Ее портал должен быть таким большим,

чтобы через него могло войти

все человечество.

А. Гауди

Теоретически Антон Валевич приехал в Барселону по делам, связанным с бизнесом (он занимался написанием книг о работе на компьютере). Но на самом деле он оказался в Испании, потому что Испания была родиной его родителей. Антон был потомок русских. Его предки, в связи с какими-то событиями, оказались в Испании три поколения назад, но уехали в Америку до его рождения. Он родился в Америке. В детстве испанский был для него родным, потому что на нем говорили дома, потом, под влиянием Америки, он его забыл. Сейчас его родителей уже не было в живых.

На дискотеку он решил пойти главным образом потому, что это был прекрасный способ обрести ощущение, что сейчас вечер (из-за смены часовых поясов Антону казалось, что был день). В таких местах ему иногда нравилось слушать громкую музыку и смотреть на вспыхивающие цветные огни, но он не танцевал. Он видел танцующих людей и стоял в стороне.

На этой дискотеке произошло небольшое событие, которое никому не было бы заметно со стороны и на которое обратил внимание только он сам. К нему вернулось одно чувство, свойственное ему в молодости: чувство ребенка, отвергнутого в компании.

Родители его, эмигранты, были бедны. Хотя этнически он был русский, а сам для себя испанец, дразнили его почему-то поляком. Он не умел танцевать, поэтому на школьных дискотеках всегда бывал в стороне. Он не увлекался спортом и еще менее - драками. Лет до пятнадцати ему нечем было завоевать авторитет, и у него его не было.

Учился, однако, он хорошо. Еще лучше он объяснял. Слушать его объяснения собиралось обычно полкласса (иногда ведь все люди хотят понимать что-то серьезное). Что делать сложное простым было его талантом, не подлежало никакому сомнению. И самому ему это невероятно нравилось. Он проводил много мысленного времени, объясняя сам себе. Со временем, по мере того как делались очевидными его способности в области компьютеров, он приобрел авторитет в компании приятелей этим. От детского неуспеха у него, пожалуй, осталась некоторая тревожность, но точно он этого сказать не мог.

Сейчас в его жизни было что угодно, только не неуспех. Наоборот, теперь он обладал престижем. Сейчас, по сравнению с бедной молодостью, он был богач, который может себе позволить что хочет, знаменитость, автор программ, писатель, чьи книги читают тысячи читателей.

Эту аналогию Антон придумал позже, когда анализировал чувство, которое возникло у него на дискотеке. (Он очень часто придумывал всевозможные аналогии. Это был рефлекс объяснять так, чтобы было понятно.) На самой же дискотеке он ничего не думал, просто наслаждался тем, что он, как в молодости, один, никому не нужен, никому ничего не должен.

Это был типичный испанец, с густыми черными волосами, с глазами черными как ночь, с типично южной горячей жестикуляцией. Он был видный, красивый парень. У него было лицо, которое от природы казалось мрачным, может, даже несколько трагическим; иногда его брови изгибались, придавая лицу оттенок страсти. "Что он нашел в долговязом программисте в очках?" - потом спрашивал себя Антон. Антон никогда не считал, что у него заметная внешность. Но не нужно было долго общаться с Рафаэлем, чтобы понять, чего тот хочет. Это был - незнакомый Антону - испанский вид интереса к мужчинам.

Начал тот с того, что спросил сигарету. Говорил он по-испански, который Антон, конечно, гораздо лучше понимал, чем мог на нем говорить (и понимал не все). Отказ некурящего Антона его не обескуражил.

- Я вас видел сегодня на улице, - сказал тот. - Вы, наверное, американец. Вы ходили, как только иностранцы ходят. Хотите выпить в честь приезда? Я вас угощу.

Антон пожал плечами:

- Почему нет? - отозвался он. - Может, это мне поможет заговорить, я ведь умел когда-то.

Очень быстро тот предложил перейти на ты. Антона не интересовали мужчины, но этот умел быть убедительным. Разумеется, Рафаэль сразу же пообещал ему показать ему всю Барселону.

- Где ты меня видел, на Диагонали? - спросил его Антон. - Какой очень высокий храм с ажурными башнями есть недалеко оттуда?

- La Sagrada Familia, конечно, - ответил Рафаэль. - Отлично, с нее и начнем в первую очередь. А хочешь, можно пойти гулять прямо сейчас, увидим все при вечернем освещении. Кстати, я снимаю квартиру недалеко оттуда, можно было бы зайти ко мне в гости.

Антон махнул рукой. Если он больше не живет с женой, то почему бы нет? Ему даже показалось, что между ними возникло мгновенное чувство (потом он понял, как ошибался). Рафаэль делал все, чтобы Антон чувствовал себя хорошо. Это был не глупый парень, и разговор, которым он занимал Антона, если не считать тех моментов, когда он, забываясь, говорил слишком быстро, был довольно интересен.

- Я журналист, - объяснил он. - Взять у тебя интервью?

- Ох, только не это, - отозвался Антон. - Этого у меня много и в Америке.

- Ты большая шишка? Люблю американцев: по ним ни за что не определишь, сколько у кого денег. Одинаково одеты, одинаково держатся, одинаково себя ведут. У нас здесь испанец, если он богат, может вообще не смотреть на тех, кто победнее.

- Американец это делает про себя, - усмехнулся Антон. - Я не о себе, впрочем.

Рафаэль сдержал обещание: они скоро вышли к Саграде Фамилии. Была ночь. В темноте храм казался еще больше, чем был на самом деле.

Оказавшись перед этим колоссальным восьмым чудом света, Антон пробормотал про себя:

- Боже мой! О, боже!

- Но это - это и так красиво, - прошептал Антон, не отводя глаз.

Рафаэль кивнул.

Антон плохо запомнил, как потом они оказались у Рафаэля и каким вином тот его угощал (кажется, Мартини). Чтобы Антон постепенно соображал все хуже, в принципе не требовалось вина: он невероятно устал. У него кружилась голова и заплетался язык. Он далеко не мог бы поручиться, что говорил на испанском языке. Однако он помнил, что по мере того, как пьянел, повторял и повторял:

- Да ты забудь о ней! - поддакивал Рафаэль.

- Ну я и забываю, видишь, - с некоторой иронией Антон кивал на самого себя. Он расположился в уголке дивана, вытянув свои длинные ноги и подперев голову рукой. В начале Рафаэль сидел на другом конце дивана. Постепенно он подсаживался все ближе и ближе. Чем кончилось его перемещение, однако, Антон не помнил. Последним из этого вечера в его памяти осталось то, как он сидит и повторяет:

- Как мне надоела Америка! Как мне надоело вечно быть на виду! Как мне вообще все надоело!

Позже он пришел к выводу, что уже когда он был в Америке, вероятно, у него было готово внутреннее решение изменить жизнь.

Ночь они провели вдвоем, никуда не выходя. Все необходимое, включая сигареты, вина в бесконечном ассортименте, музыку и свечи, у Рафаэля было запасено заранее. Страсть была бурная - Антон потом даже с трудом мог вспомнить подробности.

К утру следующего дня он был настолько измучен, что едва не потерял сознание. Он уснул, а проснувшись, твердо отверг все попытки Рафаэля вернуться к тому же.

- Ну, давай доосматриваем город, - согласился тот, и Антон, не колеблясь, направился к Саграде Фамилии.

- Я хочу теперь увидеть ее при дневном свете, - сказал он.

Когда Антон в тот день в первый раз увидел Саграду Фамилию по-настоящему, очень вскоре после этого, он подошел ближе, обошел портал Рождества изнутри и снаружи... Он ни в чем не отдавал себе отчета, но позже, когда он вспоминал свои чувства в то утро, ему казалось, что тогда было так: время как бы собралось в клубок, потом распрямилось, как пружина, стремительно тронулось и из медленно текущей реки вдруг разом превратилось в с грохотом несущийся поезд. Но Антон ни о чем не думал, он только смотрел. В его голове не было ни тени рефлексии, не было ни одного слова. Он не мог отвести глаз от Саграды Фамилии, не мог отойти.

Она была воплощением потрясающей душу красоты.

Что касается силуэта здания, то Саграда Фамилия очень высока и этим несколько напоминает готическую архитектуру, но она гораздо менее абстрактна. Несмотря на ее огромные размеры, каждый квадратный фут ее стен покрыт орнаментами, статуями, как будто это чья-то огромная жизнь, в которой был насыщенно прожит каждый день. Антон не рассматривал ее в деталях, он смотрел на все сразу. Колонны, статуи на портале Рождества, арки сводов; эта радостная торжественность, впечатление изобилия счастья. И в то же время это величие четырех огромных башен. Это было что-то мистически правильное. До сих пор было нечто, что всегда оставалось вопросом, ответа на что не было. Но вот оно воплотилось перед его глазами в Саграде Фамилии. До сих пор до нее не существовало какой-то отгадки, какого-то пути. Она давала эту отгадку.

Все, что было обычным в архитектуре до нее, не имело ничего общего с душой. Но Саграда Фамилия такая, как должна быть сама душа (Антон отдавал себе отчет, как странно и, вероятно, субъективно то, что он думает, но в то же время он был в этом уверен). Ее башни именно такие, какова вера. Ее фасады - такие, какова любовь. Она как чистый искренний порыв страсти. Она - воплотившаяся в камне мечта об идеале и о счастье, которая до тех пор была скрыта в самой глубине души, вероятно, даже была бессознательна. Эта мечта рождается с каждым человеком. Она не покидает его всю жизнь, даже если стремиться ее опровергнуть или заменить. Вера так же присуща каждому, как каждому живому человеку присущи надежда и любовь. Саграда Фамилия - символ веры.

Антон решил пройтись пешком. Рафаэль, сказав, что вечером придет, куда-то исчез. Антон был глубоко погружен в себя, однако то, что он видел вокруг в тот день, очень отчетливо осталось у него в памяти. Не зная, что думать, он думал компьютерными терминами. По крайней мере, некоторое время у него в уме вертелись слова "немаскируемое прерывание". Значит, он уже это понимал.

