Думаю, первое, что приходит в голову, это что возрастом принято называть количество лет, прошедшее с момента рождения. О возрасте говорят не только относительно человека, но относительно некоторых других предметов, имеющих начало: возраст горной породы, возраст вселенной. Однако далеко не обо всех: не говорят о возрасте эксперимента, исполнения. Есть разница между понятиями "новый" и "молодой", хотя антоним к обоим - слово "старый".

Мы не будем исследовать слово "возраст" этимологически, хотя иногда это и полезное занятие; мы сосредоточимся, конечно, только на том, что такое возраст человека.

Чем человек отличается от горной породы, так это тем, что у него есть сложно устроенное сознание. Этим он отличается не только от горной породы, но и от компьютера, который вроде бы тоже может иметь возраст, но совсем не в том смысле, что человек. Компьютер может быть новым, много прослужившим или устаревшим, но он не может быть молодым или опытным. Насколько ситуация изменится с появлением самообучающихся программ, трудно сказать, но скорее всего, не принципиально. Самообучившаяся программа будет, мне кажется, характеризоваться какими-то параметрами типа "сложности", но не опытностью и тем более не старостью. Возраст человека - это не только количество лет и количество знаний. Это нечто совсем другое.

Возраст - это колоссальное преобразование субъекта и личности. Вряд ли кто-то будет спорить, что он родился младенцем и затем долгое время был им. Но когда нам рассказывают, какие мы тогда были, что чувствовали, что любили и чего хотели - мы не опознаем себя. "Ты не хотела сосать грудь, ты любила соску," - говорит мне мать. Но я не могу ее понять. Я не хотела сосать? Я? Нет, конечно, не я. Если бы это была я, я бы хоть что-нибудь об этом знала. Та жизнь не имеет к моей жизни никакого отношения.

Фрейд считал забвение первых лет жизни амнезией, связанной с последующим вытеснением этих воспоминаний из сознания. Сейчас более распространено другое объяснение: память младенческих лет не сохраняется, потому что не вполне сформировался мозг (нейроны еще делятся, связи между ними не удерживаются). Как бы то ни было, мы не имеем субъективной непрерывности.

Субъект

В дальнейшем я буду часто использовать понятие субъект. В современной философии это понятие считается устаревшим, и для многих целей, действительно, оно работает плохо. Везде, где речь идет о натуралистической концепции человека, где человек рассматривается как продукт внешних условий, а также при построении когнитивистских и деятельностных моделей мышления, понятием "субъект" лучше не пользоваться, потому что оно несет неотъемлемо активистскую смысловую нагрузку, с ним связывается свобода воли и некая нематериальная духовность, которую эти модели не рассматривают. Но для целей построения философии возраста это понятие, наоборот, очень удобно.

Мы будем называть субъектом особую познавательную и экзистенциальную структуру, которая может преобразовываться и действительно преобразуется с возрастом. Выяснением этой структуры, ее преобразований и того, от чего они могут зависеть, мы и займемся в дальнейшем.

Возрастные этапы

Следующий вопрос, который мы должны предварительно решить: какие бывают возрастные этапы. Позже, когда вся концепция будет выстроена, это деление на этапы уточнится. Сейчас оно будет иметь предварительный характер.

Прежде всего нужно выяснить, как возраст субъекта зависит от календарного возраста тела. Нет сомнения, что зависимость между ними есть. Младенчество - это возраст тела, и этот возраст тела абсолютно определяет субъектность (мы не будем сейчас детально вдаваться в вопрос, есть ли субъектность у младенца; в определенном смысле слова есть). Когда кончается младенчество и начинается детство? Видимо, можно выделить несколько этапов: когда появляется способность ходить, говорить, затем включается непрерывная память - та самая, после которой я уже могу назвать себя я. Все это моменты, которые регистрируются объективно, они природно определены, связаны с созреванием мозга. А когда кончается детство? Когда мы считаем ребенка "совсем маленьким", а когда - "уже большим"? Когда мы считаем его еще молодым, а когда - уже взрослым? Очевидно, это сильно зависит от культуры. Чем более развита цивилизация, тем дольше не взрослеют люди. У первобытных народов половая зрелость и означала взрослость, а возраст 40 лет - старость. У нас это не так. Позже мы еще поговорим об этом, а сейчас зафиксируем только то обстоятельство, что бывают биологические стадии возраста, а бывают какие-то другие, связанные с культурными условиями. Назовем их вторичными. Младенчество - это природная стадия, начало детства - тоже, а конец детства - это вторичная стадия. Затем наступает природная стадия: подросток, половая зрелость. Затем - чисто вторичная последовательность стадий человеческой молодости/зрелости. Затем природная стадия окончания фертильности, затем вторичная стадия мудрости (греки называли ее акме), и, наконец, долгая природная стадия старости, которая иногда делится на вторичные стадии и постепенно определяется угасанием физических возможностей мозга.

Помимо обыденного, введем еще два типа возраста.

I. Природный возраст.

Об этом речь уже шла. Природные критерии хороши тем, что устанавливаются четко. Но для философской работы они почти бесполезны. Обозначим их, тем не менее.

1. Детство - весь период, пока индивид неполовозрелый.

Детство, в свою очередь, подразделяется на два периода: младенчество - пока индивид совершенно беспомощен (не может самостоятельно передвигаться) и второй период, не имеющий особого названия - от наступления способности передвигаться до конца детства. У человека второй период разделяется на множество ступеней и вообще он очень затянут, гораздо больше, чем у других животных.

2. Подростковый период - наступление и становление половой зрелости (12-16 лет)

3. Взрослость.

Ее можно условно поделить на

3а. Ранний взрослый период - от половой зрелости (в норме - это же время появления первых детей) до условной точки, когда первые дети достигают половой зрелости (т.е. в норме - время появления первых внуков) (17 - 35 лет)

3б. Поздний взрослый период - от этой точки до конца фертильности.

