Соната № 3

Когда две вселенные встретились, в обеих них время остановилось. Вспыхнули звезды, которых не было, произошли катаклизмы, осуществились гравитационые взаимодействия. Пока все это происходило, время текло между двумя вселенными. Вселенные летели мимо друг друга, каждая внутри как бы застыв. Они были не властны над тем, что произошло с каждой из них из-за этой их встречи. В общем, несколько изменились привычные орбиты звезд. Однако запасы устойчивости вселенной велики. Когда вселенные разлетелись, каждая из них была почти такой же, как до встречи.

Также, когда они разлетелись, в каждой из них восстановилось свое время. Это означает: снова тронулись по своим орбитам светила, снова вступили в действие внутренние физические законы, на планетах - ожил разум. Встреча вселенных не прошла бесследно, и внутри каждой из них остались следы другой. Внутреннее время вселенных, однако, в целом не претерпело изменения.

Очень редко бывает так, что встречаясь, вселенные не разлетаются. Это происходит, когда гравитационная сила притяжения между ними больше инерции их движения. Это трагическое событие для внутреннего времени вселенных, потому что остановившись, оно уже никогда не может тронуться снова так, как было. В большей части таких случаев между вселенными не происходит перемешивания. Они вращаются вокруг друг друга, как будто обе они - два огромные светила. Тогда, как правило, в обеих устанавливается время одной из них: или той, что была больше, или той, что летела прямее. Вселенная, лишившаяся своего времени, лишается вместе с ним всего, что было в ее мире. Ее звезды светят теперь отраженным светом. Ее разум не мыслит. Ее прямое движение превращается во вращение вокруг другой вселенной. В другой вселенной время остается, но сильно искажается. Оно распределяется на две вселенные, замедляется, теряет уверенность. Иногда оно даже начинает идти назад или скачками. Все же эти вселенные не могут разлететься и бывают принуждены лететь дальше вместе по пустому миру (если только не произойдет встреча с третьей, которая вмешается в их взаимное вращение).

Вселенные ни в каком случае не могут "обменяться" временем и не могут ничего узнать о времени друг друга. Каждая из них может знать только как обстоят дела со временем в ней самой.

Собственно говоря, время загадочная вещь. Поэтому, возможно, на эти вопросы не только никто не знает ответов, но и в принципе ответов не может быть, и сами вопросы бессмысленны. Как бы то ни было, время неотъемлемая принадлежность одинокой вселенной, и в ней оно идет прямо: по крайней мере это известно. Встречи вселенных редко могут привести к чему-нибудь доброму в этом смысле. Если стараться пролетать подальше друг от друга, изменения окажутся наименее разрушительными.

Она на вид была очень невзрачна. У нее было бледное лицо, серо-зеленые глаза, несколько с рыжим, серовато-коричневые жидкие волосы, бледные губы, пятна на щеках, слегка сутулая фигура. На была одета в простую однотонную темную одежду. Могла или нет она в других условиях выглядеть эффектнее - этого сказать было нельзя. Может быть, могла, но не хотела.

Он тоже был совсем не красавец. Как в ней не хватало женской эффектности, так в нем мужской. У него были мелкие черты лица, длинный нос, тонкие губы, глаза тоже зеленоватые, волосы тоже жидкие. Он был худ, болезненного вида. У обоих были тихие голоса. Обоим было на вид 30-35 лет.

Несчастная судьба привела их встретиться и сойтись! Смотря со стороны, было ясно, что с самого начала из этого не могло ничего получиться, хотя бы потому, что они были слишком похожи внешне для страсти (хотя в начале была страсть). Смотря изнутри, было слишком много препятствий: его любовь к свободе, ее нелюбовь к компромиссам, его первая жена, ее религиозность. Кроме того, счастья в жизни вообще не бывает. Нужно быть особо одаренным, обладать особенными силами или особой судьбой, чтобы опровергнуть этот закон. Случается, его опровергают. Но уж конечно не такие обычные люди, как эти двое.

Ясное дело, она плакала. Плакала она тихо, стараясь по возможности не всхлипывать, так как отлично знала, что ему очень надоели ее слезы. Также она уже поняла, что никакими силами нельзя вернуть любовь. Нельзя заставить нуждаться в себе, если в тебе не нуждаются (или только искусственно). Иногда можно отсрочить разрыв, основываясь на жалости или чувстве долга. Но так отсрочивать разрыв значит все вернее убивать любовь, потому что любовь - противоположность жалости и чувству долга. Любят того, кем восхищаются и кто недостижим. Еще можно заставить остаться, убедив в ужасе одиночества, но это тоже не любовь.

Закон любви (допускающий отдельные, но редкие исключения), жесток и формулируется в общем виде так: "Любят того, кто не любит сам; того, кто любит сам, обычно не любят ". В частном виде чаще всего он формулируется так: "Женщина любит мужчину, а он ее нет".

Поскольку опыт любви приобретается примерно начиная с 15-ти лет, к 30-ти годам, после 15-ти лет опыта, все законы любви становятся известными. Как ни странно, при этом всегда остается надежда на чудо (всегда бессмысленная). Эта надежда - пустое отражение в уме той душевной потребности в любви, которую нельзя выключить, которая никуда не может деться. От потребности в любви человека могут избавить только Бог, смерть или шизофрения - все внешние обстоятельства.

Что касается предвидения следствий из причин, оно легко осуществляется только в одном случае: когда только из одной причины вытекает только одно следствие. Тогда предсказать можно однозначно. Вот пример такого однозначного вывода: если солнце встает, значит, начинается день, а если не встает, значит, не начинается. По причине и простоты, и бесполезности таких умозаключений однозначные следствия и причины обычно считаются в уме одним и тем же явлением, в данном случае, утром.

Однако даже у женщины, в сердце которой любовь значит больше, чем что бы то ни было, рано или поздно может угаснуть надежда на чудо. Поскольку выше было показано, что не рассчитывать чудо нормальный разум не может, очевидно, что угасание надежды на чудо не нормально. И поэтому человек, который не надеется на чудо, не живой человек. Возможность чуда не отменяется, но становится неактуальной для жизни, оставаясь где-нибудь в снах (как в снах пребывает мечта летать). Когда надежда на чудо в любви становится так же нереальна, как надежда на чудо полета, значит, наступило отчаяние.

К этому отчаянию ведет долгий путь. Оно никогда не наступает вдруг. Весь этот путь человек проделывает вслед за миражом надежды. Именно звездой надежды этот путь освещается. Но как идя за звездой, можно прийти в какое-то место на земле, но к звезде не придешь, и как идя за миражом, можно только прийти в пустыню, так и идя за надеждой на чудо, можно прийти только к отчаянию. Однако это в любом случае долгий путь, и пока пройдет его, женщина успевает пролить много слез. Поэтому в его конце, там, где отчаяние, уже не происходит ничего особенно нового. В какой-то момент надежда на чудо исчезает. Уже задолго до этого она делалась все слабее, так что когда она исчезает совсем, становится неясно, куда идти, и все. С другой стороны, и сил идти уже не остается. Поэтому на какое-то время исчезает ощущение жизни.

Итак, оставалось только быть безучастным свидетелем наступления неотвратимого конца. По-другому это можно было назвать: оставалось ждать, пока он уйдет.

Поэтому в комнате, где были эти двое, женщина сидела, сгорбившись и смотря в пол, и не чувствовала себя ни живой, ни мертвой, а только остановленной на какое-то время, как магнитофон в положении "пауза". Чтобы что-то окончательное произошло, она ждала, пока он уйдет. Что это будет, она тоже знала. Это уже происходило с ней понемногу все последнее время, когда его не было рядом. То есть она уже почти к этому пришла. Это была смерть надежды на чудо.

Потом, после некоторого периода беспросветной темноты, вероятно, ее ожидало возрождение уже не в любви, а в религии. Для женской души эти две вещи одного рода, и переход от одной к другой совершается практически естественно, чаще всего даже неотвратимо.

Перед уходом мужчина еще спросил ее, что она собирается теперь делать. Она ответила, что, может быть, будет писать стихи. (Не для всех мужчин это характерно, но) именно у данного человека было свойство реагировать на такие вещи преувеличенно по-светски: он тут же закивал и сделал уважительную мину, даже произнес что-то вроде: "О-о." В глубине души за этим было, разумеется, полное равнодушие и в худшем случае даже ирония. Она это ненавидела.

- Почему ты никогда не говоришь то, что думаешь? - спросила она, теперь уже без всякой обиды, чисто из интереса.

- А зачем? Ты ведь знаешь, что я думаю, лучше, чем я сам, - ответил он с иронией.

- Еще я буду плакать и много думать о Боге, - добавила она к сказанному ранее. - Еще, мне кажется, я долго не буду делать просто ничего. Я постараюсь остаться в полной тишине, темноте, пустоте. И я буду ждать Бога. Чтобы он пришел ко мне и позвал меня к себе. Я хочу, чтобы он сам указал мне, что мне теперь делать. Поэтому можно еще ответить на твой вопрос так: не знаю.

Может, он уже ушел бы, но ее слова его задержали. Он постоял у окна, а потом спросил ее:

- А ты реально считаешь, что Бог может к тебе прийти?

Она пожала плечами. Ей не хотелось говорить сейчас об этом, тем более с ним. Да, она думала, Бог может прийти. Но когда говоришь об этом вслух, нарушаются необходимые тишина и пустота.

- Не знаю.

Он повернулся лицом в комнату и серьезно заговорил:

Женщина слушала его с ненавистью, потому что в том, что он говорил, ей чудилась ирония, неверие. Но она не нашла ничего лучше, чем возразить:

Он поморщился. Как любому человеку, ему не нравились упреки. Поэтому он сделал шаг к двери и уже собрался уходить. Впрочем, исходя из логических соображений, он возразил:

- У тебя не было другого выхода. Если бы ты не "думала обо мне, что бы ни делала", ты бы просто потеряла меня гораздо раньше, и все. Ты делала так не потому, что была очень уж альтруистична.

Она пожала плечами. Это было неприятно признавать, но, возможно, это была правда. Женщина устроена так, что не может иначе. Она всегда думает о мужчине, что бы она ни делала. Она делает все для него. Но она делает это для определенного человека, который ей нужен, а, например, не для всех, поэтому это и впрямь не альтруизм.

Уходя, он еще добавил:

- Кому было лучше от того, что ты это так старался понимать! - горько воскликнула она. - Когда ты ничего не делал!

- Вполне возможно, никому, - насмешливо согласился он. - Если бы от моих правильных мыслей тебе не было лучше, а от моих заблуждений было бы, ты бы, конечно, предпочла, чтобы я заблуждался. Надо заметить, что если такой подход определенным образом заострить, он приводит к элементарному обману.

- Мне кажется, твои мнения неправильные ,- прошептала она.

- Ну ради Бога, - равнодушно ответил он и наконец ушел.

