ее, когда видел. Он проходил мимо, только старался пройти побыстрее. А уж с тех пор как он сам вышел со скрипкой в подземный переход, ему пришлось стать куда более растерянным и менее высокомерным. Он был не Дон-Кихот скрипки и, конечно, не стал бы играть в подземном переходе произведения, которые исполнял в оркестре. Но он, конечно, никогда бы не смог сыграть что-нибудь наподобие "Speak softly love". (На нее похожи были, например, такие вещи, как "Шербурские зонтики" или "Мельницы моего сердца". А как убивало Игоря повторение одного и того же! Это совершенно немыслимо в концерте. Полонез Огинского, возможно, был когда-то неплохой вещью, но времена, когда Игорь слушал его с удовольствием, прошли много лет назад. Теперь он уже не мог этого понять. Теперь это была вещь подземных переходов.)

 

Некоторое время он бродил вокруг метро, оттягивая время.

Боже, где мои обычные мысли, которые приходили мне в голову, когда все было хорошо! - с горечью думал он. Мимо него шли люди. Он боялся их. Ему казалось, он все равно что проститутка на вокзале, он все равно что при всех раздевается, и еще что он сейчас будет им всем мешать. Потому что им ведь не нужна музыка. В лучшем случае мимо пройдет какой-нибудь любитель и пожалеет его (и его скрипку). Ведь Игорь и представить себе не мог, что музыка может служить развлечением.

 

Талант - наказание (впрочем, он, конечно, еще больше счастье). Как крылья Икара, талант тянет к солнцу на верную смерть. Если Икар взлетает достаточно высоко, он умирает от ожогов. Солнце расплавляет его мозг раньше, чем крылья. Если он не может остановиться, то сходит с ума. Если же Икар не взлетает достаточно высоко, то он имеет возможность приземлиться невредимым, но всю жизнь потом мучается от тоски по солнцу. В сущности, те гении, что не умерли - это те, что приземлились. Они - те, что предали искусство.

С некоторых пор Игорь понял, что и он принадлежит к ним, испытал очень горькую тоску, но судить их, как судил раньше, перестал.

 

Душа обывателя, погруженная в суету, хочет лишь потребления. Душевное потребление может быть жадным, как у тех, кто бесконечно гонится за удовольствием и желает развлечения, так и спокойным, как у людей, находящихся выше суеты, но живущих преимущественно духовно, например, философов. Искусство непримиримо и к тем, и к другим (вторые, однако, лучше от него защищаются). Искусство находится в вечной войне с покоем и ленью.

Искусство - это подвиг. Великий творец подобен герою и отдает искусству столько же душевного огня, сколько Наполеон отдал войне. Для  творчества нужны некоторые способности, но они есть у многих людей. То, что отличает гения от других - это героизм.

Исполнитель воздействует на души слушателей тогда, когда его горящая в огне душа сильнее каждой души, к которой она обращается. Душа исполнителя не имеет права даже задумываться о потреблении. Для нее не существует никакой выгоды и даже мыслей о себе самой. И та, что находится в состоянии творчества для себя самой - ничто. Побеждает только та, что сгорает, что убивает себя.

Но это сравнительно легко на концерте, где люди осознанно пришли внимать искусству и где они знают, что их ждет. Там каждая душа с открытыми глазами и протянутой рукой ожидает воздействия искусства. Настоящий исполнитель на концерте всегда один на один со слушателем, даже когда слушателей много. Его душа может быть сильнее души каждого из них. Но в подземном переходе? В нем люди торопятся мимо, и едва ли есть шанс остановить хотя бы каждого сотого из них. Все их души повернуты в другую сторону. Они держатся друг за друга, и они все вместе, поэтому исполнителю нужно быть сильнее их всех одновременно, то есть выйти одному против толпы.

Но он обязан это делать, потому что если он будет просто наигрывать на скрипке, напевать или пританцовывать, то есть не тратить огня души, то он встанет на их сторону против собственного искусства, а оно ему этого никогда не простит.

Игорь бы даже за большие деньги не согласился совсем предать искусство. Это - не пустые слова. Одно дело - выбирать компромиссную дорогу между Икаром взлетающим и Икаром садящимся. Совсем другое - вообще отказаться от мечты о взлете. Искусство было всем стремлением Игоря, всем его счастьем. Игоря судили призраки гениев, которые когда-то служили искусству самоотверженнее, чем он. Он бы не вынес их презрения. Его судило само искусство. Оно давало ему знать, когда и насколько Игорю удалось к нему приблизиться.