4. Конец фертильности, климакс. 50 -55 лет.

5. Старость.

5а. Возраст, пока продолжается возможность самообслуживания (55 - 70 лет)

5б. Дряхлость, беспомощность. До смерти.

Следующий тип возраста назовем познавательным.

Его выделить сложнее. Позже я буду писать о гносеологических автоматах, и там мы обсудим социальный возраст. (Социальный возраст можно обсуждать практически до бесконечности, но эту благодарную тему сейчас рассматривать я не буду).

Познавательный возраст выражается в определенном типа познавательного и деятельного отношения к миру. Давайте предварительно выделим несколько стадий.

А. Первый большой этап: познавательная несамостоятельность

1. Возраст абсолютной эхолалии.

Назовем так возраст от рождения до примерно 1 года. Характерно то, что не имеется ни знаний о мире, ни структур, которые обрабатывали бы информацию. Фактически накопление опыта идет только в инстинктивных структурах, механизмом рефлекса. Начинается овладение языком - прежде всего, видимо, начинают работать врожденные речевые структуры.

2. Возраст первичного накопления информации.

Его начало - около 1 года, конец - в районе 20 лет.

Сначала развиваются структуры (во многом, несомненно, врожденные), ответственные за овладение речью. Речь функционирует поначалу отдельно от смысла, но имеются и возможности осмысленных высказываний (замечу, что в современной нам гносеологической культуре мы почти всегда можем сказать, что осмысленные высказываний строятся по направлению "от речи к ситуации", то есть известно много речевых описаний ситуаций, и субъект опознает некоторую ситуацию как подходящую под одно из известных ему описаний. Однако в других гносеологических культурах, вероятно, положение дел может быть другое; вероятно, возможно узнавание и типа "от ситуации к речи").

Для этого периода характерно то, что информация поступает вместе со структурами ее усвоения. Интенсивно функционируют структуры интеллекта, которые я предлагаю назвать "Пиаже-структурами": они переводят законы моторной деятельности в законы символьного представления.

3. Возраст появления теорийного усмотрения.

Затрудняюсь датировать точно, но думаю, что впервые теорийное усмотрение появляется в 7-8 лет. Те, кто способен к математике, музыке, логике, шахматам - в этом возрасте обнаруживают эту способность. В любом случае в этом возрасте впервые появляется возможность осмысленно задать логический вопрос и самостоятельно найти на него ответ.

4. Возраст формирования "истинных понятий" по Л. Выготскому: 12 лет.

Эту теорию см. у вышеупомянутого автора.

5. Окончание первичного периода накопления информации.

Примерно можно связать с моментом, когда сходит на нет способность изучать новые иностранные языки. Также уменьшается способность осваивать новые "среды" (что такое познавательная "среда", будет более подробно рассмотрено позже; например, это компьютеры). Примерно это возраст 25 лет, хотя может быть и раньше и позже. Сильно это зависит и от рода занятий.

6. Период вторичного накопления информации.

Здесь информация существенно отбирается и преобразуется теми структурами, которые были ранее созданы и освоены. Новых языков не изучают, но на известных продолжают, конечно, читать, так что информация продолжает поступать. Этот процесс отныне больше подвержен произвольной регуляции. Значительно возрастает его рефлексивность. Этот период начинается постепенно после 30 лет.

Б. Второй большой этап: познавательная самостоятельность

Рискну предположить, что этот этап наступает в среднем в 40 лет. Писать о познавательной самостоятельности сложно, и все, что я напишу сейчас - лишь предварительные наметки.

Весьма важный критерий - опознание результатов своей спонтанной познавательной активности. Я специально не выделяла сейчас жанр творчества, хотя, разумеется, это разные модусы познания - чисто информационное изучение и творческое исследование. Это иная тема, в которую углубляться пока не время.

В течение первого большого этапа, который я назвала познавательной несамостоятельностью, весьма обычна такая ситуация: я нечто творчески придумываю, а спустя какое-то время я опознаю свой собственный (вполне самостоятельный по происхождению) результат в результатах кого-то другого. Это вполне естественно для того, кто обучается тому, что другим уже известно.

Как бывает в случае познавательной самостоятельности?

Совсем не обязательно, конечно, человек получает новые результаты. Очень часто мысль вертится в круге уже познанного. Тогда опознание результатов спонтанности осуществляется очень быстро, а часто результаты предугадываются, даже когда они спонтанные. Иногда по-прежнему появляются результаты, которые мне кажутся новыми, но позже опознаются у других. Наконец, иногда возникают новые мысли. Благодаря тому, что они никак и нигде не опознаются, они вызывают неизбежные сомнения. Умение адекватно сформулировать новую мысль (это очень трудно!), сравнить формулировку с собственной интуицией и с реальностью - это признак уже зрелого познавательного субъекта.

Насколько необходимо выходить за пределы познанного другими, чтобы быть познавательно самостоятельным? У меня получилось, что это необходимо, но здравый смысл возражает, что не обязательно.

Кроме того, существуют области, где выход осуществляется быстро и рано, позже я назову их области "жесткой эпистеме", например, математика. Математик может получить новые результаты уже в 20 лет. Другие области не такие жесткие, например, философия. В ней новые результаты достигаются обычно не ранее 40 лет. А есть совсем не жесткие области - жизненный мир, общежитейские умения. В них вообще вряд ли можно получить новые результаты, ибо жизненный мир ведь и так у всех разный, но в то же время можно быть более или менее мудрым. Вот эта мудрость тоже есть результат познавательной самостоятельности, но она не улавливается критерием "нового результата". Так что конец познавательно-возрастной шкалы для меня остается пока загадочным. Обозначим его неопределенным словом "мудрость".