...Вообще-то Антон не принадлежал к людям, которые чувствуют очень уж быстро. Его всегда удивляло, что некоторые из его знакомых могут определить, что они чувствуют, за какие-нибудь доли секунды. Антону обычно это становилось ясно намного позднее. В начале он только думал. В его представлении мозг обладал куда большим быстродействием, чем душа. Что-нибудь подумать и впрямь можно было за секунду. Но что-нибудь почувствовать? Душа - как океан. Она никак не может отреагировать за мгновение. Поэтому Антон в своей жизни гораздо больше не чувствовал, а думал. Обычно, конечно, это касалось вещей, связанных с компьютером, но что касается, допустим, картин, он в первые минуты, когда видел картину, думал главным образом о технике, с которой она выполнена. Темпера или масло, можно понять сразу же, но прекрасна ли картина? Только если на следующий день она стояла у него перед глазами, он понимал, что она произвела на него впечатление.

Лишь музыку он воспринимал, по сравнению со всем остальным, стремительно. Его душа откликалась на музыку даже раньше, чем он успевал что-нибудь подумать. Теперь реакция тоже была стремительная. Увидев Саграду Фамилию, Антон испытал потрясение и шок. Это был шок восторга и боли. Но в то же время это была не такая реакция, как на музыку. Кроме стремительности, она была на нее ничем не похожа. Музыку Антон воспринимал исключительно как музыку и очень удивлялся, что находятся люди, которым надо как-то объяснять ее через посторонние образы. (Ему приходилось читать что-нибудь вроде: "Композитор звуковыми средствами рисует картину. Он рассказывает о каких-нибудь событиях..." Его это страшно раздражало. Ему казалось, нужно абсолютно не любить музыку, чтобы присочинить к ней картину или событие. Так же глупо, как сказать о романе: писатель словами написал симфонию. Сонет Шекспира переводят с английского на русский когда не понимают по-английски, а если понимают, разумеется, оставляют в оригинале. Музыку Антон понимал в оригинале. Для него смыслом музыки было то, что ее можно спеть, можно сыграть, можно о ней думать, слушать ее или вспоминать в уме.)

Саграда Фамилия - это что-то еще кроме архитектуры. Конечно, это было прекрасное здание. Но никогда от прекрасной картины или прекрасной музыки ему не хотелось плакать. А тут у него было впечатление, что кто-то пронзил его душу. Из нее как будто что-то хлынуло. Когда он пришел к храму вечером второго дня, еще ничего не думая о том, что происходит, он подавил желание заплакать. Никаких поводов не было, например, ни одной грустной картины вокруг. В Барселоне, разумеется, была прекрасная погода. Так же ничего грустного не случилось в его жизни. Ему хотелось плакать от красоты храма Саграда Фамилия.

Он не плакал, конечно. "Как это прекрасно, о боже мой, как же это прекрасно," - повторял он про себя.

Во второй половине дня он отправился на экскурсию, после которой узнал о Саграде Фамилии самое главное.

Антонио Гауди родился 25 июня 1852 года в каталонском городке Реус, недалеко от Барселоны, в семье деревенского каменщика. Он рано определил свое призвание. Когда ему было 16 лет, он оказался в Барселоне, чтобы учиться архитектуре. Его кумиром был теоретик модернизма Виоле-ле-Дюк. Кроме замысла Саграды Фамилии, Гауди был автором нескольких домов в Барселоне, наиболее известные из которых - дом Мила, не имеющий почти ни одного острого угла, одни овальные линии, и дом Батло, колонны которого очень напоминают очертания человеческих костей. Ближе к окраине Барселоны находится парк Гуэль, в котором Гауди проектировал все здания, интерьеры и экстерьеры, озеленение, прогулочные площадки и скамейки, и очень прославился наклонными колоннами на эстакаде. Вне Барселоны он почти ничего не строил.

С тридцатых до пятидесятых годов Саграду Фамилию почти не строили. Главной причиной этого было, конечно, отсутствие денег. Кроме того, режим Франко не проявлял к этому политического интереса. Однако затем в разных странах неожиданно всколыхнулся интерес к творчеству Гауди. В Америке, Европе и Японии прошли выставки фотографий и макетов его зданий, туристы стали приезжать в Барселону специально чтобы их увидеть. Была организована кампания по сбору средств. В последние годы целая организация архитекторов, считающих себя его последователями, ведет завершение строительства Саграды Фамилии. По оставшимся и восстановленным чертежам был построен еще один фасад, расположенный напротив фасада Рождества и называющийся фасад Страстей Господних. Творчество Гауди изучается. В Школе архитектуры в Барселоне есть даже занимающаяся этим целая кафедра.

Там же, на экскурсии, гид сказал, что на следующий день будут показывать японский фильм о Гауди, и Антон весь вечер думал об этом. Он с трудом заснул ночью. Он долго бродил ночью по улицам Барселоны - от Саграды Фамилии до своей гостиницы и обратно. Потом, около трех часов, лег, но долго не спал, так что утром следующего дня ему уже ничего не хотелось.

На следующее утро он отвлекся, ему надо было посетить одну компанию по делам, связанным с работой. Когда он был в их офисе, ему показалось, что он пришел сюда по какому-то пустяку - хотя работа не пустяк - и это не страшно только потому что будет длиться очень недолго. Когда же он все-таки проторчал, беседуя с разными людьми, там несколько часов, то ему стало казаться, что он в тюрьме. Его отделяли от улицы толстые стены. Ему казалось, он задыхается.

Когда он наконец оказался на улице, то почти бегом направился к Саграде Фамилии. Увидев ее издалека, он тут же успокоился.

Успокоился? Однако это был не обычный покой. Он подумал, что "успокоился", только потому, что прошло паническое ощущение удушья и того, что он заключен в тюрьму. Однако он пришел не в свое обычное состояние (обычным состоянием его было придумывать, как можно написать то или другое про компьютер). Он ни секунды не находился в обычном состоянии, с тех пор как увидел Саграду Фамилию. Разве можно назвать обычным состоянием, когда в горле стоит ком, у самых глаз слезы, когда дыхание происходит все равно что не обычным кислородом, а каким-то новым составом воздуха, когда перед глазами нет ничего кроме четырех башен фасада Рождества, когда в душе словно бы что-то переворачивается с ног на голову...

- Слушай, в Барселоне есть много красивого, - между прочим замечал Рафаэль.

- Нет, я еще не рассмотрел это.

Постепенно в голосе Рафаэля появлялось все более отчетливое нетерпение, через три дня перешедшее в нескрываемое раздражение, после чего они расстались.

Антон пошел в библиотеку читать о Гауди.

Теперь он знал, каково мнение критиков. Через неделю он прочитал столько, что, если бы он решил поддерживать с кем-нибудь посторонним разговор на эту тему, он показался бы специалистом. Он разобрался в неоготическом стиле и стиле модерн.

Однако он не понимал, что происходит с ним самим. Каждый раз, когда он вечером выходил из библиотеки, он как одержимый, как притягиваемый магнитом, шел к Саграде Фамилии. Когда он ее видел, у него каждый раз снова словно бы переворачивалась душа. У него снова перехватывало дыхание, ему снова хотелось плакать.

Каждый день он проходил из конца в конец проспект Пасео де Грасиа, идя от одного дома, который строил Гауди, до другого (Антон всегда очень много ходил пешком.) Разумеется, он побывал везде в Барселоне, где были дома Гауди. Японцев потрясла архитектура парка Гуэля, в котором были наклонные колонны. Антон оставил гипотетическую вероятность того, что он бы тоже это понял, и это бы его потрясло, если бы он лучше разбирался в архитектуре. Но здесь и сейчас на него это не произвело впечатления. Это было все равно как любить женщину и знакомиться с ее семьей. Если бы Антон не знал, что автор парка Гуэля - тот же Гауди, который построил Саграду Фамилию, скорее всего, это произведение не обратило бы на себя его внимание.

Когда прошел шок, когда состояние перевернувшейся души стало почти привычным, и когда Антон приспособился к тому, что время несется в неизвестном направлении, он стал думать. Он не мог не думать. Он был рациональный человек, не в том смысле, что отвергал фантазию или чувства, а в том смысле, что он был создан не для того, чтобы его голова бездействовала.

Но прерывания, похожие на то, что испытывал он сейчас, к нему еще никогда не приходили.

...Антон заметил, что покраснел, произнося слова "Саграда Фамилия" (в тот момент он покупал один справочник.) Он очень удивился, когда обратил внимание, что покраснел. Он даже слегка вздрогнул. "Я говорю это с таким чувством, как будто 'Саграда Фамилия' - это имя моей любимой девушки! - в изумлении подумал он. - Как такое может быть, что я настолько неравнодушен?"

Когда он произнес эти слова, покраснел, а потом заметил, что покраснел, ему стало стыдно.

Среди его склонностей человека рационального было стремление по возможности освободиться от эмоций. Он не сказал бы о себе: "Я не влюбляюсь. Я выше этого," - и даже он так не думал. Он готов был допустить возможность чувства в свою жизнь, при условии, что это будет прекрасное чувство, как музыка или живопись. Да, но он не допускал такой возможности, что он будет краснеть, произнося чье-то имя! Это в его представлении было присуще подросткам до 18 лет и не свидетельствовало в пользу духовной ответственности и честности. В его представлении это было как-то мелко.

И вот он получил возможность убедиться, что такие реакции, как смущение, присущи любому живому чувству (и, следовательно, то, что он воображал до сих пор, не было живым). Вместе с этим он понял, что испытывает настоящее, живое чувство. Это чувство было любовь к произведению Антонио Гауди, храму Саграда Фамилия.

Он совершенно растерялся.

Прошло несколько дней. Антон ложился все позднее и в какую-то ночь решил вообще не уходить от Саграды Фамилии. Он переночевал на скамейке, а днем снял маленькую квартирку на чердаке старого дома, где из окон был виден один из шпилей.

Всю эту ночь он провел в необъяснимой эйфории. Мысль о том, что от Саграды Фамилии ведь и не обязательно уходить, что никто не может запретить ему хоть всю жизнь прожить рядом с ней, осенила его, как открытие. Он оглядел вокруг все дома, все улицы, все деревья. Последующие ночи он тоже провел на улице. Отсыпался в своей новой квартире он днем.

Антон, конечно, далеко не был бездомным, но почему-то воображал себя им не без удовольствия. Он бродил по ночной Барселоне, не удаляясь от Саграды Фамилии. Ему хотелось видеть, какая она в темноте. Ему хотелось знать все, что ее окружает. Ему хотелось знать, какое оно в темноте. Короче, ему хотелось знать все. Ему хотелось знать даже больше того, что он мог узнать. Ему нужно было узнать еще что-то кроме всего этого, но он не мог понять, что это, поэтому этого узнать не мог.