Среди ожидающих поездов людей были мужчина и женщина с собакой. До сих пор они были вместе, но по какой-то причине (ссора? обстоятельства?) теперь собирались ехать в противоположные стороны. Женщина с собакой остались на одной платформе, мужчина перешел на другую, туда, где скоро должен был быть поезд.

Пока поезда не было, пес вел себя спокойно. Он только следил за хозяином и несколько раз вопросительно взглянул на женщину. Но когда он увидел, что хозяин собирается уезжать, он разразился громким лаем, сначала вопросительным, потом требовательным, потом испуганным, затем - отчаянным. С каждой секундой в нем прибавлялось ужаса и тоски. Он рвался с поводка, так что женщина с трудом его удерживала. Одновременно он всей страшной силой своего голоса умолял хозяина не уезжать. Он просил какой угодно ценой взять его с собой. Он стремился броситься за ним, чтобы следовать на край света. Он рыдал, как человек, перемежая плач отчаянными душераздирающими воплями. Когда на той стороне поезд тронулся и стала видна пустая платформа, он взвыл.

Женщина не отпускала его с поводка все то время, что не пришел их поезд. Было ясно, что если его отпустить, он не раздумывая кинется за хозяином по рельсам. Никто из тех, кто находился на платформе, не мог ни о чем ни думать, ни говорить: все думали только о лае пса. Когда пришел поезд, хозяйка с трудом втащила его по ступеням в тамбур, а он все время смотрел назад.

Неподалеку от женщины с собакой в вагоне поезда ехали двое горожан-грибников.

Второй кивнул в знак того, что понял мысль. Первый продолжал:

- Согласись, что у мужчин это связано куда меньше, чем у женщин. Ты можешь спать с одной, а любить другую, или вообще никого. Правильно? Но вот женщины считают, что это всегда должен быть один и тот же человек и поддерживают это мнение. Действительно, интересно, зачем это? Обязательная связь этих вещей усложняет жизнь. Взять даже любую женщину: она могла быть спокойно переспать с кем угодно, а потом летела бы любить кого-нибудь другого.

Высказав мысль, первый собеседник увлекся ей сам.

Второй опять кивнул, однако на этот раз с сомнением. Судя по многим признакам, он был женат. Возможно, он подумал о своей жене. Было бы не удивительно, если бы такое ее поведение не привело его в восторг. Он был немногословен и сказал кратко:

- Это могло бы быть не связано, однако у человека это связано - это факт.

Первый стал размышлять молча. Женщина с псом, от которых ушел их хозяин, ехали в другой части вагона. Женщина все это время сохраняла непроницаемое лицо. Пес, по-прежнему на поводке, лег на пол, положил морду на лапы, и по остановившему взгляду его карих глаз было ясно, что ему не нужно больше ничего - ни еды, ни прогулок, ни других собак - ничего до тех пор, пока хозяин не вернется.

Люди в вагоне в основном ехали молча.

Итак, она стояла у окна и смотрела на улицу. Там были люди, ни об одном из которых она ничего не знала. Было достаточно холодно, наверное, поэтому все шли быстро. У всех на лицах было озабоченное и деловое выражение. Каждый из них шел к личной цели. По недовольным лицам можно было подумать, что до этой цели далеко, но все-таки они будут идти, пока не дойдут. По редким довольным - что они уже около цели. Ни по одному лицу нельзя было подумать, что цель достигнута.

Ни в ту и ни в другую сторону, а поперек через улицу переходила очень пожилая женщина. Она шла, опираясь на палку, и скорбно смотрела перед собой. Возможно, она была очень больна и скоро должна была умереть. Может быть, она недавно потеряла кого-то из близких. А может быть, ей просто было тяжело идти и тяжело вообще жить. Это был единственный человек на улице, который не гнался ни за какой личной целью. В ее давно погасших глазах не было даже отсветов прежних стремлений. Там была только скорбь.

Женщина у окна смотрела на старуху, пока та не скрылась. Ей было отвратительно видеть людей, преследовавших цели. Но неужели, думала она, вся жизнь устроена неправильно? Неужели все всё делают не так? Все эти люди были похожи на грузовики, которые движутся напролом и готовы, если им это окажется удобным, раздавить все на своем пути. Они могут притормозить только в том случае, если боятся возмездия, но не чтобы дать дорогу другому. Цели нельзя хотеть ни для кого, кроме себя. Каждый из этих людей хотел чего-то добиться. Они гнались за успехом, за деньгами, за славой, за удовольствиями, за женщинами, за властью. Неужели они настолько глупы, что их ослепляют такие земные цели? Неужели одна она настолько умна, что ей ничего этого не надо? Все это так низменно, так примитивно! Это не может вызвать ничего, кроме отвращения. Не только у нее: у любого философа. Но сами философы? Другие ученые? Наверняка несколько из них шли сейчас по улице, ведь ученых очень много, на вид они ничем не отличаются от остальных. Ведь у них тоже такие же целеустремленные, большей частью мрачные, лица. И они, как обычные люди, тоже преследуют личные цели. Может, они это делают и менее примитивно, но по сути - так же эгоистично. Они привели мир к краю гибели. Конечно, они не знали, что так получится, и нельзя их за это винить. Но они ничуть не подумали раскаяться! Разве она не знала ученых? Ее личная судьба так сложилась, что она прожила среди них почти всю жизнь. Как все, они не думают ни о ком, кроме себя, их приборы и теории - такое же средство обеспечить себя, как у других станки или бизнес. Они так же гонятся за богатством, славой, успехом, властью. Тот, кого она когда-то любила, был ученый. И он сказал: "Ни одного нельзя заставить не ставить превыше всего собственный интерес". Ни ученость, ни мудрость не уменьшают эгоизма. У особо исключительных натур на место женщин и денег становятся другие, предположительно возвышенные цели: наслаждение прекрасным, обогащение информацией, как при чтении книг. Но в конечном итоге все делается для себя, для собственного удовольствия или повышения своей значимости (успеха). В тот момент женщине, которая это думала, даже творцы искусства показались отвратительными. Разве они не преследуют наслаждение? Они ценят все красивое, еще лучше, прекрасное, безразлично, хорошо оно или плохо, добро или зло. Люди ей казались животными. Как еще можно назвать тех, кто преследует личные цели? Это делает любой волк, любой заяц, любой баран. Что такое бизнес, как не жадность, а что такое жадность, как не видоизменившийся пищевой инстинкт? У собаки он владеет желудком, у человека объял весь мозг, так что человек покупает столько, сколько в жизни не смог бы съесть, если бы был собакой. И защищает свое имущество он точно так же, как собака защищает кость. И удовольствие, которое он испытывает, купив новую вещь, если подумать, того же порядка, что удовольствие собаки, получившей кость. Все, все, все вещи - это еда, и не более того! А люди за этим гонятся!

А успехи и достижения наподобие славы, престижа и власти - то же самое, что делают волки, когда грызутся за то, кому быть вожаком. За это же дерутся любые самцы: олени, петухи, коты. Самый сильный самец управляет остальными и обладает большим количеством самок. Это так у животных, и этого же хотят люди. И вот люди идут по улице, каждый преследуя свои цели, и все цели сводятся к животным. Нельзя, конечно, винить человека, что он тоже животное. Ведь живя на земле, нельзя не быть животным, потому что только животные могут жить. Но душа? Ведь она же должна ненавидеть такую жизнь?

Эти мысли мелькали у нее в голове очень быстро - мысль гораздо быстрее подумать, чем записать - и не совсем в первый раз, хотя раньше не было так отчетливо. Она с недоумением спрашивала себя: что, разве никто ничего не понимает?

Потом вспомнила, что еще не так давно она и сама гналась за личным счастьем. Тщетность этого преследования становится очевидна, когда призрака, за которым гнаться, нет. Когда же он появляется, и человека охватывает бессмысленная надежда на счастье или на чудо, человек бросает все и кидается за ним. И она сама недавно так гналась, и это было не в первый, а может быть, и не в последний раз в ее жизни. Ничего в таком духе больше не будет только у той старой женщины с палкой, которая переходила улицу.

Потом она стала думать дальше.

Что неправильно во всеобщей погоне за земными и низменными личными целями? Это еще называется "суета". Что неправильно в суете? Почему картина суеты, как она в тот момент представилась этой женщине, показалась ей такой отвратительной?

К осуждению суеты можно подойти с двух сторон.

Не так давно она насмотрелась на одного из таких людей. Это был далеко не суетливый человек, умный более многих и знающий, что к чему. Он был способен рассуждать отвлеченно и даже призывал каждого совершить в этом внутреннюю коперниковскую революцию. Но он был не способен действовать иначе, чем только исходя из собственных интересов (наиболее вероятно, что именно "был не способен", а, например, не "не хотел". Если бы был способен, может быть, счел нужным это делать. Но был не способен. Люди практически так и созданы). Она уважала его ум и прислушивалась к тому, что он говорил.

Впрочем, она быстро перестала думать о Христе. Сейчас уже трудно думать о нем как о человеке. К тому же, может быть, существовали какие-нибудь маленькие неприметные люди - какие-нибудь женщины-сестры милосердия в госпиталях в какой-нибудь стране, где идет война - которые тоже посвящали всю жизнь не себе, а святому делу. Тогда они тоже святые, о которых никто ничего не знает. А может быть, святых людей совсем нет. Окончательно этот вопрос решить невозможно, потому что нельзя знать всех. Она пожала плечами. Ей действительно хотелось быть святой.

Впереди была еще долгая жизнь, в которой у нее не было цели. И все же теперь ей стал до какой-то степени известен путь.

Когда она отошла от окна, уже темнело. Она, однако, долго не зажигала свет. В темноте было не видно, что она впервые за последнее время слегка улыбнулась. Она поняла, что значит коперниковская революция в душе. Она была захвачена этим пониманием, всецело погружена в обдумывание.

Коперниковская революция - это когда ты служишь не себе, а другим, добру и Богу. Это значит отказаться от своих целей, каковы бы они ни были. Это - делать то, что нужно для добра, это пожертвовать собой, принадлежать тому, что нуждается в тебе. Кому она была нужна? Богу? Тот, кого она любила, сказал ей, что, может быть, Бог нуждается в людях. Ей было приятно, что Бог может нуждаться в ней. Разве послужить Богу не настоящая альтернатива суете? Бог, она верила, не может употребить ее на плохое дело. Бог - сила добра. Иначе зачем бы он заповедовал людям стремиться быть хорошими? Служить Богу может быть только достойным, великим делом. Бог не принадлежит ей. Это она принадлежит Богу. Это же только счастье, что кроме жизни для себя есть еще возможность такого великого выбора, такая альтернатива.

Она улыбалась. Можно считать, она была счастлива.

(Хотя на вид подобные решения благородны, на деле в некотором смысле они выражают значительное очерствение души. Когда к таким решениям приходит женщина, это может показаться выгодным для мужчин, по крайней мере тех из них, которые стремятся потреблять любовь чисто эгоистически. Но для того, кто желает глубоких чувств, лучше не встречать женщину, не верящую в счастье. В сущности, любить может только тот, кто сам нуждается в любви. Если человек переступает через эту потребность, даже идя по самой благородной дороге, больше он никогда не полюбит.)