Две парадигмы: познавательная и экзистенциальная

Отношение к миру бывает двоякое. Во-первых, познавательное отношение. Оно связано с тем, что человек - существо разумное и способное на познание. Во-вторых, экзистенциальное отношение. Оно связано с тем, что человек - существо смертное, социальное и задающееся вопросами о смысле жизни, о подлинности, о морали. И то и другое отношение к миру можно сформулировать в парадигме "Организм/среда". И то и другое отношение меняются с возрастом. Далее я буду больше писать о познавательном отношении и его возрастных изменениях. Но начну с экзистенциального отношения.

Есть некоторая довольно трудноопределимая характеристика, которую в обыденной речи называют, пожалуй, отношением к жизни. Насколько это важно, иногда непросто понять, особенно находясь в иллюзии собственной разумности. Если эта иллюзия подкрепляется определенным жизненным благополучием, а в особенности у тех, кто занят научной и интеллектуальной работой, появляется искушение рассматривать собственную субъектность в виде чего-то наподобие гносеологического автомата. Под ним здесь понимается существо, занятое исключительное познавательной и мыслительной деятельностью и ее материально-телесным обеспечением. На вопрос, зачем ты работаешь, такой человек отвечает "чтобы заработать на жизнь", а на вопрос, почему ты занимаешься именно, допустим, математикой - он отвечает "потому что это мне интересно". И хотя скорее всего так оно в обоих случаях и есть, трудно бывает объяснить такому человеку, что такое вообще "отношение к жизни" и почему человек не познавательный автомат. Сильнейшее средство - вопрос о смерти. Твое познание не будет бесконечно, когда-нибудь ты, может быть, вообще утратишь познавательную способность и будешь болен и беспомощен. К какой жизненной цели ты стремишься - достигнув какой мысли не жалко остановить познание? И если такой человек по-прежнему рассматривает свою смерть как досадную случайность на пути потенциально бесконечного познавательного прогресса в области математики, то он в данном смысле ничего не понял.

Но если он говорит, например, что нужно понять смысл жизни, или что такое покой, или как не бояться смерти, или как сделать мир лучше, или нужно ли это, или есть ли Бог - то он многими способами пытается сформулировать то, что я выше назвала "отношение к жизни". Это хочется счесть чем-то принципиально неразумным или, по крайней мере, внеразумным (не случайно экзистенциалистов, которые положили начало исследованию этих вопросов, в литературе часто называли "иррационалистами", и это при крайней систематичности их исследования! Сами вопросы кажутся чуждыми рациональности). Однако "отношение к жизни" - это основа, по отношению к которой познавательная деятельность вторична. Занимаясь этой основой, приходится сталкиваться с совсем другими законами. Говоря о познавательной деятельности, мы выделяем наблюдение, гипотезы, верификацию, дедукцию, фальсификацию и тому подобные прозрачные понятия. А в основе всего - страх, болезнь, желание любви, стремление к покою, заброшенность, автоматизмы, равнодушие, просветление, ужас...

I. Экзистенциальная парадигма

Субъект-среда, организм - среда

Формулировка парадигмы "организм/среда"

Прежде всего дадим формулировку парадигмы "организм-среда". Чем отличается этот случай, допустим, от случаев: точка на плоскости, силуэт в ландшафте, узел в механизме и так далее? Все они являются частными формулировками общей парадигмы часть-целое.

Организм соотносится со средой особым образом. Он вписан в нее, но он из нее, в некотором смысле, выделен. О выделении живого из среды хорошо писали Шелер и Плеснер. Момент выделения из среды важен. Как субъект выделяется из среды? У бихевиористов, например, иногда кажется, что никак. Однако этот вопрос будет рассмотрен позже.

Итак, какова формулировка парадигмы "организм-среда"?

Это вид конституирования неким живым существом (в нашем случае ребенком или взрослым) такого отношения к окружающему, что это существо является существующим сознанием с желаниями, намерениями, отношением и т.п., а окружающее таких характеристик не имеет. Сознание организма работает на реализацию этих его намерений. Средой он пользуется как средством достижения целей. По-иному говорят: как средством существования, удовлетворения потребностей и т.п. Он не принимает в расчет интересы и намерения среды.

О неодушевленности надо сказать осторожно. Например, в случае жертва/хищник оба они, конечно, одушевлены. Они представляют друг для друга среду. Хищник представляет для жертвы угрожающую среду, а жертва для хищника - средство питания. (Аналогией хищника может быть, например, грабитель).

Что на этом примере ясно видно - это что другое живое существо, даже человек, для меня не обязательно субъект. Если это грабитель, то он для меня - среда. Со средой я не протягиваю нитей душевного взаимодействия, так сказать, со-бытия, интерсубъективности. Если бы жертва воспринимала грабителя и хищника как такое же существо, как она, она бы непременно учла его интересы и тогда была бы добровольной жертвой. У среды не может быть "интересов", которые организм учитывал бы. Тот, чьи интересы учитываются, не среда, а другой субъект. Разумеется, организм может заботиться о среде даже когда она не одушевлена. Например, можно убираться в квартире. Действие это столь же распространенное, сколь загадочное, и я его объяснить не могу. Зачем нужна в чистом виде забота о среде? Возможны косвенные объяснения: чистая квартира - это средства демонстрации окружающим моего благополучия (особенно если учесть полученный ранее результат, что неопрятность свидетельствует о падении энергии). Или тут работает ценность, воспитанная в детстве, хотя, мне кажется, тогда это не было бы так распространено. Не знаю.

В общем, скорее всего, в большинстве случаев забота о среде - это средство повышения комфортности существования.

Не нужно специально обращать внимание, что другие организмы могут быть средой, как, например, всегда у младенцев. Интереснее, что они могут не быть средой. Ребенок - это, так сказать, абсолютный организм [1]. Родитель же - часто абсолютная среда.

От рассуждений в терминах организм/среда легко перейти к кантовским терминам цель/средство. "Среда" и "средство" даже слова одного корня. Поэтому можно определить организм как того, кто имеет свою цель в себе самом, а среду - как совокупность средств для достижения им его цели. Наипростейшая цель - удовольствие, но это не обязательно. В этих терминах можно переформулировать кантовский категорический императив так: "никогда не относись к другим людям как к среде".