Во время того как он там так бродил, он познакомился с Долорес.

Это было, когда уже было за полночь. У нее были типично испанские густые, черные вьющиеся волосы до плеч, от одного взгляда на которые создавалось ощущение силы, даже стихийности. В случае женщины по идее такие волосы должны были бы символизировать страсть, но каждый раз, в ту ночь и позже, когда Антон видел волосы Долорес, на него от них веяло не страстью, а буйной и неуправляемой силой. Как он убедился впоследствии, характер этой особы не находился в противоречии с впечатлением от ее волос. Кроме волос, в ее внешности ничего особого не было. Она была привлекательна (Антону казалось, все испанки привлекательны), хотя, может быть, внешне слегка грубовата. У нее были довольно резкие жесты.

Сначала она прошла мимо него в одном, потом в другом направлении. Кажется, попытался он вспомнить, она уже проходила мимо. В предыдущие ночи он был слишком поглощен другим. В эту ночь Антон ее заметил, он увидел, что она, проходя мимо, его исподволь рассматривает. Антон не разбирался в этом вопросе, но сразу заподозрил, что она не проститутка. У нее было несколько нахмуренное лицо, как будто она была все время озабочена. Антон не хотел ни с кем общаться: ни с проститутками, ни с кем-либо другим. Про себя он больше всего желал ей не понравиться, чтобы она ушла и забыла о нем. Но он увидел, что она присела на скамейку наискосок, подвернула под себя ногу, достала сигарету и закурила. Вроде бы она не смотрела на него, но ясно было, что она тут не случайно.

Антон не выдержал, встал, пересел к ней на скамейку и сказал:

- Если я вам, сеньора, нужен, то рад служить. Только не долго и это не должно быть такое дело, чтобы мне надо было уходить отсюда.

Он ожидал, что после такой фразы, да еще сказанной с американским акцентом, она должна смутиться. Она вынула сигарету из рта и спросила, смотря на него исподлобья:

- Это вы американец приятель Рафаэля?

Антон поднял брови.

- М-м... Вполне возможно, что я.

- Я так и думала, - она кивнула и опять затянулась. Потом добавила еще более неожиданно: - Если вы ожидали чего-нибудь романтического от этого мерзавца, то зря. Хотите, я вас познакомлю с кем-нибудь другим.

- Постойте, - попросил Антон. - Подождите. - От неожиданности он забыл все испанские слова, кроме нескольких совсем неподходящих. - Не понимаю. Вы - как это сказать - собственно, кто?

Она засмеялась. Очевидно, ей понравился произведенный эффект.

Если бы не темнота, то было бы видно, как Антон краснеет. Ему было неприятно, что Рафаэль всем про него рассказывает. Должно быть, при этом он называет Антона шизофреником или еще как-нибудь похлеще. Сам по себе, до встречи с Долорес, Антон не вспоминал о Рафаэле, хотя как след это происшествие оставило странное чувство свободы, перечеркнув его связь с Америкой. Но он об этом думал столько, сколько не думал о Саграде Фамилии.

Антон нахмурился.

- Ну, вы не ошиблись, - довольно сухо заметил он. - И что?

- Я, к слову говоря, с большим удовольствием поговорила бы с вами по-английски, - неожиданно предложила она. - Только не очень быстро. И попонятнее, ага? Это для меня будет практика. - Она поразмыслила и последнее предложение сказала по-английски (с акцентом).

Собственно, в том, что в ту ночь Антон изменил первоначальное намерение и решил познакомиться с ней, сыграло главную роль именно то, что она знала английский. Антон не настолько хорошо владел испанским, чтобы не устать от него. Он устал. Даже когда он читал, он читал не все и временами повиновался искушению проскакивать через целые абзацы, выбирая те, в которых быстро понимал смысл первой фразы. К тому же он ожидал, что в будущем существовании, о котором он сам не имел никакого понятия, ему окажется недостаточно того, что он знает. Скорее всего, ему будет очень трудно, он будет не понимать половину. Так он думал несколько позже, но все же почти сразу, как они с Долорес познакомились. В первый же момент, кроме удовольствия от того, что слышит свой язык, он вообще ни о чем не думал.

В первый раз они с ней говорили не долго. Антон, который перестал обращать внимание на время, заметил только, что в сигаретах, которые она курила, это равнялось двум или трем, но она курила не непрерывно; по времени это было, наверное, около получаса. Рассказывать о себе ему пришлось немного, потому что основное она уже знала. Она и не стала его расспрашивать, и сама о себе почти не говорила. Почти сразу она перешла к делу и спросила:

- А что ты, собственно, нашел в Саграде Фамилии?

Антон прямо ответил:

- Не знаю, но я не могу от нее уйти.

Долорес заметила:

- В таком случае мы, должно быть, будем тут нередко встречаться, потому что я тоже часто сюда прихожу. Мне тут чем-то нравится.

- Возможно, - ответил Антон.

Потом дня два они не встречались, хотя Антон, разумеется, был на одном и том же месте почти всю ночь. Он не думал о Долорес. Думал он, конечно, только о себе.

Этот храм стоял между землей и небом.

(Антон был обрадован, но не удивлен, когда через некоторое время в одной книге прочитал размышления на эту тему Сальвадора Дали. К тому, что думал, Антон пришел самостоятельно. Дали думал совершенно то же, даже почти теми же словами. Он писал:

"Пробовать закончить Саграду Фамилию, не обладая для этого никакими способностями - предательство. Нужно оставить ее такой, как она есть. Сам Гауди, скорее всего, закончил бы ее совершенно не в том стиле, в каком исходно планировал. Не следует добавлять ничего, кроме тех деталей, на которые он оставил абсолютно точные модели...

Это предательство по отношению к искусству Гауди - делать вид, что мы способны завершить строительство Саграды Фамилии бюрократическими методами, которых не касался гений..." )

"Ну хорошо, - думал Антон, - может быть, и наивно проецировать вовне то, что происходит внутри меня. Возможно, моя судьба складывается так, что это или знак мне, чтобы я изменил свою судьбу и изменился сам, или случайность, из которой я должен сделать выводы. Неважно, случайность или знак! Но если обратиться внутрь меня... Не говорить себе, что я предназначен к продолжению дела Гауди, а скромно и трезво думать, что я должен только изменить свою жизнь. Чтобы для меня все стало по-другому. Вот что тогда мне делать?"

Антону хотелось тоже создать шедевр! Программирование, которое было его работой всю жизнь, теперь казалось ему совершенно бессмысленным занятием. Он не мог создать шедевр, не потому что у него совсем не было способностей, а скорее потому что создать шедевр ни с того ни с сего - все равно что пробовать прыгнуть в воздух, стоя на плоской равнине. Он не имел, в сущности, ничего, кроме чистого чувства. Если бы он занимался всю жизнь музыкой, то сейчас, в таком состоянии, он мог бы писать музыку. Если он рисовал бы, он схватил бы кисть и стал рисовать картину. В таком состоянии он готов был вложить всего себя в творчество, он мог создать, наверное, все что угодно. Поэтому не то что у него не хватало способностей. Ему не хватало известного способа выразить то, что его переполняет. Антон владел литературой, но что он мог написать? О том, как устроена компьютерная программа, он мог рассказать так, чтобы тот, кто этого не понимал, понял. Но он не мог написать о том, в чем так открыто присутствовал Бог. Он о нем ничего не знал (да и ничего не хотел знать). Его душа кричала о вратах рая, но умом он не верил ни в какой рай, скорее он был готов допустить переселение душ, чем рай (ад тем более). Более того, он не знал, что можно подумать о Боге, даже если в него и веришь. Рассказывать о Боге людям, каждый из которых имеет душу, может быть, более великую, чем твоя? Или молиться? Но ему нечего было сказать Богу. У него не было религиозных мыслей. Он не слышал в слове Бог ничего особенного, не видел никакого смысла. Чтобы он поверил, к Богу что-то должно было его привести, никак не наоборот...

Судя по религиозным сюжетам убранства Саграды Фамилии, Гауди, должно быть, верил и в рай, и в ад, и, может, даже в чистилище. Наверное, он принимал за чистую монету все, что говорится в христианских писаниях? Антон часто задавал себе этот вопрос. Чувство внутри него, превращаясь в интуицию, подсказывало ему ответ: да. Но Антон чего-то в этом не понимал, поэтому до конца представить себе этого не мог.

Долорес через несколько дней заметила:

- Удивительно, как это иностранец, да еще математик, может так увлечься. Иногда я видела увлеченных, но это были обычно свои и не ученые.

Что он должен был ответить Долорес? Что ему самому это странно? В тот момент ему в голову пришла мысль, и он ее думал, что, наверное, Долорес должно было порядком надоесть ее общество гомосексуалистов, если она предпочитает практиковаться с ним в английском. Поэтому некоторое время он, не отвечая, смотрел на нее, думая: да? Ей надоело? Она хочет хотя бы некоторое время провести, говоря о чем-то серьезном с человеком, который об этом думает? Или она не думает, что он говорит ей? (Или ей от него что-то надо? Антон не умел подозревать в людях неискренность.) Он не знал, и до сих пор не задумывался, чего она хочет. Может быть, подумал он, не ему одному интересно то, что его совершенно не касается.

Он взял Долорес за руку и подвел к зеркалу.

- Посмотри, Долли. Ты видишь, как мы с тобой отличаемся? Ты - женщина, а я мужчина. Вдобавок ты южанка, а я - типично северный человек. Все это легко можно определить по нашим лицам.

- Конечно, - ответила она.