****************

 

Сегодня в переходе опять был Карик. Тот, ранняя пташка, отыграл с утра и уже уходил. Деньги он бережно заворачивал в пакет, так их было много (впрочем, это была почти все мелочь). Игорь не хотел бы так любовно обращаться с деньгами. "А может быть, это и мое будущее, а может быть, и скорое,"- хмуро подумал он.

В другом конце перехода торговали пирожными с лотка. Игорь поморщился и купил одно: играть предстояло долго. Он предпочел бы вообще ничего не тратить на себя, вообще все отдать жене. Но не есть нельзя. Это - закон природы.

Было три часа дня.

 

Он подошел к Карику. Когда-то Игорю очень не хотелось ни с кем разговаривать. Но сегодня ему было все равно. Теперь они с Кариком находились в равном положении. Кроме того, Игорь начал к этому положению привыкать (или ему так казалось).

Тот обрадовался и с готовностью пожал протянутую руку. Игорь был высокомерен и раньше с ним за руку не здоровался.

Игорю очень хотелось сказать что-нибудь вроде: "Теперь я докатился до того же, что и ты,"- но он, конечно, удержался.  И поэтому их разговор вышел несколько натянутым. Попросту говоря, им было нечего сказать друг другу. Они обменялись парой неловких и вежливых фраз, опять пожали руки и расстались. Карик пошел в сторону пирожных, а Игорь отошел к стене и стал доставать скрипку.

 

В принципе, даже краткий разговор придал ему энергии. И когда он начинал играть, он почувствовал приближение внутреннего ритма.

И вот в подземном переходе полились звуки классической музыки.

****************

2

 

Карен купил пирожное Донатс за 3600 р. Он был страшный сладкоежка. Сладкое значило для него не меньше, чем для других - спиртное и сигареты. Из тех денег, что он тратил на себя, большую часть он тратил на торты и пирожные, которыми к тому же стремился непременно накормить и всех других, кого мог. Его заветной мечтой был торт Профитроль (о котором он, правда, мог судить исключительно по названию). На него он еще не накопил. Он хотел, но финансы, на которые можно было бы это сделать, были промотаны на пирожные. Если бы он мог зажмурить глаза и проходить мимо кондитерских лотков хотя бы неделю! Но - не мог. Оставалось вздыхать и думать о слабости человеческой природы.

Некоторое время Карен был целиком охвачен одной горячей благодарностью Богу, который сотворил такое дивное чудо, как пирожное Донатс. Доев его, некоторое время он еще пребывал в сладостном блаженстве.

Потом очнулся. Сегодня у него получился свободный день, и он решил поиграть подольше, хотя уже устал. Таким образом, думал он, может быть, сбудется и Профитроль, и тогда, обещал он себе, я больше никогда в жизни не буду ни на что роптать и умру счастливым человеком.

Он отправился в другой подземный переход. Он уже перепробовал много и успел выбрать несколько лучших. Кроме того, что у Александровского сада играть сегодня ему надоело, оттуда его вытеснил Игорь Павлов, а таким людям Карен был не конкурент. Теперь он пешком направился к Китай-городу, где ему тоже обычно хорошо игралось. Пока он шел, в его голове были самые обычные мысли. Он думал о своей жизни.

Конечно, в основном деньги шли совсем не на углеводы. Он был не москвич и снимал здесь жилье. Чтобы было дешевле, они жили вместе с одной девушкой. Ее имя было Анна. Обычно он думал о ней как о сестре, хотя она была ему не родственница. Они познакомились в институте. Так он о ней думал, потому что, хотя они уже несколько лет жили вдвоем, между ними не было никаких отношений. Вряд ли кто-то поверил бы, если бы Карен рассказал! Они жили в одной комнате, спали на стоящих рядом кроватях. Но Анна любила кого-то другого, кто никогда не показывался у них, а у Карена в жизни была всего одна любовь, когда он был на третьем курсе, она не закончилась ничем, и с тех пор никого не было. Анна была ему самым близким человеком, но он не любил ее как женщину. Он как-то очень хорошо умел различать такие вещи (не каждый бы это сумел). И вот их отношения были целомудренными, если не считать того, что Анна, телосложение которой было плотное, временами от души заключала Карена в объятия, чему ему ничего не оставалось делать, как подчиняться. Она превосходила его и силой, и габаритами. Но он ничуть на это не обижался, наоборот, каждый раз ждал, когда она теперь его обнимет.

От природы он был ласков, и была бы его воля, он обнимался бы вообще со всеми подряд. А целовался бы не всегда, но, однако, каждый раз, когда хотел бы сделать кому-нибудь приятное. Потому что ласка - вообще-то хороший способ делать приятное. Это лучше, чем дарить подарки, и уж конечно куда лучше, чем, например, вместе пить водку. Однако это были некие черты утопии, рожденные мечтой, а в реальном мире Карен обнимался только со своей "сестрой" Анной.