Требование это в общем виде не адекватное. Например, в случае любви двоих людей каждому может доставлять удовольствие быть средой (средством). Но даже если взять более широкий случай, когда некто делает одолжение кому-то другому (возможно, небольшое, естественное и от чистого сердца), формальное следование кантовскому запрету должно приводить к тому, что от любого одолжения нужно отказываться. Это может превратиться в мелочную гордыню и может иногда весьма глубоко ранить окружающих.

Я бы сказала так: имеется долг не относиться как к среде, или средству, или, другими словами, учитывать интересы, когда другой организм находится в равном положении по силам, а в особенности, если его положение хуже. Если же положение некоторого организма намного лучше, чем мое, я имею "право" не учитывать его интересы. Так, младенец может не учитывать интересы матери, жертва может не учитывать интересы грабителя и так далее.

Критерий сил, о котором речь в данном случае, загадочный. Его очень трудно определить и оценить. Неясно даже его действие. Бывают люди, которые находятся по сравнению с другими в положении более слабых (например, это может быть инвалид), но духовно сильные. Именно в этом случае имеется возможность отказаться от помощи. Бывает другой случай, когда человек не переходит на уровень самостоятельности. Такой человек любит получать помощь. Этот второй человек тоже слабее других, но как-то другому. Или он свои силы как-то по другому преобразует?

Отношение к среде

Отношение к среде подразделяется на творческое и охраняющее. Которое из них требует больше сил, далеко не ясно, и которое адекватнее с точки зрения благополучия среды - тоже. Представляется, что молодой человек склоняется к творческому преобразованию среды, а пожилой (в терминах философии возраста, похоже, пожилого человека надо считать "преимущественно взрослым", поскольку он превосходит разумностью молодого человека; однако это отдельный вопрос) - к сохранению. Это хорошо выражено следующим высказыванием: "Кто не был в молодости революционером, у того нет сердца, кто не стал в старости консерватором, у того нет мозгов". Однако это культурная особенность нашей культуры, и это не обязательно так в других культурах. Например, если есть традиционная культура, которая считает себя окруженной враждебными культурами, то в такой культуре ее особенности обычно являются ценностями, которые нужно охранять, и эти ценности разделяют также и молодые люди.

Преобразование или сохранение среды предпочесть? Это очень серьезный вопрос. Предпочтение это зависит от многих ценностей. Если считать определяющими витальные ценности, то надо предпочесть сохранение среды. Все изменения ее обычно бывают к худшему, потому что человек не может учитывать все, что надо учесть (чаще всего он не учитывает очень многого). Но ценности требуют, чтобы к ним относились серьезно, поэтому иногда преобразование среды, мне кажется, надо оценить положительно исходя из самых предельных оценок, которые уже не являются витальными. Это опять, как ни странно, отсылает к философии возраста: витальные оценки часто предпочитают те, у кого есть дети, а ценности выше витальных - те, у кого детей нет. Это эмпирическое наблюдение, но легко объяснимое с точки зрения обычного здравого смысла. (Правда, не исключена обратная связь: те, кто имеет сильные витальные ценности, обычно имеют детей, а те, кто ориентирован на ценности выше витальных, могут их не иметь). Кроме того, есть культурный стереотип, по которому витальные ценности предпочитают женщины, а ценности выше витальных - мужчины. Это, по-видимому, касается тех культур, в которых на женщинах преимущественно лежит забота о детях. Вообще, мне кажется, доля внимания, которое уделяется витальному компоненту культуры, принципиально положительно коррелирует с тем, сколько внимания уделяется детям (я не проверяла, мне априорно кажется, что так должно быть). (Речь об интеллектуальном и философском внимании, а не о том, чем преимущественно занята культура, потому что последнее зависит от ее технического уровня).

Это было обсуждение вопроса, какое отношение к среде возможно, и было выделено два типа отношения: преобразовательное и охраняющее. В разных культурах преимущество отдается им по-разному, и от возраста человека это тоже зависит. Однако вообще-то то и другое может укладываться во взрослую парадигму. То и другое может быть заботой о среде.

Теперь я хочу выделить еще несколько способов отношения к среде. Выше было названо два: аккуратность и организация. Аккуратность - это разновидность охраняющей заботы, поэтому о ней специально говорить не стоит. Организация может быть и охраняющей, и преобразовательной. Например, в традиционном племени вождь имеет власть, которая является организационной и охраняющей. В бизнес-компании менеджер имеет власть, которая является организационной и средне-охраняюще-преобразовательной. В творческом коллективе режиссер имеет власть, которая является организационной и преобразовательной. Поэтому охраняюще/преобразовательный аспект организации можно не рассматривать.

Организация - это наведение порядка в системе, в то время как система сама по себе всегда стремится к энтропии. Из этого совершенно ясно, что организация непременно требует большой затраты сил. Если группа неформальная, то тот, кто ее организует - это ее лидер, а остальные подчиняются ему, обычно без возражений, потому что это снимает с них трату энергии. С точки зрения парадигмы "организм/среда" нужно сказать, что лидер организует среду, и это в данном случае человек взрослый, а остальные потребляют уже наличную организованность среды, и имеют, в данном случае, детскую позицию. Правда, возможны варианты. Например, возможна ситуация, когда решения принимаются демократически - в небольшой группе методом обсуждения (это часто чревато конфликтом), а в большой системе - голосованием. Могло бы показаться, что в этом случае нет детей и взрослых. Однако это не так. Критерий взрослой парадигмы - организация, в том числе организация демократического процесса. Те, кто его организует - "взрослые" данной системы, а те, кто принимает проведенную организацию - "дети". Что касается маленькой группы без организующего лидера, то там, возможно, деления на взрослых/детей нет, но такая группа обычно быстро распадается, потому что некому бороться с энтропией.