- Но разве наши лица так отличаются, подумай сама? Подумай, прошу тебя. У тебя и меня два глаза, один рот, один нос. Эти носы устроены одинаково: внизу по две ноздри, в середине переносица. А глаза? Они всегда овальной формы, у них всегда по два века и по две линии ресниц - верхняя и нижняя, они расположены в одном и том же месте лица по отношению к носу и лбу. Ты вдумайся: хотя уже в три года ребенок различает мужчин и женщин, но, в сущности, никто не может объяснить, как он это делает. С точки зрения машины, у всех людей совершенно одинаковые лица, различия между ними, по сравнению с их сходством, ничтожны! Насколько я знаю, до сих пор не удалось научить машин различать людей по лицам, хотя машину не трудно снабдить зрением. И до сих пор этот факт рассматривался в качестве доказательства мощи человеческого мозга. Подумать только - огромной ЭВМ мало данных, чтобы отличить женщину от мужчины, а трехлетнему ребенку - достаточно! Так же дела обстоят с тем, чтобы отличить южан от северян, и вообще всех людей от других, если нет какого-нибудь четкого критерия. Например, цвет волос. Конечно, в основном на юге они темнее, но и на севере есть темноволосые люди, понимаешь?

Долорес кивнула.

- Ну вот, - он увлекся, у него появилось чувство, что он нашел что-то. - Когда такого критерия нет, то мы различаем друг друга по множеству мелких черточек, каждая из которых сама по себе ничего не значит. Если я увижу как-нибудь по отдельности твой нос, твои глаза, твой рот, то я лишь скажу: это нос, глаза, рот - и больше ничего. Только когда я вижу их вместе, я узнаю тебя. Твой нос отличается от моего и любого другого на какой-нибудь миллиметр! Мозг прекрасная машина, но ведь все это можно рассматривать в качестве совсем другого доказательства. Насколько одинаковы все люди!

И так же точно одинаковы их души. А ведь людей принято делить. Каждый как-нибудь делит людей. Например, на мерзавцев и хороших, на весельчаков и зануд или, например, на дураков и умных.

Долорес нахмурилась:

- А что, так нельзя сказать?

Он покачал головой.

- Я только что понял. Вернее, недавно. Нет. Различия чисто количественные.

Долорес, явно не согласная, наклонила голову:

- Знаешь, люди похожи, возможно, но если по улице 10 человек идут в одну сторону и 10 - в другую, то их, по-моему, можно четко разделить на тех, кто идет в ту или другую сторону.

- Конечно, - Долорес пожала плечами. - Как раз говоришь-то ты очень понятно.

Он усмехнулся:

- Еще бы. Это привычка. Я уже несколько лет пишу так, чтобы меня понимали те, кто не знает компьютера...

(- Я больше имела в виду произношение, - заметила Долорес тихо.)

Он продолжал:

- Я, например, тоже всегда делил людей. Мне казалось, есть те, у кого ясное логичное мышление, они могут разобраться в компьютере изнутри, и есть другие - пользователи. Нет, я к ним плохо не относился, я их не презирал, упаси боже! Я писал книги, чтобы им стало легко и интересно. Просто я думал, что есть две группы людей. И еще я знал, в которой из них я. Вот и все. Но уже и это было совершенно неправильно! Если бы на моем месте была ты, и прошла тот же путь, что и я, с самого начала, ты бы тоже, может быть, стала системным программистом.

Долорес прыснула.

- А вот ты бы кое-чем никогда не стал, даже если бы тебе пройти мой путь с самого начала!

Он хмуро взглянул на нее:

- Что это ты имеешь в виду? Уж не связи ли на улицах? Как видишь, я торчу здесь в Барселоне и стал почти уличным жителем, хотя до сих пор был респектабелен, и, к твоему сведению, Рафаэль заставил меня понять, что я уже не тот человек, который избегает случайных связей.

Тут Долорес стала серьезной. Она была тактична и, скорее всего, не хотела что-либо говорить, потому что не знала, что сказать, чтобы случайно не задеть. Но как теперь его было трудно задеть!

Они быстро становились друзьями. Антону было с ней все легче. Как он заметил позже, они оба оказались довольно странными людьми. Если не считать того, что Долорес вела жизнь, ни в чем не похожую на жизнь Антона, то в остальном в них было очень много общего. Правда, она была равнодушна к Саграде Фамилии, но ведь она жила рядом с ней всю жизнь. Зато она и близко не считала Антона шизофреником.

- Классно, что ты выбился из колеи, - говорила она ему. - Колея - это самое страшное в жизни. Я вот тоже выбиваюсь из нее, как умею.

- Но это была колея, которую я выбрал сам, - говорил Антон. - Это было мое любимое занятие, мое призвание. Я работал не на заводе, не в конторе с девяти до пяти, я не делал деньги с помощью обмана, я не причастен к презренным занятиям, таким как политика. Я всегда занимался тем, чем был увлечен!

- Ну, ты и сейчас этим занимаешься, - покосившись на него, заметила Долорес. - Ты, кажется, просто другим увлекся.

Антон опускал голову или хватался за нее руками.

- Как это можно - знать, в чем твое призвание и чем ты увлечен, и вдруг в один прекрасный день обнаружить, что все это было не так, и вдруг увлечься совсем другим? Настолько другим, что ты сам не знаешь, что это такое, чем ты увлекся? Архитектура? Нет. Все здания, кроме Саграды Фамилии, меня совершенно не волнуют. Или, может быть, религия? Но я не верю в Бога. Я не верил в него никогда и не вижу ни малейших причин обращаться сейчас. Гауди в него, конечно же, верил...

- Я тоже верю в Бога, - заметила Долорес укоризненно. - Мне не нравится, что ты не веришь.

Антон всплеснул руками:

- Может статься, что и мне тоже не нравится! - воскликнул он. - Но нельзя же поверить, если ты не веришь! Ты же это не сам выбираешь.

Долорес пожала плечами.

- Да ты, наверное, веришь, - довольно равнодушно сказала она. - Просто сам не знаешь. Я этого даже вообще не понимаю: как это можно - не верить в Бога? Ты что же, материалист, что ли?

- Я программист, - угрюмо ответил Антон. - Ты их еще называешь математиками.

Долорес развела руками.

- Компьютер фирмы IBM, с операционной системой типа Windows, - ответил Антон. - Просто даже не представляю, кого еще можно поставить на место самого президента!

В этой его фразе сказался лишь рефлекс иронизировать. Долорес поморщилась:

- Кажется, у нас, испанцев, с вами, американцами, разные понятия о душе.

- О, вполне возможно, ты права!

В один из дней, когда он был один и, как обычно, сначала читал в библиотеке, а потом ходил, он решил бросить программирование.

Если бы кто-нибудь, зная его успехи в этой области, зная его склад ума и его склонности, предположил бы, что это было трагическое решение, которое явилось для него крахом всей его жизни, то этот человек ошибся бы. Антон нисколько не мучился, более того, это решилось как-то само собой. Он был с головой занят тем, что пытался как можно больше узнать о Саграде Фамилии и о Гауди.

Сыграло роль также то, что он как-то все время чувствовал себя в Испании, как дома. Ощущение было явно иррациональное и даже ошибочное. Он родился в Америке, а исторической родиной предков была Россия. Но его родители в часы депрессии тосковали по Испании. Их родиной была она. Он был не путешественник по складу характера, но он приехал в Испанию, и ему сразу не захотелось уезжать. У него было ощущение, что то, что он оставил в Америке, не имеет к нему никакого отношения, и программирование, и книги о компьютерах тоже.

Когда он принял это решение, вначале он почувствовал облегчение. Теперь он по крайней мере мог сказать, чем он не занимается. Однако он по-прежнему не мог сказать, чем он занимается. Облегчение потом прошло, снова сменившись беспокойством. Ему было что-то надо, но он не знал, что. Он как бы слышал какой-то зов. Этот зов, или как бы тихий крик, раздавался вне его души, как будто его куда-то звали. Куда? Что сделать, чтобы откликнуться? - Антон не знал.

Была одна вещь, которую ему хотелось вполне определенно - ему хотелось воочию увидеть Гауди.

У него мелькала - не вполне серьезная, но все-таки - мысль вызвать дух Гауди при помощи спиритического сеанса. Он отверг ее. Отверг он ее не потому, что верить в спиритизм глупо, а потому, что она была кощунственна. Да и что бы Гауди ему сказал? Может быть, дал бы указания, как строить дальше? На этот счет он оставил проекты. Почему Саграду Фамилию перестали строить, это потому что он ее строил живой силой своей души, а теперь никакая душа не посвящает ей себя так же без остатка, как это делал он. Чтобы был шедевр, необходимо, чтобы кто-то себя ему посвятил. "Какая-нибудь прекраснейшая древняя богиня, - думал Антон, - была должна иметь жриц, потому что без них она была пустой и мертвой абстракцией, а с ними - оживала. Так и Саграда Фамилия жила, пока жил Гауди, а без него она стала абстракцией. Но прекраснейшей абстракцией, о Боже! Она, наверное, непрерывно зовет, чтобы кто-то пришел посвятить себя ей. Тогда ее можно будет достроить. Сейчас, пока абстрактный проект нанесен на абстрактные чертежи, ее будущее столь же абстрактно, и она не будет достроена."

Они встречались с Долорес по вечерам и ходили туда-сюда по Пасео де Грасиа и по Диагонали, пока не выходили к Саграде Фамилии. В основном потребность говорить у Антона была такая, что он говорил почти только для себя, не обращая внимания на Долорес. Она, однако, его слушала. Он повторял примерно одно и то же.

- Я увидел эту церковь, и вся моя жизнь разом рухнула, я не могу уехать отсюда. Я должен ее видеть. Но я не могу понять, что она от меня хочет. Мне надо куда-то идти, но я не знаю, куда. Я смотрю и ничего не понимаю. Я, наверное, должен как-то прийти к Богу... Но как? Господи, это же невозможно. Если бы еще речь шла только о Святом духе, а здесь такая полнота всего канона! Стать верующим ни с того ни с сего - это же все равно что стать китайцем!

Умереть? Стать камнем и лечь в стену храма? Я узнал об этом храме все что мог, я знаю каждую линию, каждую скульптуру на фасаде Рождества. Я не понимаю, однако, зачем я все это знаю. Мне, наверное, хочется к Богу, в рай! Она же - я имею в виду, Саграда Фамилия - похожа на врата рая! Но я подхожу к ней, и это... как бы обманчиво, что ли? Ведь в нее нельзя войти. Нет, не обманчиво. Может быть, правильно сказать, что это бессмысленно? Но это не может быть бессмысленно. Нет, есть смысл, только я его не вижу. Только вот лечь и умереть, не спуская глаз с нее, - (он не смог произнести второй раз название Саграда Фамилия). - Это куда-то зовет, чего-то требует, но того, куда оно зовет и чего требует - этого на земле нет!