Но разве протестовать и сражаться за свои права достойно? Разве это не другой тип той же всеобщей борьбы за собственное счастье? Не достойнее ли подумать о других, которые еще более несчастны? Разве, если бы она сама в древнем Риме родилась бы рабовладелицей, она не относилась бы к рабам как к вещам? Разве ей пришло бы в голову подумать о них? Разве она сама и сейчас не относятся без всякой жалости ко многим живым существам - животным, например? Так не о своих ли грехах нужно подумать в первую очередь? Судья каждому человеку один внутри него: совесть, и один свыше него: Бог. Судья господину - не раб, человеку - не животное, мужчине - не женщина. Угнетенные всегда любят воображать, как бы они судили своих угнетателей. Но это совершенно не верно. Судить можно только себя.

Перешагнув через обиду угнетенного, женщина научилась судить себя. Тот человек, которого она любила, говорил с таким презрением о корове, которая дает молоко, а она, вспоминая эти его слова, чувствовала жалость, вину перед этой коровой и стыд.

Что такое домашний скот для человека, царя вселенной, как не вещь? Человек, конечно, утешает себя тем, что "корова не разумна", она не может думать. Но страдать она может. Человек не знает о том, что чувствует корова, и ничуть не хочет этого знать. И мужчины точно так же не знают, что чувствует женщина, потому что не хотят (а может, даже утешают себя тем, что женщины не разумны, они не могут думать?) Чтобы судить себя, нужно думать мыслями тех, кого ты угнетаешь.

Она видела одну корову прошлым летом в деревне. Ей виделось, как каждый раз, когда она кладет себе в рот кусок мяса, этот маленький кусочек отрезают от тела той коровы. У коровы было замечательное, черно-белое тело, большая мягкая морда, печальные карие глаза. Ведь коровы никогда не веселятся. Есть эту корову она могла бы, наверное, год. Постепенно она отрезала бы от нее кусочки, обгладывала ребра, куски кожи выделывала бы на сумочки. Корова бы безропотно давала ей это мясо, давала молоко, и максимум - делалась бы все меньше и меньше и все печальнее и печальнее.

Какой преступницей чувствуешь себя, когда так думаешь! Теперь женщина наглядно понимала, в чем смысл поста и вегетарианской еды. Она все меньше думала о собственной судьбе. Она перестала вспоминать о нанесенных ей обидах и о некоторых даже вспоминала с благодарностью. Какова была она сама! Сколько обид нанесла другим! Сколько живых существ превратила в вещи! Ей было стыдно, что она так долго не задумывалась об этом. Воистину, любому человеку трудно думать о своих грехах, если они остаются безнаказанными. Для этого надо пережить жизненное крушение!

(Однако, и страдающий человек в первые моменты после крушения не способен на коперниковскую революцию. Сначала можно только страдать. В первые моменты страдания не привыкший к нему человек склонен призывать помощь из мира. Это же делают молодые люди. Это - привычка ребенка, который призывал на помощь мать. До тех пор, пока человек остается в мыслях ребенком, он призывает других, потом, пока остается молодым, не призывает, но выражает страдание, например, слезами или в стихах, затем наступает ступень, когда страдание существует только наедине с ним самим, и, наконец, страдание исчезает. Оно переходит в сострадание к другим, в готовность стать жертвой, в любовь к Богу. Даже в собственной душе ты не являешься больше центром своего мира. Нужно обязательно быть взрослым и сильным, чтобы это произошло. Христос смог пожертвовать собой, потому что был богом. Нужна очень большая сила, чтобы быть жертвой.)

Вместе с тем, что она была несчастна, женщина ощущала в себе и силы, которые преумножились от того, что стало известно, на что их тратить.

С тех пор эта женщина всегда была в одиночестве.

Но этот человек, конечно, не пришел.

Помня, что тогда происходило с ней, с тех пор и до самой смерти она не думала о нем с обидой - не потому, что вдруг решила, что он хорош, а потому, что поняла, что обида была бы ничто, если бы он пришел. До тех пор, всю жизнь, подспудно, обида была. Кроме того, обычное отношение того, кто считает себя праведным, к тому, кого он праведным не считает - презрение, поэтому у нее было к нему и презрение. Помня о том, как мало значило бы это все, если бы они примирились, женщина поняла, что не имеет на эти чувства - ни на обиду, ни на презрение - никакого права.

Со временем она перестала о нем думать. Надежда на любовь у нее все больше и больше была направлена на Бога.

Удовлетворения этого желания она так никогда и не узнала.

Она посвятила жизнь первому делу, которое начала почти случайно: подобрав на улице больную собаку с раненой лапой, она стала содержать приют для бездомных собак. Оказалось, это требует больших усилий. Чтобы не мешать людям, пришлось переехать в маленький барак на окраине города. Чтобы добывать пропитание для животных, приходилось много работать и даже нищенствовать.

Когда выдавалось редкое свободное время, она, уже полностью отвыкшая жить для себя, переключалась на действия в пользу людей. Сначала она вязала носки для бездомных. Не доверяя этого никому, она сама раздавала их на вокзале. (Некоторые бездомные, возможно, их пропивали или продавали.) Затем стала организовывать приюты и госпитали для бездомных, больных и беженцев, потому что после собак уже имела опыт организации приютов.

Так прошло много лет. Постепенно, по мере того как она работала, своим подвижничеством она приобретала известность. К ней стали приходить женщины - такие, как она сама была когда-то, а некоторые даже совсем молодые. Они предлагали ей свою помощь, старались ей подражать, считали себя ее ученицами. Всегда есть люди, имеющие тягу к подвижничеству. Она не прогоняла их, хотя и не звала. Если же приходили мужчины, что бы это ни были за люди, она не желала иметь с ними ничего общего.

Как не надеяться на Бога при такой одинокой жизни? Чем больше она старела и чем меньше чувствовала к себе любви мира, тем с большей надеждой думала о встрече с ним. Эта надежда поддерживала в ней силы. Часто она бывала в церкви. Литургию легко слушать даже тогда, когда все остальные виды звуков надоедают. Служба в церкви облегчает тяжесть, которая лежит на душе у любого старого человека.

Когда она была моложе, она скептически относилась к церковной службе. Она полагала, что нужно делать дела. Никому нет пользы от того, что она молится, и, следовательно, в этом нет ничего хорошего. Ей казалось хорошим все то и только то, от чего есть польза другим, а плохим - все, от чего другим плохо. Таким образом, у нее был четкий и простой критерий добра и зла.

Однако в старости пришлось поверить и в церковь! Трудно это понять тому, кто сам не дожил до старости. Фактически в том возрасте церковь была уже ближе ей, чем собственная квартира. Что такое квартира, если в ней нет никого, кроме тебя, а ты уже почти не жилец? Квартиры нужны молодым. Она сама в молодости хотела иметь квартиру. В старости квартира лучше улицы только тем, что в ней тепло. До тех пор, пока человеку нужна квартира, он еще не совсем стар.

Абсолютно старый человек не ест, не пьет, не спит. Он мог бы быть воздухом, раствориться по всему миру, так мало его существование связано с землей. Абсолютно старый человек приближается к небу и Богу. Но в мире нет или мало Бога. Больше всего Бога все-таки в церкви, поэтому старым людям там так хорошо.

До абсолютной старости она не дожила, умерла раньше.

И таково же счастье человека. Может человек быть счастливым или не может, что надо сделать, чтобы стать счастливым - это сложный вопрос, на который трудно, но, может быть, можно ответить. Но что можно сделать, чтобы сделать счастливыми других? Кажется, ничто.

И в то же время у нее не было никакого сомнения, что она обязана делать, что может, стараясь приносить счастье. Она старалась делать как можно больше из любви. Когда она чувствовала, что не может любить людей, как Франциск Ассизский, ее мысли обращались к собакам, коровам или другим животным, которых использует человек, только тогда вместе с жалостью она чувствовала, что она их любит.

Однажды она обняла за шею одну собаку, которая в то время жила у нее (шея была пушистая-пушистая) и прошептала в ясные карие глаза:

- Я надеялась на жизнь после смерти. А говорят, у тебя, собака, нет души, поэтому ты не воскреснешь. Зачем мне тогда воскресать без тебя? Это несправедливо. Это неправильно. Ты прекрасное, замечательное животное. Ты любишь меня, когда я прихожу домой, ты виляешь хвостом и прыгаешь. И все-таки ты не нужна Богу. Ты сгинешь, наверное. Пусть тогда и я сгину, как ты. Ведь пока мы с тобой обе были живые, мы же ведь любили друг друга.

Собака слушала ее, наклонив голову и внимательно навострив уши. У нее в глазах было такое выражение, что если оно означает отсутствие души, то вообще тогда неясно, что такое душа. Ничего большего, чем это, нет и у человека.

И все-таки среди собак человек одинок. Собаки могут быть более верными, но в то же время они, конечно, не любят так же, как люди. В любви людей друг к другу много болезненного, но любовь без этого не любовь.

Ей приходилось говорить с людьми, которые провозглашали уход от мира в иные реальности (астрал, нирвана), в мир мечты, в мир молитв о грядущем небесном блаженстве. Среди первых преобладали буддисты, среди вторых - поэты, среди третьих - священники и монахи. Приблизительно такого же мнения придерживался Августин. В книге о "граде божьем" он написал, что тому, кто хочет спастись, нужно быть в мире странником. Мир погряз во зле, любая жизнь в мире может быть только злом, природа человека - это зло. Душа, если ей дать волю, покинет тело. Добро в человеке, если ему дать волю, покинет этот мир.

Увы, она была совсем не тем человеком, который улыбается людям. Она могла только страдать вместе с миром.

Это она взяла на себя столько, сколько могла.

Умирая, она надеялась. Она не мечтала ни о каком особенном блаженстве, хотя иногда ей представлялось, что случится чудо и оно наступит. Но в жизни ее никто не любил, и она надеялась, что после смерти встретится с любовью Бога.

Жить с мыслью, что тебя не любит вообще никто - для женщины не имеет никакого смысла.

"Я спрашивала себя, не в тюрьме ли я, не подвергают ли меня пытке? Я припомнила выражение: "страдание - путь к познанию". Но перед тем, что я испытывала, выражение это настолько показалось мне слабым, что я вскрикнула громко: "страдание само по себе уже есть познание". После этого наступил обморок. За несколько секунд перед тем как проснуться, мне приснился потрясающий о необыкновенно отчетливый сон, который очень трудно описать.