Организацию надо рассмотреть шире, чем только политическую организацию системы людей. Например, всегда стоит вопрос организации собственного времени, выполнения жизненных задач и так далее, вплоть до организации текста и идей в этом тексте. Все это также требует энергии, и, я полагаю, эта энергия, так сказать, одной природы. Могло бы показаться, что те, кто способен к организации внешней среды, например, людей, способен и к организации своей жизни и своих текстов. Однако если у человека имеется недостаток организационной энергии, то, наоборот, вероятнее отрицательная корреляция. Чем больше энергии такой человек будет тратить, допустим, на порядок в комнате, тем беспорядочнее будут у него мысли.

Экзистенциальная парадигма

Экзистенциальная парадигма - это вид отношения к среде, первичной или вторичной. Давайте начнем с отношения к вторичной среде, то есть к людям.

Очень подходит для описания возможных способов отношения к среде система Эрика Берна. Вкратце говоря, Берн выделяет три вида установки в отношении других людей: установка ребенка, взрослого и родителя. По Берну, для установки "Ребенок" характерно: свободно отдаваться чувствам, открыто выражать потребности, беспрекословно подчиняться авторитетам ("родителям"),бояться или перекладывать на кого-то ответственность. Для установки "Родитель" характерно отстаивать нормы и стереотипы, полученные от собственных родителей, не пытаясь критически их осмыслить; управлять, поучать, заботиться, брать на себя ответственность за кого-то. Для установки "Взрослый" характерна включенность в ситуацию "здесь-и-теперь", адекватное и критическое использование всей актуальной информации, которую предоставляет действительность, критическая переработка прошлого опыта, опора на собственные силы и способности, способность взять ответственность за собственные чувства и поведение на себя. Между двумя формально взрослыми людьми, то есть между двумя людьми, чей паспортный возраст превышает 25 лет и при этом относительно одинаков, возможны все типы отношений (ребенок-ребенок, ребенок-взрослый, взрослый-взрослый, ребенок-родитель, взрослый-родитель, родитель-родитель).

Возьмем общие черты берновского подхода, но сформулируем те же установки в парадигме "Организм/Среда". Ребенок полагает, что его влияние на среду пренебрежимо мало и ждет заботы от среды. Взрослый учитывает свое влияние на среду и заботится о среде. Родитель преобразует среду для детей. Отношение к среде, или экзистенциальная позиция, может быть потребительское или творческое/охраняющее. Потребительское характерно для ребенка, охраняющее - для взрослого. Творческое в умеренном варианте - преобразовать среду для ребенка - характерно для родителя, а чисто творческое отношение, без охранительных элементов ("весь мир (чего-либо) мы разрушим до основания, а затем мы новый мир построим") - это обычно признак инфантильной позиции.

Отношение к первичной среде - более простая тема. Достаточно сказать, что ребенок полагает дружественную среду, а взрослый осведомлен о том, что среда враждебна.

Есть еще одна тема - интенциональность среды, о которой я буду писать в разделе про гносеологическую парадигму.

Детская установка

Детская установка принципиально потребительская. Младенец не заботится о благополучии среды. Он потребляет, не давая ничего. Среда для него именно в полном смысле среда, не несущая ни малейших черт "организма"[2].

На примере не младенца, а ребенка среднего детского возраста заметны другие характерные черты детской установки. Во-первых, отсутствие оценок среды. Ребенок адаптируется к тому, что есть, не думая, хорошо оно или плохо. Можно быть уверенными, что дети пещерных людей, дети Древнего Египта, дети технологической эры и дети далекого будущего имеют во всех случаях совершенно одно и то же соотношение Я/мир. Может быть, это соотношение слегка изменится, если дети далекого будущего будут иметь принципиально другой организм, например, в результате возможных достижений евгеники. Если у них не будет ног и рта, а будут электрические контакты и магнитные поля, не исключено, что их ментальность будет несколько отличаться от той, что нам знакома. Но я практически уверена, что не принципиально. В любом случае перед ребенком стоят проблемы: познакомиться со средой, взять у нее то, что нужно, защитить от нее свое Я и свою фантазию; научиться предугадывать будущее, воздействовать на него; социализироваться, утвердить место Я среди Других и так далее. Непреходящие константы детского дазайн: "я недавно", "я навсегда", "мне надо иметь", "мне надо знать", "я буду", "это игра" и так далее - вопрос о детском дазайн открыт и совсем не разработан.

Отсутствие оценок среды родственно гносеологической позиции ребенка, которую я назвала бы "абсолютностью мышления". Ребенок, например, не может помыслить, что взрослые могут быть не правы. Для него среда не права быть не может: она дана как есть. Он всегда ищет причины любых следствий. Он устанавливает любые закономерности, он абсолютно обучаем. Какая бы ни была в будущем среда, можно быть уверенным, что дети освоят любую. У них нет никакого эталона для сравнения. В гносеологическом смысле познание делится для них на "малую игру" и "большую игру": малая игра - это когда правила во власти играющего, то есть это игра в собственном смысле слова (в кубики, например), а большая игра - это когда правила установлены извне, то есть это адаптация к миру. Несмотря на то, что правила в большой игре установлены извне и неизменны, это все-таки игра. Любые правила познаются одним и тем же гносеологическим механизмом. Порядок идей у детей следует за порядком вещей, каким бы ни был последний. Я называю это отсутствие автономного порядка идей состоянием гносеологического эгоцентризма. Под этим понимается отсутствие у субъекта автономного порядка идей, то есть зависимость его порядка идей от внешнего порядка вещей (хотя всегда, разумеется, имеются творческие догадки, то есть всегда есть идеи, которые, так сказать, забегают вперед). Детям свойственна непосредственность познавательной активности; нескованность ее тем, что уже заранее известно. У детей незначительна рефлексия и чувство Я. Они изменчивы и расщеплены (ребенок сейчас может совершенно не помнить о том, каким был некоторое время назад). У них не наблюдается автономной совести. Они не религиозны, если их специально не воспитывать; если же воспитывать, идея Бога, насколько я могу судить, функционирует у них как навязанная, сугубо внешняя.