- Да, на земле нет врат рая, - заметила Долорес, и Антон, сильно увлекшийся, остановился.

- Нет? Конечно, нет. Считается, надо так жить, чтобы стремиться дойти до Бога не при жизни, а после смерти, так?

- Да.

- Ну, и как же так жить? Что делать? Сейчас мне кажется, что смысл имеет только лечь и умереть, но это ведь не выход. Это не ответ на вопрос, что делать, это просто отказ, закрытие проблемы. Все равно что разбить компьютер, который не может решить задачу. Извини, это тут, конечно, неуместно.

(- Когда неуместно, интереснее, - пробормотала та про себя.)

Антон продолжал:

- Что-то происходит у меня в душе, но у меня нет ни одного слова, чтобы это выразить. Чувство в душе у меня такое, что мне, бывает, хочется закричать, но у меня нет ни одной мысли. Оно не переходит в мысли. Я просто испуган тем, что мне нечего думать. Оно не воплощается также в действии. Я не знаю, что мне делать. Его нечем выразить. Нет ни слов, ни дел, чтобы выразить это чувство. Я не верю в Бога - это значит, у меня нет мыслей. Я не умею и не хочу ходить в церковь и молиться. Это значит, у меня нет действий. Но у меня есть чувство! Что мне с ним делать? Оно меня взорвет изнутри!

Долорес смотрела на Антона с каждым днем все более и более озабоченно. Сначала ей, очевидно, представлялось, что его состояние менее серьезно.

Однажды ночью, когда Антон шел по одной из улиц недалеко от Саграды Фамилии, он увидел луну.

Он шел от севера и смотрел на юг. Когда Антон, лавируя, вышел к Саграде Фамилии, луна оказалась прямо над ней, между башнями двух фасадов. Он был потрясен красотой этой картины, как будто давным-давно не видел луны в небе. Он совершенно точно видел луну в юности. Возможно, в последний раз он обращал на нее внимание, когда ему было лет 15. Он даже не мог вспомнить, когда он ее видел в последний раз.

Он остановился, чтобы луна оставалась на этом месте, над башнями. "Как такое может быть просто так?" - прошептали его губы.

Над его головой раскинулось черное небо. Несмотря на то, что луна светила ярко, были видны звезды. Над головой был Летний треугольник, чуть-чуть сбоку - Большая Медведица, других созвездий Антон не знал. Над головой был космос, там была вся вселенная. Как-то трудно воображать ее днем, потому что голубое небо кажется куполом. Черное небо куполом не кажется. Оно кажется открытыми дверями в мироздание.

"Я же не первый думаю, что все не может быть просто так! - думал Антон. - Теперь я понимаю, что то же думали миллионы до меня, что едва ли не то же думает каждый. Жизнь должна быть направлена куда-то, в какую-то точку, которая не принадлежит самой этой жизни. Как дерево растет вершиной к солнцу. Хотя дерево растет в земле, оно растет по направлению к небу. Неужели от земли не может оторваться жизнь человека?"

Утром немного поспав, днем Антон сидел в библиотеке. Ночные картины почти забылись, оставили только ощущение, что что-то было. В одной из книг он нашел историю замысла храма Саграда Фамилия.

То есть начала историю Саграды Фамилии еще одна необычная и неспокойная душа, жаждущая обрести Бога.

Эта история, когда Антон ее узнал, чем-то его обрадовала. Он был рад, что она оказалась такой. Она очень гармонировала с сущностью веры, как эта сущность открылась Антону, с его собственным чувствами, с величием Саграды Фамилии и образом Антонио Гауди... Еще не так давно Антону бы в голову не пришло, что такое может быть не в книгах, а в жизни, но вот он приехал сюда, и ему временами казалось, что здесь может быть только так, и что это совершенно правильно. (Впрочем, если бы этой истории не было, чувство осталось бы, разумеется, тем же самым.)

По мере того как Антон узнавал все это, постепенно он начал думать, что Антонио Гауди - святой. Ему казалось, только полный идиотизм католической церкви не дает католикам это увидеть и канонизировать его. Гауди соответствовал духу святости даже формально: он был глубоко верующим, он соблюдал абсолютно все предписания, он никогда не был женат, он иногда так постился, что с трудом мог встать с кровати. Разумеется, кроме формального уровня, думал Антон, он был святым по-настоящему, глубоко. Он не интересовался ничем из земной жизни. У него ничего не было. Он был очень беден, но все те деньги, что имел, он отдал Саграде Фамилии. Он ни секунды не думал о славе. Он не бывал на выставках, среди людей (даже таких же, как он сам). Когда шла первая мировая война, Гауди этого практически не заметил. Он ни на что не отвлекался, у него существовало только одно дело всю жизнь. Он никогда никак не развлекался, он практически как человек вообще не жил. Он даже почти ничего не читал. Всю жизнь Гауди читал и перечитывал две книги, одна из которых была по архитектуре, вторая - Новый Завет. Все слова его жизни были словами этих двух книг. Но фактически он написал в каждой из этих двух книг по еще одной главе.

Так думал Антон. Он мало знал. Ведь он только начал читать об этом. Смотря на Саграду Фамилию, он испытывал отчаянную потребность думать о ней и о Гауди. Его воображение так работало, что он воочию воображал его по описаниям. Он будто видел его перед собой.

Для него был живой смысл в том, что для всех давно не существовало. Его вера была любовью к Богу, несомненно, но если бы только это! Он умудрился любить число стихов Библии, теорию пороков и добродетелей, схоластику, символику катехизиса. Он верил в то, что в этом был какой-то смысл! Он истинно верил в это!

Выходя из библиотеки, Антон шел и думал

Вера в Бога может быть очень велика, но все же какое-то маленькое неверие в ней всегда есть. Оно в природе вещей. Причина этого в том, что верить в Бога - хорошо. (Даже в наше время). Мораль побуждает к этому, как ветер гнет дерево, и как бы дерево низко ни гнулось, оно оказывает - хотя бы самое ничтожное - сопротивление ветру. В физике это называется третьим законом Ньютона.

Но никто не заставляет верить в то, что писал Фома Аквинский! Никакая мораль в 20-м веке не велит этого. Напротив, насколько понимал Антон, начиная с Просвещения в Европе был в моде скептицизм. И уж конечно, господствовала наука. То есть можно было верить в Бога, но решительно невозможно представить человека, который верит в начало Ветхого Завета, например, в то, что Ева была создана из ребра Адама в шестой день творения. По той же причине и святые отцы церкви ни в коей мере не были авторитетом. Большинство из них писали то же, что и в Библии, что было не совместимо с разумным взглядом на вещи. Но теперь ее и не надо было с ним совмещать. Современный человек освобожден от догм. Вера в Бога - другое дело. Это глубоко в душе человека, этот вопрос каждый решает для себя, нет человека, которому это было бы совсем все равно. Но канон?

Когда дерево гнется не под влиянием ветра, а само по себе, оно не оказывает ничему никакого сопротивления. Вот почему в вере в Августина и Фому нет никакого неверия.

Антон мог только испытывать боль, может быть, некоторый вид жажды - настолько ему это было недоступно. Гауди был все равно что не из нашего времени. Он в глубине души, может быть, чувствовал себя современником Фомы Аквинского. Он так живо воспринимал каждую букву канона, словно эти буквы и рождались на его глазах. Он не принадлежал своему времени, даже близко не соответствовал его духу. Он вообще не соответствовал ничему, никакому времени, так же как его Саграда Фамилия не соответствовала никакому месту. Может быть, он даже чувствовал себя виноватым, что родился там и тогда, такой неудобный и неправильный. Не мог же он не знать, как по-другому думают и дышат его современники. Да он ничего, наверное, не знал о современности. Он же никогда не путешествовал, ничем не занимался.

(Антон думал обо всем этом, или меряя шагами Пасео де Грасиа или ходя вокруг и около Саграды Фамилии, или просто по Барселоне, в моменты, когда он мог слегка удалиться.)

Почему, спрашивал себя Антон, то, что так явно лишено смысла, может так звать к себе? Почему кажется, что если это, может быть, даже и неправильно, то по крайней мере прекрасно?

...Ответ на этот вопрос через он некоторое время неожиданно нашел в книге, далекой от архитектуры Гауди. Эту книгу он увидел у одной женщины. Книга была посвящена деятельности итальянского религиозного реформатора 15-го века Джироламо Савонаролы.

Поставьте рядом двух женщин одинаковой красоты: одна из них добра, нравственна и чиста, вторая - блудница. В одной будет светиться красота почти ангельская, а вторую нельзя даже сравнить с первой, хотя она и блистает внешними формами. Вы увидите, что та, святая, будет любима всеми, что на нее будут обращены взоры всех, не исключая даже людей плотских."

Не исключая даже людей плотских! То есть к духовной красоте неравнодушны все люди!

Когда Антон позже думал о себе и об этой книге, он анализировал себя... Внутри него звучал какой-то звук, какой-то Аларм в душе. (Ему хотелось как-то назвать этот звук. Он понимал, что это проявление религиозного чувства, но он часто думал о нем, и ему не нравилось даже в уме называть так: "мое религиозное чувство..." Антон не верил в Бога, но дело было не только в этом. Допустим, видя красивую женщину, Антон тоже не стал бы думать: "мое сексуальное чувство..." Он назвал бы это чувство влюбленность или любовь. Теперь ему нужно было как-то назвать то же чувство по отношению к Богу.)