Кто-то необъятно-могущественный шел по небу, и нога его была на молнии, как колесо на рельсах: это была его дорога. Молнии же состояли из бесчисленного количества человеческих душ, теснящихся одна к другой, и я была также среди них. Это Существо двигалось по прямой линии, и каждая точка этой линии становилась сознательной на миг, для того, что свершалось Его движение. Я почувствовала себя под ногой Божьей; раздавливая на меня, Он как бы искупал ценою моей боли свое существование. Я также заметила, что он старался всею силою своего могущества изменить направление, согнуть линию молний, на которую Он опирался, в ту сторону, куда он хотел идти. Чувствуя себя бессильной к сопротивлению, я поняла, что Он сделает то, что хочет. Он согнул меня, и угол, который при этом образовался, был моим страданием, страданием таким острым, какого я никогда еще не испытывала, на вершине которого - когда Бог проходил надо мной, - я прозрела.

В ту минуту я поняла такие вещи, которые теперь забыла и которые нельзя припомнить не перешагнув порога безумия. Угол был тупой, и у меня осталось впечатление, когда я проснулась, что если бы он был прямой или острый, я бы страдала и "видела" еще больше и, без сомнения, умерла бы от этого.

Он прошел и сознание вернулось ко мне. В тот миг вся моя жизнь встала предо мною до самых маленьких огорчений, и я поняла все. Вот она цель, к которой они все стремились, вот та частица дела, которую они все выполняли.

Я не видела Божьего замысла, я видела только его усилия и его беспощадность по отношению к людям. Он не думал обо мне, как не думают о боли пробки, когда откупоривают бутылку с вином, о боли дробинки, когда стреляют из ружья. Тем не менее, первое чувство, какое было у меня после пробуждения, вылилось словами, которые я произнесла в слезах: Domine, no sum digna (Господи, я не достойна), так как, действительно, поднялась на такую высоту, которой не была достойна. Для меня стало ясно, что за эти полчаса я служила Богу более действительным образом и с большей чистотой, чем когда бы то ни было, и как я не смела раньше мечтать. Через меня он совершил нечто - что именно и по отношению к кому, я не знаю - употребив на это все страдание, на какое я была способна.

В то время, как я приходила в сознание, я спрашивала себя, почему в момент такого глубокого прозрения я ничего не увидела из того, что верующие называют любовью Божией, а только одну беспощадность Его. Тогда я услышала ответ, который сразу поняла: "Познание и Любовь - одно, а страдание мера их". Я привожу слова в том виде, в каком они для меня прозвучали. После этого я окончательно вернулась к действительности (в мир, который казался сном рядом с реальностью того, где я только что была), и я увидела то, что могло быть названо причиной таких переживаний - маленькую операцию с маленьким количеством эфира; моя постель была возле окна, возле обыкновенного окна, выходящего на обыкновенную улицу.

Если бы мне пришлось формулировать пережитое мной, я бы сказала так:

Итак, все равно - покажется ли вам рассказанное мною иллюзией или слишком избитой вещью, для меня оно является истиной, преисполненной тайны. И возможность говорить о ней, хотя бы в таких приблизительных словах, появилась у меня под влиянием усыпления, вызванного эфиром."

"

Все эти вопросы невозможно решить наверняка.

Вспомнив еще не все, она узнала дорогу. Перед тем, как покинуть этот мир, она была в раю. Это было под огромным голубым небом, среди фонтанов и широких лестниц уступами, которые вели в ангельские сферы. Она смутно помнила ангелов. Она знала путь в рай.

Теперь, кроме того пути, перед ней были еще три, которых тогда не было. Один из новых путей вел куда-то как бы под уклон. В том направлении, как ей удалось увидеть, были перерождения и возможности новых жизней. Эти жизни были иногда удачные (имеется в виду: богатые, полные удовольствий), иногда бессмысленные. Существо, проводившее среди жаждущих перерождения азартную лотерею за наилучшие новые воплощения, могло и ей предложить жизнь, более удачную, чем была у нее. Это был сам дьявол (не представавший ни в каком обличии, просто в виде силы). Дорога к нему была короткой и легкой. Лотерея так увлекала, что было даже трудно избавиться от мыслей о ней.

Вторая дорога - прямо - вела к Богу.

Третья дорога - вверх - вела к встрече с Высшим разумом, о котором известно было только то, что есть души, непременно сразу направляющиеся к нему, но она не из них (однако, путь был открыт).

Плывя, она приблизилась к тому месту, где четыре дороги расходились, и заколебалась. Больше всего она хотела в рай. Она точно знала, что не направится к дьяволу. В те моменты, когда ей хотелось прислушаться к лотерее, она зажимала уши руками. Кроме того, что-то звало ее и к Высшему разуму, а кроме того, был какой-то внутренний долг направиться к Богу.

От того места, где она находилась, Бога нельзя было видеть. Но она внутренне чувствовала, что в том направлении, где Бог - дорога к страданию.

Затем послышался шум огромных крыльев, и перед ней появился ангел. Ей были знакомы его прекрасные черты. Вместе с приветствием, чуть-чуть до него, он поднял свой жезл и коснулся ее лба.

- Доченька! - воскликнул он. - Наконец ты дома!

Его голос наполнял собой все сферы. Когда звучит голос ангела, не может звучать что-либо еще.

Улыбка ангелов не такая как улыбка людей. Ангелы не люди и даже на них не похожи. Каждый ангел - это целый мир. Когда ангел улыбается, кажется, что сам мир тебе рад.

- Не смотри с такой готовностью на дорогу к Богу, - предупредил он ее. - Ты устала после земной жизни и должна отдохнуть.

С этими словами он за мгновение перенес ее в рай.

В раю по-прежнему били фонтаны. На ясном небе ярко светило солнце. Вокруг раскинулась бескрайняя равнина, отчасти вымощенная плитами из красивого камня, отчасти песчаная. Вокруг некоторых фонтанов были небольшие озера, другие фонтаны били из песка, и вода исчезала в песке. Вдаль было видно невероятно далеко. Многокилометровые террасы и пологие уступы между ними образовывали лестницу. Она вела вверх в самое небо.

Ангел сложил крылья и показал ей жезлом, чтобы она села на одну из ступеней.

- Я стала другая, не такая как была ,- задумчиво произнесла она. - И тебя вижу теперь не таким, как видела раньше.

Ангел кивнул:

- Только после жизни человеческое существо становится как бы истинно существующим. До этого - оно все равно что бесплотная идея, даже если ему и дать плоть.

- Я была женщиной в жизни и вижу, что и здесь я женщина. Почему это так? На земле пол был нужен, чтобы рожать детей. А зачем он здесь?

- Потому что трудно изменить пол души, - ответил ангел.

- Разве у души есть пол? Что это означает?

- Есть, - ответил ангел. - Если желаешь, я могу объяснить. Не могу показать тебе души: не следует встречаться с другими душами в раю, потому что соединения здесь фатальны. Я покажу тебе схематически.

Он поднял жезл и сделал им такое движение, как будто проводил вдоль лестницы. Тотчас они оказались у подножия.

- Души творятся внизу лестницы, видишь, - прокомментировал ангел.

- Меня создал ты?

- Твою душу. Да.

Перед подножием, как перед амфитеатром, был расположен экран. На этом экране стали появляться картины.

На экране души представали как сочетания воды и огня. Эти сочетания имели вид хрустальных призм с переливающимся светом на гранях, кристальных шаров, светящихся изнутри, огненных водопадов и так далее - множество разнообразных форм.

В том, что на вид казалось водой, была растворена любовь. То, что представало как огонь, было экзистенцией души.

Приглядевшись, можно было увидеть, чем души различаются. В половине из них внутри был стержень. Этот предмет на вид был твердым, хотя на самом деле ничего твердого в душах быть не могло. Значит, может быть, он имел природу силы. Такое же влияние мог бы оказать магнит. Все же на вид это был стержень. Душа, которая имела внутренний стержень, оформлялась вокруг него, как тело вокруг скелета. Стержень придавал душам устойчивость. Кроме того, он делал их твердыми и отдельными. Эти души занимали четко определенное место в пространстве. Это были души, чей пол был мужской.

Души без стержня были очень гибкие. Они напоминали живые озера. Внутри них непредсказуемо бились языки пламени. Они не были устойчивы. Некоторые из них сливались водой, хотя огни оставались раздельными. У них был больший объем, но менее определенная форма. Это были женские души.

Неотталкивающиеся души женщин в принципе могут занимать одну точку в пространстве. Не то что они притягиваются, но они совмещаются. Могут одну точку занимать две души женщин, душа женщины и мужчины и так далее. Души двух мужчин отталкиваются. Две мужские души ни в коем случае не могут занимать одну точку пространства. Они отталкиваются между собой, от других душ, вообще не могут делить свое место ни с кем и еще со многими вещами, кроме душ. В принципе душа мужчины плохо сочетается даже с Богом.

Яркость огней в тех и других душах приблизительно одинакова.

Затем - в чисто гипотетическом виде - она увидела, что значит "изменить пол души". Если душа имела стержень, то выдернуть его - все равно что выдернуть скелет из живого тела. После лишения души стержня она становится беспомощной и жалкой. Ее вода напоминает дрожащую желеобразную массу. Она совсем не становится живой и подвижной женской душой. Иногда она даже светится более тускло, чем раньше (но в общем огня это преобразование не касается).

Если душа не имела стержня, то проткнуть ее стержнем - то же и так же больно, как проткнуть колом живое тело. Она не делается мужской душой, а продолжает оставаться женской, но переживает мучительную пытку. Ее огонь горит вокруг этого стержня в попытке испепелить его. В том и другом случае только после многих перерождений, если не вернуть душе ее естественное состояние, она может приспособиться к новому.

- Стержень приводит к некоторым следствиям, - говорил ангел. - Мужская душа обладает большей свободой, большей волей и большим сознанием. У душ женщин есть ясно сформулированное предназначение: служить. В идеале, каждая из этих душ должна служить Богу. Из любви, которая в ней заключена, Бог желает извлечь добро для всего мира. Души мужчин служить не призваны (из этого правила, когда оно сформулировано столь грубо, имеются исключения).

- Зачем они тогда нужны? - спросила она.

- Поверь, нужны. Но мне трудно объяснить это тебе. Ты еще не все понимаешь. Ну, давай скажем упрощенно: поскольку страдание было необходимо, чтобы возвысить твою душу, мужчинам было необходимо существовать хотя бы только для того, чтобы ты страдала. Это не так на самом деле, я просто стараюсь говорить относительно понятно.

Она взглянула на него. Требовать у ангелов тяжело, но она упрямо наклонила голову:

- Скажи как есть.

- Как есть слишком сложно. Но пусть будет сказано так: есть два пути - путь жертв и путь разума. Вот первым идешь ты. Вторым - некоторые мужчины.

- Они идут к Богу?

- К Высшему разуму.

...Из отдаленной, как сон, земной жизни, к ней пришло воспоминание: мужчина, которого она любила. Она не могла отделаться от странной мысли, что в нем было что-то общее с Высшим разумом, что разговор с Высшим разумом - должно быть почти разговор с ним.

- Я должна увидеть Высший разум.

Ангел этого, кажется, не одобрил.

- То было темное чувство твоей земной жизни, - укоризненно проговорил он. - А ты позволила ему иметь над тобой такую власть.