Итак:

1) эгоизм;

2) абсолютность мышления, причинности;

3) отсутствие религии и этики;

4) отсутствие рефлексии и расщепленность.

Далее будут названы еще некоторые черты детской парадигмы.

Взрослая установка

Следует сразу поставить вопрос, каковы те принципиальные черты разумного человека, характерные для него в акме жизни, которые противоположны детской парадигме?

Прежде всего, бросаются в глаза две особенности взрослого: самостоятельность и принципиальный не-эгоизм. Взрослый заботится о своей среде. Нужно специально заострить внимание на том, что это тяжело, это требует больших усилий. Откуда берется умение заботиться о среде - вопрос сложный. Конечно, легче всего ответить так, что родители приучают ребенка быть аккуратным. Однако антропологические константы не получаются способом воспитания. Они заданы. Не исключено, что люди прошли едва ли не биологический отбор на способность заботы о среде.

Вышеизложенная разница парадигм кажется мне такой важной, что я рискнула бы дать определение взрослого человека следующим образом: взрослый - это тот, кто заботится о своей среде. И на всякий случай особо подчеркнуть, что он тратит на это силы (корректнее говоря, ресурсы).

Не следует делать такой вывод, что забота о среде непременно эгоистична. Например, человек может устраивать среду для других. Это ситуация, так сказать, абсолютной матери. Ее организм берет для себя только самое необходимое. Все, что она устраивает, она устраивает для детей. Абсолютные матери вызывают некоторое презрение у детей тем, что абсолютно вписаны в среду и не имеют никакого отношения к проектам. У них нет собственных проектов, они не разделяют проекты детей, не имеют никакого отношения к ценностям, которые направляют эти проекты, к спонтанности и мужеству, которые для них необходимы, и так далее. На этом, впрочем, об абсолютных матерях можно закончить. Большинство взрослых не таковы.

В большинстве случаев переход от детства к взрослому состоянию совершается посредством кризисов иллюзий. Общую формулу иллюзии надо дать, но сразу это не просто сделать. Вариантов много: 1) есть источник радости; 2) есть защищенность; 3) есть те, кому я нужен, и так далее. Одна из разновидностей иллюзий: "Нечто есть само собой для меня". С точки зрения парадигмы "Организм/среда" она наиболее существенна. Для ребенка ведь вся среда есть сама собой. Насколько легко он принимает необходимость заботиться о себе и о среде, зависит от многого: от его здоровья, от умения родителей и т.п.

Нужно ответить на вопрос, чем различаются критерии "способность заботиться о себе" и "способность заботиться о среде". Второй тоньше. Забота о себе - универсальный критерий, отличающий дееспособного от инвалида. Ему удовлетворяют многие случаи, которые не удовлетворяют второму: асоциальные и маргинальные элементы, а также, что особенно важно, инфантильные взрослые. Последние, может быть, и могут заботиться о себе (то есть, попросту говоря, способны прожить), но обычно не заботятся о среде (иногда они этим сильно раздражают тех, кто о ней заботится).

Впрочем, я не уверена, что это лучший критерий взрослости, и он точно не единственный. Альтернативный вариант: отсутствие иллюзий. Скорее всего, полное отсутствие иллюзий невозможно, так что этот критерий плох тем, что не однозначен, а количественен. Он должен звучать как-то так: "У взрослого нет основных иллюзий ребенка". Основная иллюзия ребенка - это, безусловно, что о нем позаботятся. О нем заботится мать, но с точки зрения ребенка, о нем заботится сама среда. Так что основную иллюзию можно переформулировать так: "Среда дружественна, не враждебна". Но эта основная иллюзия - не единственная. Кроме того, есть возможность дружественного отношения к среде, которое не является инфантильным. Поэтому критерий, связанный с иллюзиями, довольно сложен в употреблении.

Другой критерий, похожий на "способность заботиться о среде", можно сформулировать так: ребенок - это тот, кто полагает, что его влияние на среду пренебрежимо мало. В отличие от него, взрослый - это тот, кто учитывает свое влияние на среду. Абсолютный взрослый считал бы, что состояние среды зависит только от него. (Это предположение у меня, например, вызывает ужас, потому что требует отсутствующих у меня ресурсов, но, возможно, так не у всех.) Это наводит на мысль, что почти все являются "абсолютными взрослыми" в области собственных игр: например, в своем творчестве, своих хобби и т.п.

Итак, взрослый - это тот, кто учитывает свое влияние на среду. Иногда говорят об ответственности, но тут имеется искушение преждевременно впасть в моральные рассуждения. Сама по себе позиция взрослого благоразумна, но совсем не моральна. Разница тут онтологическая. Она зависит от оценки своих сил и среды. Например, если в море плыть на большом корабле, имеется уверенность в том, что для этого корабля я безопасна. Например, если я подпрыгну на палубе, он не утонет. Но если я плыву в маленькой двухместной байдарке, то я не могу подпрыгнуть - я знаю, что байдарка перевернется. На этом примере видно, что скорость наступления взрослой парадигмы сильно зависит от хрупкости среды. Хрупкая среда требует более взрослой парадигмы, чем постоянная. (Менее или более хрупкой средой является технический мир по сравнению с природным? Часто говорят, что технический мир - более хрупкая среда, природный - более стабильная. Однако, по-видимому, на самом деле наоборот. Мы думаем так лишь потому, что хрупкость собственной среды бросается в глаза. Технический мир - это воплощенный вынесенный вовне гомеостаз. Этому служат все средства поддержания комфорта в городах и так далее).