Как ни странно, он постоянно испытывал ощущение, что это чувство ему хорошо знакомо, что оно сопровождает его всю жизнь! (Хотя на самом деле вряд ли это было так). Возможно, впрочем, оно находилось в нем подсознательно, когда он не думал о работе. Оно напомнило ему функцию аларма, потому что оно сильнее всего проявляло себя как сигнал: например, когда Антон подумал, что Саграда Фамилия похожа на древнюю богиню, требующую жриц, что-то внутри него как будто издало тревожный звук, предупреждающий, что он думает неправильно. И этот звук был такой громкий, что, хотя тяжело отказаться от подуманной мысли, уже через несколько секунд Антон думал: нет, неправильно мешать христианское и языческое. (А ведь еще полгода назад ему бы это в голову не пришло). И когда он изменил мысль, Аларм сразу же успокоился. Это было очень похоже на то, как работает сигнализация у любой машины. Другое дело, что сигнализация звучит только в случае тревоги, а Аларм теперь как будто бы все время звучал разными тонами. Когда Антона, как магнитом, влекло к Саграде Фамилии, это делал он же. Впечатление было такое, будто Аларм до сих пор страдал в тех местах, где чего-то не хватало, и вот нашел необходимую ему гармонию, необходимое совершенство. Во внутреннем слухе Антона он звучал похоже на духовой инструмент. Антону казалось, идеалы почти совсем сошли на нет в Америке (хотя он, возможно, по-настоящему никогда не чувствовал себя американцем). И все-таки в глубине души они были, даже если говорить о них было не принято. Едва ли как-нибудь можно лишить человека внутренних идеалов! Если не говорить о нем, то идеализм как бы отходит на задний план, но не исчезает. И вот, когда Антон увидел Саграду Фамилию, он понял, что существует воплощение идеализма, что были люди, которые жили идеализмом, что идеализму есть место в жизни. Ощущение было такое, как будто идеалы благодарят судьбу. Они были как будто живые. Будто бы они страдали, когда были в отдалении, и теперь были благодарны за то, что им позволили существовать открыто.

Ничто на земле не может убить внутренний идеализм человека (кроме, может быть, самого этого идеализма, когда его становится слишком много, но о таких случаях Антон не думал.)

С Марией его познакомила Долорес. Она сказала ему почти сразу же, как они познакомились, что сведет его с одной своей знакомой, с которой ему будет интересно. Но тогда он находился в настроении, когда ему совершенно не хотелось никого видеть. В ту первую неделю, когда еще был шок от Саграды Фамилии, Антон был до такой степени погружен в себя, что думать не мог встречаться с людьми. Предложение Долорес его попросту напугало. Он сказал:

- Да что ты, обожаю откровенность, - ответила она. - Но когда передумаешь, скажи сразу, ладно?

Впоследствии выяснилось, что с Марией и впрямь стоило познакомиться. Встретились они через две недели. (Как быстро тогда летело время! Потом ему казалось, прошло гораздо больше.) Он день за днем читал в библиотеках все, что мог найти, и возможности библиотек еще не были исчерпаны. Но он уже не был до такой степени неконтактен, как вначале. Долорес вернулась к идее насчет их встречи в такой форме:

- А если бы ты знал, сколько у Марии дома книг и сколько она вообще знает!

И он сдался.

С первого раза отношения между ними не сложились. Вернее, Антону показалось, что первый раз будет и последним. Мария была религиозным философом (то есть она была философ по образованию, а темой была религия). Антон, который думал только о своих собственных переживаниях и мыслях, сказал:

- Нет, мне все время кажется, что даже вера в Бога более всего бессмысленна, не говоря о том, что не имеет никакого смысла ходить в церковь...

Мария тотчас замкнулась в себе, как будто вокруг нее упал (прозрачный) занавес.

- Я не хочу обсуждать этот вопрос, - ответила она. И похоже было, что она говорит откуда-то с другой планеты.

На этом их общение в тот раз закончилось. Потом Антон чувствовал себя очень подавленно. Через некоторое время ему казалось, что он нашел и сразу же потерял родственную душу. Он понял, как он хотел поговорить с кем-нибудь о вере и о Боге. Как он хотел поговорить о том, что не в мире! Его интересовало теперь только это.

Однако на следующий день Мария пришла опять вместе с Долорес. Смотря несколько мимо него, она произнесла:

- Кажется, я вас вчера обидела, извините.

- Ох нет, что вы, - ответил Антон, испытывая огромное облегчение. - Мне, наоборот, казалось, что это я вас обидел своей невоспитанностью. Меня воспитывали в Америке, понимаете...

На это она ничего не ответила. Антон подумал про себя, что, скорее всего, то, что произошло в первый раз, может повториться опять в любой момент. Он что-нибудь скажет, и она так же замкнется и не будет отвечать. Что вызовет такую реакцию, он заранее не знал, и поэтому все время слегка боялся. Но это не привело к тому, что он стал детально обдумывать, что говорит и что может из этого выйти. Он почти все время говорил совершенно спонтанно. Сейчас он не мог с этим ничего поделать.

- Ну, в любом случае вам нужно перейти на ты, - заметила Долорес, и Мария согласилась.

В отличие от Долорес, которая была во всем типичная испанка, Мария была довольно высокая, на фоне испанского типа скорее светловолосая, с тонкими чертами, задумчивыми серыми глазами, длинными тонкими пальцами, тихим голосом и на первый взгляд совершенно чуждая всему вокруг (впрочем, последнее впечатление со временем рассеивалось). Она носила джинсы, хотя было жарко. Мария говорила по-английски быстрее Долорес, но с большим акцентом (что Антона интересовало все меньше. Постепенно он начинал говорить и думать только по-испански.) О Гауди она знала больше, чем можно было найти из поверхностных источников, которыми пользовался Антон - сказывалось то, что она из Испании - и больше, чем знала Долорес - сказывалось ее настоящее образование. Мария много ему рассказала.

- Я никогда особенно не интересовалась именно Саградой Фамилией, - однажды сказала она. - Для меня этот храм - один из шедевров выражения идеи, понимаешь?

Отдавая себе отчет в том, что он скорее не понимает, чем понимает, и потому, наверное, выглядит глупо, Антон спросил:

- Какой идеи?

- Если хочешь, назови это идеей веры.

Что тут можно было сказать? Что для него это не шедевр выражения идеи, а сама чистая идея?

- Что еще можно сделать с этой идеей, кроме того, что смотреть денно и нощно на Саграду Фамилию и медленно сходить с ума? Идеи же положено думать. Они же не могут быть просто так! - говорил он, качая головой от бессилия. - А как думать эту идею?

Она спросила:

- Ты знаешь, что один американский критик назвал это храм spirit in stone? (Дух, воплощенный в камне).

Антон долго молчал, потом ответил:

- Меня уже не удивляет, что все говорят одно и то же...

Мария кивнула:

- Многие говорят похоже.

С тех пор у Антона в голове очень часто крутились эти слова. Это было сказано абсолютно правильно. Антона даже несколько удивило, что среди людей, понимающих то же, что и он, оказался еще один его соотечественник.

Как-то раз Мария сказала ему:

- Однажды я слышала одну песню. Это была песня об этом храме. Она была по-английски, я хорошо помню, какая была мелодия, хотя вряд ли смогу спеть, а слова не поняла, помню только, что повторялось название La Sagrada Familia. Кто пел, не знаю... Я постараюсь найти тебе эту песню. Трудно будет. Я услышала ее на кассете, которую мне давал один знакомый, с которым я уже несколько лет не вижусь. Но все же только он сможет сейчас сказать, что это была за песня и кто ее пел. Если вспомнит. Я позвоню ему, - потом про себя добавила: - Если сумею разыскать телефон... Говорили, он переехал.

(Когда она говорила, Антон мельком подумал: "Кстати, сколько лет Марии? Долорес около 30-ти, значит, наверное, ей столько же? Следовательно, мы примерно одного возраста." Спрашивать Антон стеснялся.)

Мария нашла то, что хотела, через три дня. Не похоже на нее, чтобы это была пробивная натура. Наверное, ей пришлось приложить немало усилий. Также, вероятно, чтобы позвонить человеку, который сам давно ей не звонил, ей пришлось жестоко пересиливать себя. Антон этого у нее не спрашивал.

Антон взял эту кассету у Марии, но слушал без нее.

Песня "La Sagrada Familia" его так потрясла, что когда дослушал, он со всего размаха упал на кровать лицом в подушку. С каким удовольствием он бы разрыдался! Но слез у него не было, поэтому больше всего ему хотелось взвыть.

То есть другой человек, англичанин, написавший ее, несколько лет назад был рядом с ней и переживал, кажется, то же самое.

Ошибки быть не могло: автор альбома имел в виду то же самое, что произошло с Антоном.

Каким счастливым человеком был по сравнению с ним этот Алан Парсонс! Он был музыкант, он занимался музыкой всю жизнь. Если он переживал религиозное откровение, у него в руках был ключ, как выразить это. Вот он выразил это в музыке. Он это сделал совершенно гениально, абсолютно правильной музыкой. Но другой мог бы сделать это и по-другому. Другие композиторы могли писать. Сколько художников нарисовали гениальные картины? Сколько поэтов написали гениальные стихи?

Но невозможно сделать это ни с того ни с сего. Надо очень много заплатить, чтобы Бог подарил ключ к выражению - возможность создать шедевр. Гауди посвятил Саграде Фамилии свою жизнь. От 30-ти до 75-ти лет, четыре с половиной десятка! И он знал, что ему делать! И Алан Парсонс тоже знал. И писатель, который всю жизнь писал, владеет ключом. Если он переживает религиозное откровение, он может написать книгу.

Антон сидел на кровати, обхватив голову руками.

Вечером же, как обычно, Антон спускался со своего чердака и шел сначала по Пасео де Грасиа, потом к Саграде Фамилии. Он проводил на ногах почти всю ночь. У него уже все было вместе - музыка песни, образ здания перед глазами, небо вокруг него, Аларм в душе, слезы у самых глаз, ком в горле. В один момент, изнемогая от восторга и горечи, он встал на колени и поцеловал камень фасада Рождества. Раньше было невозможно представить, чтобы он стоял на коленях перед церковью. Оглядываясь на себя, какой он был и каким стал, он подумал: "Я никогда раньше не вел себя непосредственно."

Но что бы он ни делал, это было не то действие, которое было ему нужно.

Через несколько дней появилась Мария. Когда она спросила, как ему песня, он ответил лаконично:

- Садись, переведу.

К его счастью, Мария произнесла:

- Терпеть не могу английский рок, но это совсем другое. Это музыка от Бога. Я и не знала, что такое может быть.

- Что, тебе английский рок кажется музыкой от дьявола? Уж скорее, наверное, можно было бы так сказать о панке или о тяжелом металле, да и вообще об американской, а не об английской музыке. Англия, насколько я ее знаю, страна умеренная, они там не очень любят и не очень ненавидят, поэтому там не очень много дьявола и не очень много Бога...

- В этой песне, - Мария кивнула на магнитофон Антона, - Бог есть.

- Мне тоже так показалось.