- Тот человек больше ничего для меня не значит, - возразила она. - И то чувство кажется мне давним сном. Об этом сне помнишь только то, что он был, никакого живого содержания, ничего. Но я должна встретиться с Высшим разумом. О, я обязательно должна задать ему свои вопросы. Я хочу знать, что он ответит. Я много раз воображаемо говорила с ним.

- На твои вопросы я ответил бы тебе понятнее, - сказал ангел. - Впрочем, если желаешь, можешь попробовать. Я знаю, что потребуется моя помощь, и приду. Я разрешаю тебе это лишь потому, что в некотором смысле ты здесь еще ребенок.

- Но я должна увидеть Высший разум, - повторила она.

Ангел пожал плечами.

Ничего больше нельзя сказать про то место, где Высший разум, кроме того, что оно неописуемо красиво. Но это была не божественная красота рая, не человечная красота живых существ. Это была, если можно так выразиться, научная красота физических и математических явлений. Это были спектры чистых цветов, таких монохромных, каких не бывает в жизни, даже в небе на закате. Это была красота звездного неба: красота мерцающих светил, потрясающее душу великолепие миллиардов гигантов и сверх-гигантов. Это была также красота сияющих камней, более прекрасных, чем драгоценные. Правильность геометрических узоров, построенная на симметрии, более сложной, чем простая симметрия, известная на земле. Бесконечная красота, уходящая в перспективу - красота еще не познанного мироздания. Наконец, красота необыкновенной музыки, перед которой та, что знакома человеческому уху, кажется детской песенкой. Это была космическая музыка, имеющая объем и вес, движущаяся, словно живое существо, словно само время.

Все, что было вокруг Высшего разума, словно звало вдаль, к границе известного, к неизвестному. Самого Высшего разума было не видно. Он был как бы везде, в своем неописуемо красивом мире.

Она бы испытывала восхищение, если бы ей было не так больно.

Она спросила Высший разум:

- Ты говоришь со всеми, или только с избранными?

Тотчас был ответ:

- Абсолютно со всеми. - Немного погодя, тот добавил: - Это не все говорят со мной.

- Но я бы хотела... ибо у меня есть вопросы.

- То есть ты согласен отвечать, но все-таки настойчиво советуешь мне уйти?

- Любопытных прогнать невозможно, - ответил голос, и ей показалось, что она увидела, как Высший разум пожимает плечами.

Она сразу же стала чувствовать, что все, что он говорит, правда. Она была именно такой, как ей сказали (и уйти не хотела действительно из суетного любопытства). Разум начал с того, что обещал ей тяжелую обиду. Что будет в конце, она подумать не догадалась.

- Почему я не способна к пониманию? - спросила она. - Что я должна сделать, чтобы понимать лучше?

- Почти невероятно, что тебе что-то поможет, - ответил Высший разум. - Начать с того, что ты женщина. К пониманию истины способны почти только мужчины. У них есть способности к отвлеченному мышлению, которых нет у женщин. Чтобы постичь истину, нужно отрешиться от страстей, а женщина не может отрешиться от всех них, даже если захочет. Конечно, ты можешь попробовать.

Высший разум отнесся к этому предположению презрительно:

- Ну, ясное дело, для женщины это "прекрасная" страсть. Для нее прекрасно все, что ей нравится. Нет, с безличной точки зрения никаких "прекрасных" страстей не бывает. Бесстрастие хорошо. Именно поэтому я и сказал, что женщина - низший вид человека с точки зрения истины. Освобождаться от страстей ее ум не готов. Большей частью он занят тем, что сочиняет розовые слюни о страстях, которые он обожает и называет "прекрасными".

- Это... это называется "розовые слюни"? - в недоумении переспросила она. - Это страдание, эта готовность к любому героизму, это полное растворение в жизни для другого, эта жизнь... Да, я понимаю, что не всегда это кому-нибудь нужно, иногда нужно только мне... Но "розовые слюни"?..

- Ты перечисляешь любовь вместе с игрой? Войной? Корыстолюбием? - она ужаснулась. - Но между ними пропасть! Это же как небо и земля!

- Какая же пропасть? - усмехнулся Высший разум. - Все это страсти.

Постаравшись формулировать мысли разумно, она сказала:

- Все страсти, которые ты перечислил: слава, война, корысть - все это эгоистические страсти. Только любовь альтруистическая.

- Это какой-то искусственный пример.

- Возможно. Я привел его просто потому что он хорошо показывает несвязанность разума с низшими понятиями, такими как "добро" (заодно с "альтруизмом") и страсти. Добро - ничто для разума. Разум идет только к истине.

- Как может быть добро ничем? Это бесчеловечно! - в отчаянии сказала она.

- Ну конечно, разум бесчеловечен, - тотчас согласился Высший разум, как будто удивляясь, что она не понимает таких простых вещей. - Человечностью люди называют очень низменные вещи, прежде всего потворство страстям. Разум объективен.

- Ты что-то не понимаешь, - прошептала она. - Этого не может быть, конечно, если ты Высший разум, но ты что-то не понимаешь...

- О, нет, может, - отозвался тот. - Я, например, не понимаю страстей. Ведь я сам лишен их. Таких людей, как ты, которые живут только ими, я понимаю не больше, чем ты понимала своих животных. Только то, что они неразумны, и все.

- Кого же ты называешь разумными?

На этот вопрос Высший разум ответил охотно:

- Вот градация высших людей. Прежде всего, это отшельники, которым не нужен целый свет. Они вдали от людей посвящают свое время исключительно размышлениям. Все их мнения - чисто отстраненные. Затем отшельники в миру, не связывающие себя мысленно с миром. Они, однако, слишком слабы, чтобы жить вне мира. Затем относительно обычные люди: мужчины, которые по временам впадают в страсти, но в остальное время не связаны никакими обязательствами. Удовлетворив похоть, они освобождаются. Затем мужчины, ввязавшиеся в жизнь, испорченную навсегда, то есть те, кто живет в мире. Ниже низших мужчин - высшие из женщин. Затем низшие из женщин, такие, как ты, которые не видят своей несвободы и считают ее прекрасной. Наконец, животные.

- Ты сказал, что "удовлетворив похоть", нужно освобождаться. Разве не брать на себя обязательств возвышеннее, чем быть ответственным человеком?

- Конечно. Потому что чтобы быть разумным, нужна свобода. - В тоне Высшего разума промелькнуло презрение. - Хочешь, я скажу тебе, почему ты стоишь на стороне ответственности? Потому что "ответственный" мужчина выгоднее для женщины. Свобода стесняется обязательствами, ответственностью и всякой связью с миром, как и страстями (несколько меньше, если ответственность не затрагивает ума). Поэтому лучше было бы, если бы мужчина вообще никогда не думал о женщинах. Но тогда его увеличивающаяся похоть будет со своей стороны сковывать его, поэтому разрядка ему необходима, чтобы увеличить свободу. Высший человек умеет отделить разрядку тела от жизни ума и не впутывает в это дело мысли.

- Он кого-то сделал несчастным. Он сделал несчастной какую-то женщину. Ах, как я понимаю эту ситуацию! Точно так было и у меня когда-то.

- Ты стала несчастной от этого, только потому, что сама была низшим человеком и не могла освободиться. Никто тебе освободиться не мешал.

- Раскаяние и совесть тоже стесняют свободу и от них нужно освобождаться?

- Во-первых, разумный человек в состоянии не совершать таких поступков, за которыми наступает раскаяние.

- Но сделав несчастной женщину, он же должен раскаиваться.

- Это того не стоит. Во-вторых, ты права, и раскаяние тоже сковывает свободу разума, поэтому от него следует освобождаться.

- Так можно совершить убийство и быстро выбросить его из головы.

- В убийстве может и не быть ничего плохого, если это убийство на разумной основе. Истинно разумные люди, если сочтут необходимым, могут уничтожить любое живое существо, в том числе другого человека, и это не нанесет никакого объективного вреда истине. Главное, чтобы это было бесстрастное уничтожение, не захватывающее чувств, объективно оправданное...

- Бесстрастное уничтожение - это фашизм! - в ужасе воскликнула она.

- Фашизм, с точки зрения разума, неплохая вещь. Тебе он претит только потому, что ты знаешь, что сама будешь убита. Если бы ты была высшим человеком, ты спокойнее относилась бы к низшим. Думала же ты о своих животных, что они никогда не бывают счастливы. К тому же, никто не станет несчастнее, если их всех убить. Ведь всегда найдутся новые. Поэтому убийство не слишком страшно. Оно страшнее, когда убивают нечто ценное, что в информационном смысле подлинно богато, а неразумных людей, как и животных, миллионы. Хочешь заботиться о них, тогда не все ли равно, о каких именно? Все они только и мечтают о том, чтобы о них позаботились. Убьешь этот миллион - тут же набежит следующий.

- Я никуда не бежала, чтобы обо мне заботились.

- Тебе было некуда бежать. Бежала, если бы было, куда, ведь ходила же ты в церковь, когда от этого тебе было легче. Ты делала все, чтобы тебе стало легче. Я уже объяснил тебе, какого рода был весь твой так называемый альтруизм: женского. А именно, если бы в какой-то момент вдруг появился мужчина, которого ты любила, сказал бы: "Ладно, давай, бросай все это, идем за мной," - ты бросила бы и побежала за ним. И потом вымаливала бы, чтобы он тебя любил. Главное дело твоей жизни было бы мешать ему жить, как он хочет! Если, конечно, не считать вынянчивание отпрысков. Если их набралось бы 10 штук, тут ты, конечно, перестала бы канючить о любви. Ты бы нашла способ силой заставить мужа добыть тебе деньги на их пропитание. Я не прав? Твоя прекрасная любовь и альтруизм вылились бы во что-то иное?

- Почему ты меньше осуждаешь меня за это "заставить силой", чем за предшествующее этому "канючить о любви"? - удивилась она. - Ведь если бы я действовала силой, это нанесло бы ему еще больший вред?

- Итак, деловые требования лучше... - с горечью произнесла она.

- Ты вряд ли поймешь, почему это так, это сложнее. Вкратце я объясню: разумному человеку свойственна цельность психики. Когда ты вступаешь в чисто деловое отношение, или когда в отношении ты абсолютно бесстрастен, цельность твоей психики не нарушается. Такого рода отношения не искажают твоей формы. Почтительная угодливость (если она не крайне лжива), суетливая готовность услужить, женственная униженность и склонность соглашаться на все что угодно, истерическое желание любой ценой привлечь к себе внимание, конформистская позиция думать то, что выгодно - искажают цельность психики. Перечисленные люди с искаженной психикой не могут быть разумными, потому что не могут быть сами собой. Более того, психика у них постоянно искажается по-новому. Тебе казалось, ты думала подлинно твои мысли? Нет. Они в других случаях были бы другие. Твои мысли были бы другие, если бы ты была счастлива. Они были бы другие вообще в любой другой ситуации. Где же подлинно твое содержание, которое было бы независимо ни от чего? Его нет! Ты - не человек внутренней ценности. Ценность твоя ничтожна. Причина всех искажений твоей психики (слово разум по отношению к тебе употребить нельзя) - в том, что низшим людям нужны другие люди. Им даже необходимы другие! В общении с ними они приспосабливаются к ним и искажаются. Высшему человеку другие не нужны. Иногда он им нужен сам (сочувствую ему).