Само содержание заботы о среде многообразно. Самая тяжелая часть, как мне кажется - организация. Очень тяжело, например, предусматривать. Предусмотрение включает в себя полагание максимальной недружественности среды - мысль, к которой трудно перейти, не имея опыта кризисов и неудач. Если ребенку кажется, что все происходит само собой, то по мере жизни открываются точки, где необходимо прилагать усилия. Даже многие взрослые не предполагают, как много этих точек там, где нет их собственного непосредственного опыта. Например, от вполне взрослых людей иногда приходится слышать, что у них тяжелая работа, а у всех остальных - легкая. Почти никто не размышляет о трудностях, с которыми работают другие люди. Этому умению, вероятно, можно только специально обучить. Оно присутствует в морально высоких вариантах взрослой парадигмы, например, в благородной позиции аристократа, у интеллигентов, у философов (личные наблюдения). Иногда им владеют специалисты психологи, которым приходится профессионально иметь дело с чужими трудностями. Но даже они не всегда понимают, что эти трудности есть.

Более благоприятен переход к приложению усилий в том случае, если другие люди объяснят, где предвидятся точки приложения усилий. Однако этот щадящий вариант не обучает технике предусматривания, не дает самого первого шага: полагания недружественности среды. Более труден и менее успешен вариант, когда приходится организовывать в незнакомых условиях. Тогда обычно тратится очень много усилий, которые не были запланированы. По отношению к этому второму варианту люди, мне кажется, делятся на две группы: 1) те, кто может интуитивно перенимать умения других и 2) те, кто может понять только то, что сформулировано в словах или дано в непосредственном опыте. Вторым обычно приходится намного хуже. Что касается первых, то я к ним не принадлежу и умозаключения об их механизмах адаптации могу делать только предположительно. Как они догадываются вовремя посмотреть куда надо - для меня загадка.

Не только организация среды, вероятно, тяжела. Хорошо известно, что тяжело делать выбор и нести ответственность. Правда, я не уверена, что эти реальности, выбор и ответственность, присутствуют только у взрослых. Дети ведь всегда являются объектами воспитания, за исключением разве лишь периода грудного вскармливания, так что они тоже стоят в позиции, когда несут ответственность за выбор. Можно подумать, что разница между ответственностью у ребенка и у взрослого в том, что ребенка наказывает взрослый: среда эта, в конечном счете, все-таки дружественная, и ребенок обычно знает правила. А у взрослого неясно, кто и когда накажет, и среда его враждебна. Поэтому взрослый, так сказать, по возможности закладывает наказание в проект. Но я не уверена, что разница тут значительна.

Итак, я выделила принципиальный переход от детской парадигмы к взрослой. Он заключается в том, что взрослый учитывает свою влияние на среду, полагает, что среда недружественна и хрупка, заботится о ней, организует ее. Ему также может быть известно, что другие люди имеют трудности.

Однако вовсе не обязательно вышеизложенное выходит на уровень сознания и тем более вербализации. Многие вполне взрослые люди, которые в жизни прикладывают все необходимые усилия для того, чтобы поддерживать и организовывать свою среду, практически никогда не говорят ничего подобного такому: "Среда нуждается в организации".

Общение не в парадигме "организм/среда": экзистенциальная коммуникация

Само по себе оно получило более чем достаточное описание у Ясперса, и я его описывать не буду. Ясперс, как свойственно кантианцам, не учел философии возраста, так что сейчас я ее сюда добавлю.

Экзистенциальная коммуникация, или, по-другому говоря, благородный тип интерсубъективности, невозможна между детьми, хотя способность к ней наступает рано - ориентировочно, мне кажется, в 15 лет [3]. Эта способность, таким образом, наступает намного раньше, чем способность устраивать среду и тем более раньше, чем понимание, что среду устраивать необходимо.

(Не исключено, что это - ключ к объяснению того факта, что романтическая любовь, которая кажется нам вполне естественным явлением, не была описана и, возможно, не существовала до 17 века. Романтическая любовь непременно включает в себя благородную интерсубъективность. С другой стороны, любовь называется романтической, когда ей свойственны ошибки в отношении среды. Если двое, любя друг друга, создают прочную семью, о них не говорят, что у них романтическая любовь. Романтическая любовь "разбивается о быт", то есть о необходимость заботиться о среде, чего не предполагала при своем возникновении. На ранних ступенях культуры люди взрослели раньше, им раньше начинала открываться взрослая парадигма заботы о среде. Любить они, разумеется, любили, и благородная интерсубъективность у них, разумеется, была, но они делали меньше ошибок относительно среды, поэтому их действия реже получали оценку "романтических").

Несколько слов о благородной интерсубъективности в терминах сил. По моему личному опыту, она сил не требует, по крайней мере по сравнению с заботой о среде. Однако если человек болен и совсем слаб духовно - например, так может быть при шизофрении - то обычно экзистенциальная коммуникация невозможна, так что какие-то силы, наверное, нужны. Может показаться странным, что нечто, что требует высокого эмоционального и экзистенциального напряжения, не требует сил. Я имею в виду, энергия, которая "выделяется" в процессе экзистенциальной коммуникации, намного превышает ту, что для нее требуется, поэтому в целом процесс идет с выделением энергии (прошу прощения за физикализм). Что действительно требуется для экзистенциальной коммуникации, это определенная установка. Эта установка должна включать в себя определенное бесстрашие. Еще важнее для нее честность. Если установки нет, такого рода общение невозможно.