Антон, как ему было свойственно в последнее время, сел на кровать, поставил локти на колени, подпер руками лоб и стал молча смотреть в пол. Испанцы вежливый народ, и Мария, конечно, привыкла к другим манерам у мужчин, но Антон не мог сообразить, ни что говорить, ни что делать, да и не думал об этом ни минуты.

Мария показала ему несколько альбомов фотографий, которые принесла с собой. Это была архитектура, в том числе постройки Гауди в других местах помимо Барселоны, которые Антон не видел. Марии уже пришлось рассказать ему все, что она знала. Постепенно у нее появились альбомы - видимо, она доставала их для него.

Мария посмотрела на него и на это ничего не ответила. Через некоторое время она встала и сказала:

- Пойдем повидаемся с Долорес.

Антон сразу встал и, ни слова не говоря, взял свою сумку.

Шел он позади Марии и внутренним зрением видел Долорес еще когда они не пришли. Ему пришло в голову: как странно, что могут дружить две такие непохожие друг на друга женщины. Долорес была бесшабашная и безалаберная, довольно чудаковатая особа, которая проводила основное время среди гомосексуалистов. Если она, как она утверждала, и верила в Бога, то обосновывала эту веру она очень своеобразно. Мария была тихая и замкнутая, сосредоточенная в себе, образованная, религиозная, вероятно, посвящающая все время чтению... Ей не могло прийти в голову шататься по улицам Барселоны ночью. Было даже крайне непохоже, чтобы она имела что-то общее с теми, кто по ним так шатается. Они и одевались по-разному: Мария всегда носила джинсы, Долорес днем обычно бывала в широкой юбке, черной или из яркой цветастой ткани.

И все-таки они были подруги. Антон спросил, пока они шли:

- Где вы познакомились?

- На занятиях английским. Я училась на философском факультете... Нет, уже писала диссертацию... Она просто учила английский. Она по образованию медик, но к тому времени решила посвятить себя переводам и писанию рассказов. Она не давала тебе их читать?

- Нет. Даже ничего об этом не говорила. О чем она пишет?

- О гомосексуалистах, конечно.

Антон содрогнулся. ("Однако и она нашла, как выразиться и искать свою дорогу к Богу," - пришло ему в голову позже.)

Он продолжал думать, и ему стало казаться, что соединение двух противоположностей не случайно, что так и должно быть, вернее сказать, что он уже давно откуда-то знал, что так бывает. Он должен был заметить себе, что не задумывался до сих пор о том, как сходятся люди. Но он читал об этом в романах...

Его родители всю жизнь собирали книги, и он в детстве много читал. Самая старая часть книг была на русском - они были вывезены предками еще из России. Вторая часть была по-испански, ее увезли с собой в Америку из Испании родители, и, наконец, третья по-английски, купленная уже в Америке. Антон читал все. Как ни странно, основное количество серьезной литературы он прочитал в ранней юности, от двенадцати до семнадцати лет. Потом ему понравилась фантастика, а потом - научно-популярная литература. Должно быть, с точки зрения искусства у него происходила непрерывная регрессия вкуса. Однако ему все время хотелось быть ближе к науке... Родители его были гуманитарии, но он - нет! По крайней мере, до сих пор он так думал.

Мысли вернулись к Долорес и Марии: "Я относился к этому, как к выдумкам романистов, а выходит, это правда. Но сейчас, когда я увидел это в жизни, это для меня не ново..." Ему начало казаться, что он вспоминает какой-то смутно знакомый факт. Он читал об этом в каком-то романе. Это было как будто в другой жизни, однако это было, и все поэтому ему казалось смутно знакомым.

Вроде бы он чуть ли не с каждым шагом открывал что-то новое. И в то же время вроде бы все было совсем не новое. Может быть, и до сих пор он думал об этом бессознательно.

Но ни в каком романе не было ничего подобного тому, что с ним произошло на пороге Саграды Фамилии. Если бы было, было бы легче.

- Ну, что? - примерно так приветствовала их Долорес. - Ты уже решил, Тони, что теперь будешь делать?

Антон отрицательно покачал головой.

- Ну, тогда хотя бы расскажи, чего нового в твоих мыслях.

Они сидели вокруг столика на балконе ее дома.

- У меня мало слов. Мне их так не хватает! - говорил он. - У меня было призвание. Как и всякий человек с призванием, я был как бы не очень человеком. Часть моего сознания была занята не осознанием самого себя, а тем, что я делал. Когда ты призван к чему-то, ты в основном думаешь об этом! У меня множество слов о компьютере и нет слов о самом себе.

- Ну, так куда же делось призвание? - с усмешкой поинтересовалась Долорес.

- Отравилось бизнесом, возможно?

- Теперь для меня главное - вырваться оттуда, - он махнул рукой в направлении Америки. (Он всегда любил ориентироваться на местности, и оказавшись в Испании тоже первым делом определил, где Америка, где Россия, где Франция...)

Долорес несколько раз кивнула с таким решительным видом, чтобы было ясно, как она это поддерживает.

Мария покачала головой.

- Нет, главное - куда идти, - тихо сказала она. - Ты готов все отдать, все бросить. Это не главное. Важнее, ради чего все. Важнее, что впереди, а не что сзади.

- Мэри, я это понимаю! - Антон всплеснул руками. - Но я, видишь ли, не знаю, "ради чего все"! Откуда мне взять это, то, ради чего все? Откуда мне взять причину? Не могу же я ее придумать! О том, что нужно что-то бросить, я хотя бы знаю. К чему стремиться - я не представляю себе совсем!

- Нужна любовь, - тихо произнесла Мария, на голос которой экспрессивность Антона не произвела впечатления, и он остался тихим. - Послушай. - И она стала цитировать: - "Если я говорю языками человеческими и ангельскими, но любви не имею - я медь звенящая; если я имею дар пророчества, всякое познание и веру, так что могу и горы передвигать, но любви не имею - я ничто; если я раздам все имение и отдам тело свое на сожжение, но любви не имею - нет мне в том никакой пользы... Из трех: веры, надежды и любви - любовь наибольшая... Любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится."

Антон эту цитату знал, но не мог не почувствовать, что сейчас она прозвучала, как будто была открыта по-новому.

- Только любовь нужна, - повторила Мария.

- К кому? - со страдальческим выражением спросил Антон. - Я уже с ума схожу от любви. А как, ты думаешь, это иначе называется? Это и есть любовь. Только она никому не адресована, она к Саграде Фамилии... - Он говорил с трудом. - Мне хочется создать что-то, чтобы выразить это чувство. Мне хочется создать шедевр, как Гауди. Но невозможно создать шедевр ни с того ни с сего. Я как в море, где мне не за что ухватиться. -...Я читал японского писателя Акутагаву. Он в свое время сошел с ума, покончил с собой, но я не о том. Я запомнил один его рассказ, как у него перед глазами крутились шестеренки, колеса, зубчатые колеса... - Антон хотел рассказать, но Мария его остановила:

- Я читала Акутагаву.

(Долорес, слушая их, закурила.)

Ему самому было страшно произносить это, его трясло. Но он сказал, потому что, начав говорить, уже не мог остановиться. Мария молча смотрела перед собой. Вероятно, она не знала, что ответить. Более решительная Долорес, однако, дождавшись, пока он замолчит, заговорила:

- Ну, что делать, я тебя могу научить. Это не философия. Значит, так. Первым делом купи себе квартиру. Глупо жить на чердаке. В эту квартиру поставь стиральную машину, чтобы стирать носки. Также научись сам себе готовить. Ты, наверное, совсем не ешь: ты успел похудеть даже за тот неполный месяц, что я тебя знаю. Надо научиться это делать без жены.

Ему казалось, она говорит о пустяках, но он слушал.

Антон пожал плечами:

- По-моему, над Америкой Бога уже давно нет. Он там все пустил на самотек!

- Человек творение Бога, а не Америка, - поправила Мария. - Я ничего не хочу сказать об Америке, потому что я ее не знаю. Но ты должен создать свою жизнь сам, не по американскому стандарту, а исходя из внутреннего чувства, теперь, когда оно у тебя есть.

Долорес, искоса поглядев на нее, сказала:

- Ему в первую очередь нужна свобода.

- О, да! - горячо согласился Антон.

- Свобода тебе нужна, - стала развивать мысль Долорес, - во-первых, от жены, во-вторых, от Америки, в третьих, от прошлой жизни. Вот я и проповедовала тебе, как тебе стать свободным: первым делом научись сам себе стирать носки, вторым - готовить, и практически дальше можешь делать, что хочешь.

Они засмеялись.

- Свобода нужна для чего-то, - повторила Мария. - Вот ты говоришь, что больше всего хочешь создать шедевр. Создай шедевр: себя. Создай сам себе свою жизнь.

Это звучало красиво, но Антон покачал головой:

- Я смогу хотя бы как-нибудь жить, только когда успокоюсь. Тогда, может быть, вернется даже желание жить как я до сих пор жил. Сейчас я не могу жить вообще никак! Я в упор не вижу реального мира, понимаешь? Мне совершенно все равно, что происходит. Я как бы ослеп, оглох. Какая жизнь? Я не могу в таком состоянии ничего строить в реальном мире.

- Кто говорит о реальном мире? - возразила Мария. Она говорила все время тихо, но быстро. - Кроме жизни в реальном мире есть еще другая жизнь. Я помню, однажды, когда я писала диссертацию... Это было три года назад. Был один месяц, апрель... Начало мая... Я жила. Я помню эту жизнь. Хотя я только писала, ничего больше.

- И как ее создавать? Извини, я не понимаю. Моя внутренняя жизнь сейчас мне не подвластна.

- Все от того, что ты неверующий, - глубокомысленно заметила Долорес.

(- Когда тебе плохо, кого ты зовешь про себя? - спросила Долорес.

Антон задумался, потом неуверенно ответил:

- Кажется, мать.

- А ты кого зовешь? - обернулась к ней Мария. - Я тоже всегда вспоминаю мать.

Долорес пожала плечами:

- Я никого не зову, но если уж кого-нибудь, то именно Бога... Или кто там все видит? Я воображаю, как он смотрит на меня и все понимает правильно. О матери этого не скажешь.)

- Читай философские книги, - заговорила Мария. - Лучше всего делать это систематически, хотя вряд ли ты на это согласишься. Ты не видишь ничего кроме себя самого. Ты должен знать, что думали об этом до тебя.