Итак, подумав об Анне, он почувствовал возвращение душевной теплоты, которую нарушила встреча с Игорем Павловым.

Он не испытал ничего кроме сострадания, когда увидел, что Игорю тоже приходится зарабатывать деньги таким способом. Ему хотелось сказать Игорю, чтобы тот не делал эту ошибку, не связывался с тем, о чем пожалеет. Игра в переходах был совсем не для него! Но Карен ему этого, конечно, не сказал. Игорю вообще трудно было сказать что-либо.

 

Около Китай-города переход был занят. Там играли на саксофоне. Сначала Карен хотел просто посидеть на скамеечке и подождать, или пойти в церковь (Храм всех святых на Кулишках. У этого храма замечательное название, но внутри Карен еще ни разу не был). Но потом передумал. Светило солнце, и он пошел пешком в сторону Новокузнецкой, подставляя ему лицо. Если ему чего-то и не хватало в Москве после Армении, то это солнечного света.

Тем временем у него созрела мысль сыграть на скрипке песню Барбры Стрейзанд "Woman in love", которая, на его взгляд, была бы уместна, и, пока он шел, он прикидывал, как ее подберет.

...Если бы он рассказал Анне о сегодняшней встрече с Игорем, она наверняка стала бы ему говорить так: "Гении в одной области подобны флюсу, потому что полнота их - односторонняя. Ты же на самом деле не такой. Я знаю, ты был круглым отличником в школе. В скольких вещах ты соображаешь - и в технике, и в компьютерах, и в иностранных языках!" ("Да брось ты," - отмахивался Карен, которому даже в мыслях была свойственна скромность.) "Итак,- заключила бы Анна,- пора завязывать с подземными переходами. Теперь пусть там играют Павловы. А ты займись чем-нибудь еще. Ведь музыка - не единственная твоя возможность. Сколько дорог в жизни!"

Анна исповедовала разнообразие. Сама она занималась всем, чем могла: и рисовала, и писала повести, и преподавала музыку в школе, и пела в каком-то ансамбле, и изучала философию.

Но, по правде говоря, Карен этого не хотел. Он делал вид, что теперешний его заработок - временное явление, но в сущности ему нравилось играть в переходах. Как ни странно, он делал это с любовью и в этом даже чувствовал себя нужным.

 

Была вторая половина дня. Усталые люди возвращались с работы. Мимо Карена шли те, кто ездят на метро, а не на машинах.

"Speak softly love" - не бог знает какая гениальная вещь, но им хотелось услышать именно ее, потому что она подходила к их настроению. Эта музыка ничего не требует, она, наоборот, дает. Она мелодична, она написана для простых людей: для тружеников, для обычных жителей, не для тех, кто равен самому Богу по творческой силе, а господних рабов, как у Пушкина, смиренных и грешных. Карен тоже был один из них. В ней нет присущим гениальным произведениям надменности и даже злобы.

Гениальным произведениям присуща злоба? Не абсурд ли это? Но Игорь Павлов если когда-нибудь чем-нибудь и обижал Карена Казаряна, то не неприветливостью, а именно тем, что его творчество было как-то агрессивно бесполезно. Разве многим людям нужны высокие достижения исполнительского мастерства? Все время казалось, что это могут оценить только или древние великие, которые уже умерли, или далекие потомки, которые еще не родились. Но не сегодняшние люди. Сегодняшние люди живы. Это те, большинство из которых не ждут от искусства, чтобы оно терзало их душу, потому что они достаточно истерзаны жизнью. Те, кому не понять то, что ближе к солнцу, чем к ним. Те, чья жизнь не связана с такой возвышенной деятельностью, как искусство, чья работа состоит, например, в счете денег в бухгалтерии. Карен очень хорошо мог представить себе такую работу (у него была мама бухгалтер) и испытывал к этим людям горячее сострадание. Иногда, когда он думал о них, он жалел их почти до слез. С точки зрения высших материй их жизнь вообще, возможно, бесполезна. Может быть, даже их работа мало кому нужна. Но сама вселенная состоит из этих людей. Они населяют мир своими душами. Без них в мире вообще никого не было бы, он был бы совершенно пуст и одинок!

Обычные, уставшие на работе люди избегают классической музыки. "Speak softly love", наоборот, дает им то, что им нужно. Нельзя презирать маленькое и доброе искусство, которое служит живым, а не мертвым.

Поэтому Карен начал с нее и постарался играть хорошо, чтобы понравилось каждому, кто проходил мимо.