- И все-таки жизнь и со страстями, если это любовь, может быть по-настоящему прекрасной жизнью.

- Кто тебе мешает? Живи. Перерождайся еще хоть тысячу раз.

- Но почему "перерождайся"? Я не хочу перерождений. Я не привязана к земной жизни, - возразила она. - Я ведь говорила совсем о другом.

- Как же о другом? Ты говорила о страстях. Страсти - типично земная вещь.

- Нет! - произнесла она упрямо. - Любовь - нет.

Любовь казалась ей огромной, невообразимой, превосходящей человека. Она не сомневалась, что это чувство божественно. Оно не только не имело ничего общего с телом, оно было больше даже души. Оно переворачивало всю жизнь, все мысли, ему было невозможно противопоставить ничего своего. Все, на что способен человек, мелко, слабо. Любовь невероятно огромна по сравнению со всем.

- Да что ты, любовь - земное чувство. Просто ты не можешь отделить любовь как страсть от своей сущности, от самой своей природы. Любовь захватывает тебя всю. Поэтому ты не отличаешь любовь от своей души: не потому что любовь велика, а потому что душа ничтожна. Ты подобна лошади, которая подчиняется уздечке, надетой на ее морду, и ей кажется, что уздечка так сильна, велика и огромна, что имеет божественную природу. На самом деле, уздечка - это кусок веревки. Она даже ничуть не живая, в отличие от лошади. Лошадь думает так только потому, что ее ум очень слаб.

- Но не испытывает ведь лошадь такого счастья, такого ощущения чуда, такого откровения, когда на нее надевают уздечку!

- Ты испытывала его, когда любила, потому, что ты живой пример неадекватно восторженной дамочки, склонной к экзальтации. Эта экзальтация - сама вид земной страсти. Когда ты не имела тела - когда плыла по Преддверию - ты ощущала какую-нибудь любовь?

- Тогда я не ощущала ничего, кроме легкости, - ответила она. - Ведь не легкость же пример небесных чувств?

- Мне кажется, - задумчиво проговорила она, - что как только я освобожусь и сброшу тяжесть, другим живущим станет тяжелее.

- Ох, как я хотела добра, - прошептала она вместо того, чтобы отвечать. - О боже мой, как я его хотела!

- Я сказал тебе, что добро не связано с разумом. Я скажу даже больше: добро ему враждебно. Все, что приводит к субъективности, враждебно разуму. Добро тоже (зло тоже). Почему ты не можешь признать, что ты глупа? Потому что тебе это не нравится. Это истина. Что мешает ее принять? Что мешает мне ее высказать, с твоей точки зрения? "Добро" по отношению к тебе? Если оно мешает знать и высказывать истину, следовательно, оно враждебно. Вот тебе пример того, к чему приводят страсти. Твоя страсть под названием "себялюбие" и добро, которого ты ждешь от других, под названием "тактичность", мешают тебе увидеть вещи, как есть. Ты все по-прежнему воюешь за страсти?

Она долго молчала. Она была уничтожена, ее тело заметно уменьшилась в размерах. По мере того как она соглашалась с Высшим разумом, все меньше оставалось от нее самой. Ей предстояло держаться уже совсем немного, потом она должна была исчезнуть. Она спросила:

- Что будет, когда все станут разумны? Не будет страстей... Не будет любви... Что будет связывать людей? Все будут одиноки?

- О, этого никогда не будет, - иронически успокоил ее Высший разум. - Неразумных извести невозможно. Простейший пример: все женщины неразумны, а без них не поддерживается род. Поэтому никогда не будет такого, чтобы все были разумны.

- Но если бы тебя спросили теоретически... Как бы ты мыслил идеал?

- Ну, во-первых, в молодости даже разумные мужчины должны были бы обладать женщинами, потому что есть возраст, когда эти желания подавить нельзя. Однако в эмоциональном смысле они ни на секунду не связывались бы с этими женщинами. Что касается общения разумных людей между собой, то оно происходило бы в виде бесед и дискуссий, потому что в некоторых случаях во взаимодействии легче открыть истину, чем в одиночестве. Также эти люди общались бы в часы досуга, поскольку и разуму бывает нужен досуг. Досуг разума - игра, и потому они смеялись бы и развлекались бы неожиданными перестановками привычных вещей. Общения разумных с неразумными не было бы, если не считать того, что неразумные люди обеспечивали бы разумных, так что при обеспечении общение происходило бы в утилитарном смысле. Разумные люди контролировали бы неразумных, определяя, что им делать. Я подчеркиваю, что этот вариант был бы идеален и для неразумных тоже. Я мыслю идеал, конечно, с точки зрения наибольшего благоприятствования разумным людям. Устроено было бы так, чтобы от них не требовалось бы обеспечивать ни себя самих, ни общественные функции. Они были бы освобождены от всего, чтобы их единственным занятием был поиск истины. У разумных людей не может быть долга перед неразумными. Главный долг разума перед истиной.

- Это неэтично со стороны разумных, - прошептала она.

- Ну и что? - посмеялся Высший разум. - Какая разница? С точки зрения истины это все равно.

- И это несправедливо.

- Наоборот. Это-то и есть справедливо. Это означает каждому по заслугам, каждому свое. Тебе не нравится другое: ты сочувствуешь неразумным, потому что знаешь, что сама была бы в их числе. Как и все остальные страсти, сочувствие - удел низших людей. Оно может связывать их сколько угодно. Сочувствие находится в числе помех на пути к разумности. Сочувствовать означает в какой-то степени уподобиться человеку, которому сочувствуешь. Никакие эмоциональные отношения с остальными людьми разумного человека не интересуют: ни уподобляться им, ни вступать с ними в состязание, ни торжествовать над ними, ни стяжать у них славу, ни унижать их, ни любить их. Любые отношения с людьми, как и любые отношения с вещами - вид страсти. Для высшего человека других людей все равно что нет, есть только другие высшие люди, не как люди, но как соратники в поиске истины. Разум интересует только истина.

- Другие люди будут страдать от его эгоистичности.

- Наверное, ты прав... - она сама едва расслышала себя (но Высший разум ее отлично слышал).

Все время, пока он говорил, она уменьшалась и уменьшалась в размерах. Она умирала. Огонь ее души превратился в слабый огонек. Пока у нее хватало сил, она возражала, потом стала только думать про себя. Но вот уже она ничего не могла думать. Повсеместно осталась только истина, провозглашаемая Высшим разумом. В мире этой истины было нечего делать. Вот она уже была совсем крошечной. Еще чуть-чуть, и она бы исчезла. Она горько прошептала в огромный мир, где ее почти уже не было:

- Ты меня сейчас убьешь. Ты будешь доволен?

- Нет, что ты, - отозвался Высший разум с сожалением, как мало ей удалось понять. - Я не могу быть доволен существованием или несуществованием тебя. Ты ничто. От того, есть ты или нет, истина совершенно не меняется.

Последнее, что она спросила, перед тем, как совсем исчезнуть:

- Почему ты ироничен? Это... признак высшего?

- Потому что говорю всего лишь с тобой, - ответил Высший разум. - Когда я говорю с высшими людьми, обычно они счастливы. Они смеются. Величайшие умы способны придумывать остроумнейшие шутки. Многие из этих шуток не понять никому, кроме них и меня. Если шутка неожиданна, то и я смеюсь. Остроумие, смех свойственны лишь разуму. А твои страдания и сопли - розовые они или какие там еще - все пришли от низшей жизни.

Огонь ее души теперь был искрой. Еще одно дуновение - и его бы не стало. Став искрой, она уже не могла ничего думать, ничего понимать и даже уже ничего не слышала. От нее осталось чистое существование, совсем лишенное содержания.

Высший разум, конечно, ничего не стал делать, чтобы ее уничтожить.

Но умереть ей не пришлось. Послышался шум крыльев. Появился ангел и унес крошечную искру ее жизни подальше от Высшего разума.

В то же время для любого наблюдателя показалось бы удивительным неоправданное стремление живых существ "вперед", поскольку все направления на равнине непредвзятому взгляду казались практически равноправны. Кроме того, абсолютно каждое живое существо после некоторого периода движения умирало, и место, где оно умирало, лишь незначительно отличалось от того места, где оно родилось. Новые живые существа появлялись в любых точках и ото всюду стремились "вперед".

Временами, впрочем, в движении живых существ по равнине наблюдались отклонения. Некоторые существа стремились не вперед, а друг за другом, иные - вдруг меняли направление, а третьи - не стремились никуда. Среди существ попадались такие, что осознанно отступали назад, уступали дорогу другим, уходили прочь с равнины. (Равнина была окружена горами. Эти последние, ушедшие в горы, впрочем, на равнине отсутствовали, а потому не могли повлиять на общую картину). В любом случае, отклонялись немногие. Ничуть не нарушая строгости, можно было бы сказать, что любое живое существо рождается со стремлением "вперед".

Если стоя на равнине, попробовать прыгнуть, то невозможно прыгнуть высоко. Однако бывают живые существа, имеющие стремление не вперед, а вверх. Определенные силы могут быть сложены определенным образом, дающим возможность оторваться от земли. Для этого равно необходимы и возможности, и знание о том, как это сделать. Особенно одаренные среди живых существ иногда почти всю жизнь проводят, летая над равниной, как воздушные шары, или в свободном парении, как дельтапланы. В проекции их тени на землю иногда получается, что они движутся назад.

Летать прекрасно! Разумеется, не одно живое существо, осуществляющее, по предначертанию, свой путь "вперед", с завистью смотрело на эти тени. Многие, многие живые существа предпочли бы быть самой неудачливой из всех теней на равнине, а душой парить в вышине. Практически все это могут, но большинству не хватает смелости и сил. Поэтому доля летающих живых существ всегда весьма невелика. Кроме того, почти никто не способен отказаться от врожденного стремления "вперед". Ибо как не двигаться вперед? Это означает быть обойденным и потерпеть поражение. К тому же одна из наиболее невыполнимых вещей на свете - избежать достижения промежуточных результатов.

Что касается тех, кто летает, в основном они летают в погоне за миражами. Те, кто не могут без этого жить, делают сведение миражей на землю делом своей жизни. Присутствие сведенных миражей на равнине является могучим стимулом к полету для следующих поколений живых существ.

Все то, что находится над плоскостью, называется ментальной вселенной.

Само собой понятно, что занятие летающих абсолютно бесполезно для движения "вперед". Однако оно требует таких усилий и таких жертв от тех, кто им занят, что в принципе от него должна быть какая-то польза.