Антон схватился за голову:

- Долгая была жизнь-то? - поинтересовалась Долорес, затягиваясь. - На вид не особенно.

- Может, и не особенно, но это не значит, что я не могу к этому по-прежнему стремиться. - Он остановился и уточнил: - Моей жизни было 32 года, если ты это хотела узнать.

- Моей было 28, - довольно сообщила та. - Надеюсь, осталось меньше, чем было.

- Ты хорошо знаешь, к чему стремишься, - тихо сказала Мария, обращаясь к Антону. - На мой взгляд, даже слишком хорошо.

- Ничего я не знаю, - угрюмо отозвался он.

- Понимаешь, люди думали об этом до тебя много веков. Внутреннее чувство - это одно, но нельзя закрывать свой ум тому, что тебе говорят. Ты в тупике судьбы сейчас. Смотри: ты шел сам и оказался в тупике. У тебя один выход: открыться. У тебя нет другого выхода, понимаешь?

- Нет, ты не поняла, - ответил Антон. - Я не возражаю открыться! Мне кажется, я не закрываю ум, если не считать того, что ты правильно замечаешь, и я сейчас совершенно не в состоянии воспринимать ничего, что не относится прямо ко мне самому и тому, что я думаю (обычно я не так эгоцентричен.) Но я сказал, что я не понимаю, что пишут философы. Как я откроюсь тому, чего не понимаю? Я ведь пробовал. Они пользуются таким языком, что даже простые идеи становятся непонятными. Зачем? Меня это возмущает.

- Это делается ради строгости, - ответила она. - Чтобы отвечать за свои слова. Кроме того, есть принятая терминология, которую неподготовленные читатели не знают. Например, "бытие" - это одно, а "существование" - это другое. Так принято говорить. Разве у вас в компьютере нет терминов?

- Если бы такое было, я постарался бы этого избежать! Можно, конечно, сказать, что дисплей - это одно, а экран - это другое, но если бы появилась такая сложность, ее стали бы сводить на нет, объяснять, использовать другие слова. Зачем всех запутывать? Писать заумно значит не уважать читателя.

- Наоборот, упрощать значит его не уважать, - возразила Мария непреклонно.

Долорес докурила и округлила глаза:

- Пора выпить кофе! Вы говорите уже настолько глобально, что страшно слушать!

- А ты как считаешь? - уныло спросил Антон, наблюдая за появлением чашек.

- Да я-то сама себе философ, - отозвалась та, чему Мария неожиданно рассмеялась.

Но кофе не помог: разговор, только слегка затихнув, вспыхнул опять о том же.

Антон опять посмотрел на фотографию в альбоме.

- Посмотри! - в отчаянии воскликнул он. - Разве здесь есть хоть одно слово?

Мария усмехулась уголком рта.

- Ты без слов вряд ли обойдешься, - заметила она. - А души в некоторых философских вещах очень много; только кажется, что там одни слова.

- Может быть, - неожиданно согласился Антон. - Ну, принеси мне, если у тебя есть, какую-нибудь подходящую книгу для начинающих, я попробую...

В тот же момент, одновременно с этим видением, он понял, что очень скоро, почти сейчас она влюбится в него. Это было ощущение почти полной уверенности - как нажать клавишу Enter и знать, что произойдет. Может, вот прямо сейчас, этим вечером, Мария поймет, что она его любит. Он ведь был невероятно трогателен со своей растерянностью, с тем, как он в последнее время был искренен. Самому ему казалось бы, что он выглядит жалко, если бы он задумывался, как он выглядит. Только сейчас до него неожиданно дошло, как привлекательно это со стороны.

Реакция его на это была абсолютно пассивная. "Что же, раз так, значит, пусть будет Мария," - подумал он. Он был готов действовать в полном согласии с любыми предначертаниями, что бы ни нужно было делать.

Предвидение кончилось. Его сознание вернулось снова в него. Когда оно соприкоснулось с его душой, которую до тех пор не чувствовало, снова зазвучал звук Аларма.

Впрочем, если это и было так, то, во всяком случае, ему Мария ничего не сказала. Их отношения внешне не изменились. Через два дня она опять пришла к нему, и они заговорили о том же самом. Антон рассказывал Марии, как каждый день смотрит на портрет Гауди, на котором тот изображен стариком.

Мария посмотрела на портрет, который, конечно, хорошо знала, потом искоса взглянула на Антона и ответила:

- А мне кажется, ты выдумал свой образ Гауди. Ты все время хочешь поставить перед ним слово "святой". Но напрасно ты так думаешь. Этот человек был не глупее нас с тобой.

- Что ты имеешь в виду? - не понял Антон. - Святой, мне так кажется, да. Не всегда, а только в старости, когда уже все отдал Саграде Фамилии. Но в чем смысл последней фразы?

- Ты рассказываешь это не в первый раз, а я все думаю, что ты не так понимаешь святость. Вернее, ты ее понимаешь, и ты понимаешь, что она - только для нищих духом. Ты хочешь видеть Гауди именно таким. Тебя умиляет в нем то, что он был, по-твоему, необразован (хотя он имел обычное для того времени образование архитектора). Потом, в старости, он стал святым, а если был бы, предположим, в молодости ученым, то никогда не стал бы святым. Образ у тебя получился вполне законченный, как литературный герой. Но Гауди таким не был. Он был не нищий духом.

Она раскрыла одну из книг, которые лежали у Антона, и показала ему там место, на которое он сам не обратил внимания. Это была цитата из того, что говорил сам Гауди, записанная одним из его учеников:

"Мы обладаем силой чувства, но нам не хватает точности, совершенного владения познанием... Через страдания и самопожертвование достигается та самая простота, когда кажется, что произведения возникли тотчас и непринужденно. Но творчество дается такими муками, что по сравнению с ними мелкие житейские неудачи не имеют никакого значения и улетают, как листья, уносимые ветром. Эти муки не оставляют нас в течение всей жизни. Они вызывают острую неудовлетворенность сделанным... И плоды, питающие многие поколения, рождаются от расщепления души."

- Может быть, - заметила Мария, - он сам думал многое из того, что и ты думаешь.

Слова Марии произвели на Антона впечатление, близкое к испугу. Он вспомнил их, когда этим вечером стоял на улице, собираясь, как обычно, идти по Пасео де Грасиа. Он почувствовал холодную дрожь внутри.

Верил ли Гауди в Бога?

Мария была права. Гауди был не камень, а человек, поэтому он был не одной природы с Саградой Фамилией. Он был одной природы с людьми, в частности, с Антоном. А ведь люди одинаковы, он сам это доказывал Долорес. Значит, одинаковы в том числе Антон и Гауди. Может ли быть, что Саграда Фамилия была не символом безусловной веры, а воплем отчаяния души, такой же изверившейся, как и душа Антона? Мыслимо ли это? На вид этот храм был как врата в рай. Казалось, что если только Бог есть, это Он вдохновил его, может быть, даже Он и построил его, используя руки Гауди как средство выражения Себя. Антону казалось, святым нужно быть, чтобы быть посредником между землей и Богом. Он подумал: "Нет, на самом деле это не обязательно."

Эта мысль противоречила всему, что Антон знал о Гауди. Ее тоскливый ужас прошел через несколько мгновений. Но Антон продолжал об этом думать. Верил или нет Антонио Гауди, из этого, конечно, никак не следует, что Бог есть. Он может быть, его может не быть. Ведь невозможно узнать ничего об этом и о самом Боге, можно только верить. В глубине души Антону до сих пор казалось, Саграда Фамилия настолько прекрасна, что не может быть творением простого смертного. Кто знает, подумал он. Может быть, может. А может быть, не может. Он не мог это сказать наверняка. И кроме Бога, можно слышать много голосов во Вселенной... Может быть, Гауди были доступны космические энергетические силы, может быть, он был отмечен знаком Высшего разума? Чтобы быть пророком, да, необходимо отбросить все земное, и он отбросил, но кто знает, откуда шел внутренний порыв? Гауди был увлечен магией чисел и символов. На решетке усадьбы Гуэль изображен железный дракон, хвост которого указывает точно на север, а Полярная звезда приходится на то место вверху крыльев, где помещен железный шар с шипами. Кресты над всеми зданиями, которые строил Гауди, обязательно фиксируют направление на стороны света. Над Саградой Фамилией тоже. Когда Антон об этом прочитал, ему это очень понравилось. (Насколько он знал, нет твердого правила, как располагать кресты). Теперь он подумал: это свидетельствует о том, что Гауди верил не только в обычного Бога. В том, как он это делал, было что-то вроде сопряжения понятий Бог и Космос. Башни Саграды Фамилии представляют собой правильные параболоиды, на стенах которых тщательно воспроизведены более 100 видов животных и столько же - растений. Гауди был нужен Бог, но и само по себе мироздание, как оно есть - тоже.

Но с другой стороны, Саграда Фамилия была именно христианским храмом. Ведь именно это поражало Антона больше всего. Она даже в плане имела классический латинский крест.

Это было одновременно воплощение и мятежного и мечтательного ума, присущего индивидуальному человеку, и строго священного предания, лежащего корнями в долгой истории человечества. Это было примирение глубокой внутренней мечты и канонического закона, и это примирение было радостным, восторженным, оно даже доходило до степени экстаза. Это примирение достигалось благодаря порыву чувства, который ничто не в силах было остановить. Это было одновременно прошлое и будущее христианства: его прошлое как история всех мыслимых заветов и писаний, его будущее как любовь, которую испытывал Антон в тот момент, когда стоял на коленях перед Саградой Фамилией и целовал ее камни.

Мало известно, каков был Гауди до Саграды Фамилии. Возможно, это был совершенно обычный человек. Но он точно не был обычным человеком в старости. Саграда Фамилия произвела на его душу такое впечатление, как будто не он был ее творцом, а она - его. Он был первым, кто испытал на себе ее мистическое воздействие. Он дал своему произведению силу, которая создала его самого, каким он потом стал.

Обычные церкви были рассчитаны на тех, кто туда уже ходит, но не Саграда Фамилия. Она вызывала в душе чувство, общее для всех людей. Она была прекрасна, и не только. Она была настоящая церковь, но и не только. Она была больше всего, что Антон знал.