Если смотреть со стороны, то равнина со всеми ее богатствами представляется прямой линией. Примерно такой же эффект можно получить, если смотреть на колесо с ребра. Поэтому те, кто движутся "вперед", с такой точки зрения стоят на месте, а незначительным движением вперед в ментальном смысле обладают те, кто по равнине движутся скорее в сторону.

Те же, кто взлетает вверх, с ментальной точки зрения отклоняются в пустоту. До тех пор, пока они этого не сделали, в пустоте ничего не было. Даже когда там были миражи, это было только потенциально. После того, как в пустоте появились живые существа, в ней стало существовать дополнительное пространство, которым может владеть Бог. Поэтому те, кто летает, расширяют пространство и увеличивают свободу Бога.

Следует еще раз подчеркнуть, что искусство полета не приносит никакой выгоды тем, кто летает: ни с точки зрения их жизни, ни с точки зрения движения "вперед". Напротив, очень часто оно требует от них значительных жертв.

Те, кто летает, делают это исключительно во славу Бога.

Ментальная вселенная

Краткое определение ментальной вселенной - "совокупность всех идей". Слегка расширяя, можно сказать: "Это совокупность всего того, что уже было когда-либо подумано, того, что думается всеми, и того, что в принципе может быть подумано когда-либо". Как жизнь людей протекает в обычной вселенной, так жизнь разума - в ментальной. Идеи и мысли служат разуму так же, как людям служат предметы.

Несмотря на то, что душ так много, в ментальной вселенной царствует полная темнота. Множество умов, проникая в нее до взаимосвязи идей, описывали их так, как представляли себе: каждый представлял себе по-разному, хотя все пытались описать одно и то же. Предметы ментальной вселенной сложны. Ни одному человеку не под силу описать их адекватно. Однако они безусловно существуют. Это не подвергает сомнению ни один философ, пытающийся создать свою теорию из описания того, что он понял в ментальной вселенной. Ему совершенно очевидно, что он описывает не то, что выдумал, но что увидел. К сожалению, в обычной жизни человек видит гораздо яснее, чем в жизни духа. Если ученый может описать открытый им предмет или явление со всех сторон, так, что другим ученым иногда бывает нечего добавить к его самому первому описанию (именно так описал открытые им лучи Рентген), то философ, как правило, может описать явления ментальной вселенной лишь односторонне. Чтобы подойти к тем же явлениям с другой стороны, необходимо иметь другое мировоззрение, а практически очень трудно иметь несколько мировоззрений разом или не иметь ни одного. Нельзя правильно описать предмет справа, если при этом не видеть его слева. Поэтому ни одно мировоззрение не является правильным с точки зрения истины ментальной вселенной. Правильным может быть только всестороннее.

Несмотря на то, что мыслящих существ за все время, возможно, были миллиарды миллиардов, ментальная вселенная не так велика, как можно подумать. Поскольку практически почти все люди думают об одном и том же, можно сказать, что каждая точка ментальной вселенной исхожена миллиардами ног (и почти все они в ней лишь блуждали).

Кто является автором законов мироздания? Большинство людей склонны думать, что Бог. На самом деле это не совсем так. Есть законы, первенствующие по отношению к Богу. Например, когда никто не прилагает усилий, происходит то, что произошло бы само по себе: Бог не может отменить этого закона. Если он желает, чтобы произошло что-то иное, он должен применить усилия, точно так как же как человек прилагает усилия, если желает вкатить на гору камень. И Бог прикладывает столько усилий, сколько может, чтобы в ментальной вселенной происходило не только то, что происходит само собой. Бог хочет добра и прикладывает усилия к тому, чтобы добро существовало. Само собой оно исчезает, потому что добро (как сила) - вещь, сама по себе не существующая. Она существует только до тех пор, пока этого хочет Бог.

Другие законы ментальной вселенной устанавливал Бог, третьи - были рождены коллективным творчеством человечества. Это не значит, что кто-либо мог их придумать. Это означает, что человечество существовало, и было при этом определенным образом организовано, определенным образом отражало само себя - это повлияло на ментальную вселенную. Типичный пример закона ментальной вселенной, творцом которого является человечество - закон о великой силе, соединяющей влюбленных. Этот закон существует в присущем ему виде потому, что таковы свойства человека. Он не становится от этого менее значимым, чем законы, установленные Богом. Типичным примером последних является закон о нравственном преимуществе правды над ложью.

Эта линза обладает преломляющими и отражающими свойствами, поэтому является одновременно и зеркалом. В этой линзе по особенным законам отражается творчество. Именно к этой линзе обращаются раскрывающие себя души. Когда поэт в гениальных стихах описывает то, что чувствует, или художник изображает на холсте любимый им образ, или даже прозаику удается точно и искренно выразить то, что он хочет - выражаемое отражается в линзе и становится после этого видным Богу и другим душам. Чтобы достичь линзы, произведение должно обладать художественной силой. Большинство произведений остаются там, где они написаны - среди людей. Лишь немногие отрываются от плоскости. Однако после того, как произведение достигло линзы, силу, необходимую для того, чтобы воздействовать на души, придает ему она. Она увеличивает происходящее иногда так, что оно становится равным по размеру почти целому миру. Оно становится частью ментальной вселенной. Оно даже ее освещает (незначительно). Смотря в линзу, каждая душа в происходящем узнает себя. Таким образом, линза соединяет души творцов и тех, кто воспринимает искусство.

Линзу держит в руке Бог.

Казалось бы, Бог должен быть занят более важными вещами. Однако на самом деле чрезвычайно важно, чтобы линза своим существованием давала возможность творцам воздействовать на ментальную вселенную. От этого зависит существование самой этой ментальной вселенной. Поэтому до тех пор, пока творец своими произведениями достигает вершин творческой силы и достигает линзы, Бог видит его. Бог его не оставит.

Как только она пришла в себя, она почувствовала, что изменилась. Если она вошла к Высшему разуму "еще ребенком", то теперь была как-то взрослее. Больше она не стала бы ничего делать только чтобы попробовать.

- Все хорошо, - сказал ангел, садясь рядом с ней и обнимая ее.

Ангелы - духовные сущности, и когда они обнимают, наступает успокоение. Посмеиваясь, он спросил:

- Тебе показалось, что раз Высший разум утверждает, что тебе незачем жить, значит, тебе и вправду нужно умереть?

- Да, - ответила она. - Я поняла правду: я низшее существо, как он и говорил, и не достойна того, чтобы жить. Когда Высший разум говорил о цельной психике и искаженной психике - я его поняла. Я неполноценная человеческая сущность, в том смысле, что и счастье мое, и горе зависят от мира. У меня нет ценности, которая бы поддерживала меня изнутри меня самой. Меня бросили, и я страдала. Я хотела любви и надеялась, что если не получу ее от людей, получу хотя бы от Бога. Меня назвали ничтожеством, и я почувствовала себя ничтожеством. Разве это не зависимость от мира! Я хочу жить там, где есть любовь, и не хочу жить там, где ее нет. Разве это не неполноценность! Разумный человек выше того, любят его или нет, а я - я не могу. Все, что надо разумному, находится в нем самом, а мне нужна любовь, я не могу обойтись тем, что во мне. А когда я решила было, что совершила коперниковскую революцию, и больше мне ничего не надо от других людей, я буду только давать им - мне все же было надо, чтобы они были вокруг меня. Я ничто сама по себе. Я не могу не хотеть любви!

Ангел слегка стукнул ее жезлом по лбу. От этого у нее в уме как будто рассыпался нарядный фейерверк ярких искорок, и это было так неожиданно и красиво, что ей захотелось засмеяться.

- Не философствуй, - велел он. - Ты многого не знаешь. Высший разум сказал, что в тебе нет ничего постоянного, не столько потому что ты защищала любовь, сколько потому что твоя психика искажается при встречах с людьми. Но она искажается не вся, не до глубины. При всех изменениях твоих мыслей твоя искра души и вместе с ней воля к добру была постоянна. Они неотъемлемы от тебя. После коперниковской революции добро было в тебе уже не только платой за любовь. Оно было само объектом любви. Он это не сказал, потому что ему это было неважно. Ну конечно, ты не такой человек, который нужен Высшему разуму. Но ты нужна Богу. Успокойся. Нельзя быть тем и тем одновременно.

- Я нужна Богу?

- Да. Ты была с самого начала сотворена для того, чтобы служить ему. Служить Богу означает страдать, ведь и сам Бог страдает.

- Почему Бог страдает?

- Потому что он желает добра, а добро само по себе никогда не возникает без страдания. Само по себе происходит то, что происходит само по себе, а добро - вовсе не числа тех вещей, что происходят сами по себе. Его не было бы без Бога. Что касается дьявола, он препятствует Богу. Он уводит души у Бога. Он предлагает им гораздо более легкий выход: жизнь для наслаждений. Душа, отдавшаяся дьяволу, думает только о себе. Эта душа не может служить Богу, вообще не служит ничему. Рано или поздно ей уже не удается перерождаться, и тогда она остается здесь в пустыне Преддверия в мучительной тоске по ушедшим наслаждениям. И носится по Преддверию туда-сюда, не в силах никуда попасть и нигде остановиться, потому что жить, не служа никакому делу - это не настоящая жизнь.

- Ты меня убеждаешь против дьявола! - заметила она. - Я же никогда не собиралась быть на его стороне.

Ангел засмеялся.

- Зато как ты воспрянула духом, - заметил он. - И каждый раз, когда я говорю о дьяволе, а ты возмущаешься, у тебя прибывает сил, и ты делаешься все больше. А ведь стала было совсем крошечной.

- Не мог бы ты рассказать мне о Высшем разуме, - попросила она. - Скажи: не на стороне ли он дьявола? Ибо мне показалось, что его проповедь фашизма нельзя назвать иначе как дьявольской...

- О нет, - ответил ангел. - Дьяволу присуще только желание наслаждения, то есть низменные земные цели, и все. Фашизм, в его высшем смысле - не дьявольское изобретение. Он изобретение Высшего разума.

- Как может быть такое, что Бог страдает ради добра, а Высший разум, который не противоречит ему, провозглашает фашизм?

Ангел усмехнулся:

- Пусть тебя утешает по крайней мере то, что все разумные вещи безопасны сами по себе, ибо бессильны. Ведь никакой силы у Высшего разума нет. Даже те силы, которые ему были нужны для разговора с тобой, он взял у тебя же. С другой стороны, он и часть Бога.

- Как может одна часть Бога быть так жестока, а другая - страдать ради добра?.

- Ты задумайся, сколько частей в тебе самой, - заметил ангел.

- Но меня учили, что Бог - существо абсолютно простое, никогда не противоречащее само себе...

Ангел усмехнулся.

- Интересно, какие это простые люди тебя этому учили, - заметил он. - Впрочем, Высший разум ничуть не противоречит Богу. Просто он очень много знает. Ну, вообрази что-нибудь из жизни: вот, допустим, человек, безнадежно больной раком, который завтра умрет, поранил себе руку - ты ему в своем госпитале наложила бы стерильный бинт?

- Конечно.

- А зачем? Он же умрет завтра. А от раны на руке он умрет еще только через неделю, не раньше чем начнется сепсис. Твой бинт никому не нужен.

- Когда видишь страдание, ему всегда помогаешь, - ответила она. - Тут разумные соображения не играют роли.

- То есть Господь как бы "умом" знает, что все страсти надо уничтожить, чтобы торжествовал разум, что это было бы лучше всего. Но при этом как бы намеренно делает так, чтобы этого не было... - предположила она. - Потому что любит добро, и эта любовь не позволяет ему так сделать... Человеку на его месте такой разлад доставлял бы мучения.

Ангел рассмеялся.

- Ну не суди о Боге поспешно, - заметил он. - Главным образом потому, что на свете существует еще очень много вещей.

- Мне показалось, Высший разум специально старался быть жестоким.

- Нет, - ангел покачал головой. - Все и есть жестоко само по себе. Ты не представляешь себе, как много сил прилагают все ангелы, чтобы защитить сознание от подлинной жестокости вещей. Фантазии и иллюзии, в которые одеты вещи - почти все результат борьбы ангелов.

- А надо ли это делать? Может быть, лучше оставить вещи такими, как они есть? - печально спросила она, думая, что тогда, вероятно, умерла бы раньше.

- Надо, - ответил ангел. - Ведь надо же жителям северных стран носить одежду, чтобы защитить себя от холода. Отказаться от одежды значит не жить на севере, а ведь и ты жила в северной стране. Так же и вещи. Если на них не будет защиты, люди просто убегут от них туда, где их нет.

- Как это, должно быть, презирает Высший разум, - заметила она. - Ведь можно сказать, это еще один вид страстей.

Ангел засмеялся и кивнул.

Ее все еще мучило это, и она спросила:

- Почему Высший разум так превозносит мужчин? Неужели у них настолько меньше страстей? Любви, возможно, меньше. Но он вместе с любовью перечислял и войну, и корыстолюбие, а это ведь не женские пороки.

- Он осуждает любые страсти. Он хотел сказать другое: мужчины легче отрешаются от страстей. Мужчине легче стать противником войны и корыстолюбия, чем женщине - стать противницей любви. Именно высокоразумные мужчины в первую очередь осуждают сами себя.

- Тогда они хотят не к добру, а от добра, потому что ведь добро - это вид страсти. Это глупо звучит, я понимаю, но я знаю это из собственной души. И окончательно я поняла это из разговора с Высшим разумом. В моей душе добро одной природы с состраданием, а сострадание - одной природы со страданием, а страдание ведь самое примитивное, обычное чувство, свойственной любым животным. Я отличаюсь от животных только в тот момент, когда мой разум понимает смысл добра. Тогда ему кажется, что добро - это самое прекрасное на свете, и его надо распространить на весь мир (даже если для этого страдать придется мне). Вот в какой момент разум перешагивает чувства: когда я готова стать жертвой. Но все же я поэтому назвала добро "страстью". Оно всецело в чувствах, разум участвует только чтобы распространять эти чувства.

Ангел засмеялся.

- В определенном смысле ты права. Практически женщина может достичь добра как страсти, то есть естественно.

- Есть что-то несправедливое в том, что души людей сохраняют пол после смерти. Не могу объяснить, что именно, но что-то есть.

Ангел кивнул.

- Конечно есть. Это именно то, что твое предназначение - служить. Следовательно, ты не свободна. Ты, практически, предназначена страдать. Ты страдала в жизни, будешь страдать и после смерти. Мужские души более свободны. Она не предназначены к страданию и не обязаны страдать (это касается не всех, но именно таковы те, о ком ты думаешь).

- Что они делают после смерти?

Сейчас же нужно уточнить: когда говорят, что у мужской души внутри стержень, говорят обо всех душах. Но когда говорят о служении - имеют в виду лишь большинство. Какое-то количество мужчин точно так же призваны служить и даже почти так же страдают, как женщины. Что касается женщин, они призваны служить, практически, все.

- Это-то и несправедливо.

Ангел нахмурился:

Она низко опустила голову, втянула ее в плечи.

- Я несовершенна, - горько прошептала она. - Понимаю, что ты прав, а не могу...

Ангел опустил жезл. Посветлело. Он стал говорить тише и уже без гнева:

- К тому же это ты несправедлива. Кстати, поговорим о справедливости. Ты признаешь, что справедливость - великая добродетель?

- Да.

- Но справедливость - порождение разума. Она - это то, чего он требует от всех прежде всего, с наибольшей силой. Видишь ли ты, что он бывает не только жестоким? Ты стремилась быть справедливой в жизни?

- Насколько могла... Говорили, я несправедлива. Значит, у меня не получалось.

- Неважно, получалось или нет, но ты стремилась?

- Да.

- Ты стремилась быть честной?

- О, да, я ненавидела ложь.

- Значит, и ты стремишься к разуму, только не отдаешь себе в этом отчета. Ты настроена против него, но напрасно. Вот ты сейчас выясняешь все у меня, разве ты не стремишься понять узнаваемое разумом? А сколько теорий ты придумала в своей жизни? Ты в жизни только и делала, что, барахтаясь, совершала рывки к разуму, только очень, очень беспорядочно.

- Но что воскресает: душа или разум?

Ангел вздохнул. Он смотрел ласково, но видно было, что он объясняет это, как мать объясняла бы ребенку что-то для него слишком сложное: только чтобы тот не плакал.

- Они неразрывны. Сущность твоя и жизнь - в душе. Но крылья души - это разум. Как бы такая несущая сила, как у самолета. Именно разум складывает силу так, что душа стремится вверх. Все же разум без души ничто, в то время как душа без разума лишь неразумна.

Ангел усмехнулся.

- "Собой" ты называешь не всю себя, но лишь божью искру, которая горит в тебе так ярко, что затмевает остальное. Она одна. Она в душе.

- А у других... - она перебила себя: - Впрочем, что мне до других.

Ангел взмахнул крыльями и воскликнул:

- Наконец-то! Ты не представляешь себе, как легко объяснить человеку то, что касается его самого, и как трудно то, что касается других! Хотя чаще всего это практически одно и то же. У других то же что у тебя. Поищи в себе, и найдешь все что угодно.

- Но мне все время кажется, что разум - это какой-то вид развлечения, что ли... а служить Господу - это призвание, долг.

- Не волнуйся, нет. Разум не должен получить меньше того, что ему причитается. Скажем, ты не должна лгать ни ради какого добра на свете. Быть на стороне правды - это то, что ты обязана совершать ради разума. Что у них обоих отнимает время - так это суета, а если не отдавать время суете, то и на добро, и на разум должно хватить времени.

Ангел схватился за голову.

- Что, ты хочешь обвинить меня в несправедливости? - воскликнул он с ужасом.

Она тут же исправилась:

- Нет, я верю в твою справедливость, я верю. Я подумала только потому, что привыкла спорить с людьми. Ты не мог быть несправедливым. Прости, пожалуйста.

Ангел усмехнулся:

- Уж не забывай, как-нибудь, что тебя творили на небесах. Ты не больше знаешь о справедливости, чем знают тут.

- Я стала больше думать не о том, как меня творили, а о том, как меня уничтожат, после того как встретилась с Высшим разумом.

- Не уничтожат, если не будет воли Бога. А не будет, конечно же.

- Понимаешь... - Идея, которую она собиралась высказать, была присуща ей в самой глубине ее существа, и она не могла от нее отказаться. - Понимаешь... Мне всегда казалось, что выше добра нет ничего. Разум не выше его. Добро - самое прекрасное, что есть на свете.

- Понимаю, - кивнул ангел. - Каждой живой душе что-то кажется самым прекрасным. У тебя это было добро.

- Но на самом деле это не так? С точки зрения Бога и истина тоже возвышенна, не менее, чем добро?

Ангел задумался.

- Не просто сравнивать такие вещи, которые находятся совсем в разных измерениях, - ответил он. - Твое предназначение - добро. Оно и кажется тебе самым прекрасным. Ну, в общем-то, для Бога добро тоже важнее, потому что для борьбы за добро нужна сила, и ее он может получить только от душ. Истину же Высший разум всегда готов предоставить любому. Конечно, Бог знает все истины, в то время как добро ему приходится творить все время заново, чтобы оно не исчезало. Потому, наверное, добро ценнее для Бога, чем истина. - Ангел снова пожал плечами. - Поверь, мне трудно говорить о Боге. Я хранитель душ. Я творю души, наставляю их. Прямые слуги Бога - архангелы. Тебе надо было бы спросить у них.

- Расскажи о душах, - попросила она. - Ты сказал, что я несправедлива, когда я говорила о женщинах и мужчинах. Расскажи, в чем я не справедлива?

Ангел ответил:

- Так слушай.

Мужчинам гораздо тяжелее, чем женщинам, и поэтому к ним надо относиться с состраданием. В них много зла. Их отягощенная злом природа противоречит добру. В природе у них - стержень, который делает каждого из них несовместимым с другими, делает его практически врагом других. Между мужчинами не случайны конкуренция и борьба. Любовь может возвысить уже и без того возвышенные натуры, но в основном натура у мужчин такова, что лучше было бы им совсем не встречаться с любовью. Любовь для них - это конь, на котором чаще всего можно уехать только в другую сторону от добра.

Но идеал зовет их к добру.

Прошу, посмотри так, чтобы понять ужас этого положения. Вообрази мужчину: он хочет любви и добра! А до добра не достает, и любовь ему мешает, так что ему приходится даже отбрасывать ее. Он несчастный человек! Он борется с природой. Да, он переносил на тебя темные стороны своей натуры, но на его месте иначе просто нельзя. Думаешь, он этого хотел? Думаешь, он не хотел идеала?

Так насколько ты счастливее! Ты рождена с более чистой природой. Ты захотела добра - и спокойно идешь к нему. Может быть, твоя дорога и не усыпана розами, но это внешнее, а внутри тебя - покой. Ничто не швыряет тебя мордой в грязь, как мужчину его собственная природа. Учти: он ведь ни в чем не виноват. Он ведь не выбирал свою природу, как и ты свою. Но каждый день он много раз получает от своей природы плевок себе в душу. Тебе даже трудно это вообразить. Итак, тебе стоило только захотеть, а он хотел и не мог. Поблагодари судьбу, что твоя ноша настолько легче. Покайся, что, может быть, ты хотела добра не так часто и сильно, как могла. И не суди других.

- Ты прав. Я постараюсь.

- ...Несмотря на то, что различия значительны, с таким же успехом можно считать, что они вовсе не принципиальны. В пределе у женских и мужских душ одна задача: совершенство мира. Для этого, конечно, они и сами должны прежде стать совершенны. Женские души служат Богу своей способностью страдания, мужские действуют во имя добра несколько более свободно. Однако следует сказать, что для того, чтобы подойти к совершенству, му