В процессе интерсубъективного общения не исключено побочное участие соображений типа "организм/среда". Если речь идет об общении детей и молодых людей, то они по умолчанию предполагают излишнюю дружественность среды. Многое в партнере относится к среде. Это так даже в случае самой благородной интерсубъективности молодых людей. К этому они могут относиться эгоистично. Чтобы по-настоящему понимать другого, надо знать, что он считает своим организмом, а что - своей средой, и каково участие всех элементов в его проектах. В частности, может оказаться, что один партнер считает своей средой то, что второй считает своим организмом. Тогда возможен острый конфликт. Или каждый из них считает общий элемент среды своим, то есть один и тот же элемент попадает в разные проекты. Тогда конфликт может быть не такой острый. Знать глубинные проекты другого - всегда очень сложная задача. Если партнеры проявляют заботу друг о друге и учет интересов друг друга, то иногда эгоистически относятся к кому-то третьему. Так, экзистенциальная коммуникация (например, романтическая любовь) молодых людей иногда предполагает заботу о них матери.

Благородная интерсубъективность расширяется. Это одно из ее непременных качеств, на которое иногда не обращали внимания теоретики (например, Ясперс всегда рассматривал общение между двумя людьми). Молодой человек, который исходно относится к другим как к среде, первоначально учитывает интересы кого-то одного, например, того, кого любит (а самый первый объект учета интересов, вероятно, был фантазийный). Но затем в "альтруистическую" сферу включаются другие: друзья, коллеги, родители и так далее. Святые стремились включать в эту сферу вообще все.

Учет интересов другого сам по себе - совершенно не то же, что благородная интерсубъективность. Она предполагает идеальное информационное общение. Она была бы возможна в мире без тел и без заботы. (Правда, вопрос этот сложен. Совсем без тел вряд ли возможно общение: без тел, по-видимому, не может быть времени и не может быть различия душ.) Существует парадигма, состоящая исключительно из учета интересов, без всякой коммуникации. Это отношение матери к младенцу. Суть же коммуникации - не в учете интересов, а скорее в контакте сознаний. Впрочем, даже при таком подходе вопрос об интересах - тоньше, чем кажется на первый взгляд. Двое могут, например, иметь общие интересы. Более того, без общих интересов наступление благородной интерсубъективности, может быть, невозможно. Не исключено, что определенное отношение к интересам вообще встроено в структуру любого знания, любого познания и, соответственно, любого общения.

Взрослая парадигма и воспитанность

Кратко скажем так: взрослый не раздражается. Чтобы разобрать, в чем тут дело, надо сначала определить, что понимается под раздражением. Я имею в виду, в первом приближении, выражение злобной реакции в ответ на ненамеренное причинение неудобства. Это свойство не детей, а инфантильных взрослых. У детей могут быть различные реакции, но не раздражение.

Ненамеренное причинение неудобства может быть различных типов. Рассмотрим несколько примеров: 1) неудобство, у которого нет виновников (погода, сжатие толпой в транспорте); 2) халатность обслуживающей среды (допустим, секретарша потеряла документ); 3) неудобство, непосредственный виновник которого не в доступности (допустим, секретарша передает сотруднику вызывающее неудовольствие распоряжение начальника).

Инфантильный, не моральный и не воспитанный человек во всех случаях раздражается. Существуют три типа реакций, отличающихся от этой: реакция морального человека, взрослого человека и человека воспитанного. (Надо определить, в каком смысле я употребляю термин "воспитанный человек": получивший искусственное обучение "благородным" способам поведения: не выражающий неудовольствия, сдерживающий непосредственное проявление эмоций и намерений, выражающий положительное отношение к собеседнику. Излишне специально указывать, что дизъюнкция, разумеется, не строгая: один и тот же человек может быть и взрослым, и воспитанным, и моральным).

И воспитанный, и моральный человек сдерживают выражение неудовольствия. Основания у них на первый взгляд близки: "так надо". На вид это моральный критерий; у морального человека он автономен, а у воспитанного интериоризирован. Они не выражают неудовольствия в транспорте или в случае ошибки секретарши, но могут выражать его, если энергия выражения не направлена ни на кого, например, могут выражать недовольство погодой. (Впрочем, и моральные, и особенно воспитанные люди обычно генерализуют это правило и стараются не выражать неудовольствия ни в каком случае).

Что касается взрослого человека, то прежде всего в отношении к трудностям для него характерно: 1) он не делает ошибок гипер-причинности; 2) он не преувеличивает дружественность среды. Для него характерно отсутствие выражения неудовольствия в случае ненамеренного ущерба: он не выражает недовольства погодой, неудобством в транспорте, неудобными распоряжениями начальства. Однако если речь о халатности обслуживающей среды, он может выразить недовольство, например, если полагает, что это будет содействовать изменению среды (например, если секретарша неопытная, он может считать нужным сделать ей замечание). С другой стороны, если он предполагает, что предпочтительнее формировать дружественную среду на будущее, он может не выражать неудовольствия и в этом случае. То и другое, естественно, утилитарные соображения.

Хочется специально рассмотреть случай, когда некто выражает недовольство обслуживающей средой, когда она передает ему распоряжения начальства, которые ему не нравятся. Очень часто подобное возникает, если среда предъявляет требования, которых человек не предполагал (и их автор не в доступности). Например, некто поехал в учреждение оформлять документы, уже в учреждении он узнал, что у него нет одного из документов, который он считал не нужным. По его мнению, этот документ не имеет принципиального значения. Обслуживающая среда (мелкий чиновник, обычно секретарша) отказывается оформлять все в целом. Человек выражает негодование, направленное прицельно на секретаршу. Он требует, чтобы она нарушила распоряжение начальства.

Если рассказывать этот случай в конкретных терминах, как здесь: секретарша, документы - его, наверное, многие узнают. Секретарши узнают его с горечью, те же, кто подлежал процедурам оформления - со следовым переживанием испытанных раздражений. Если же формулировать его в общих терминах: некто выражает недовольство средой, когда она предъявляет к нему требования, автор которых не в доступности - невозможно не удивиться глупости такого поведения. Это весьма напоминает фольклорную ситуацию, когда царь приказывает залить горло раскаленным свинцом вестнику, который сообщает ему плохую новость. Агрессия направлена не по адресу. У ребенка это может выражаться в том, что он пытается побить предмет, о который ударился.

Повторю еще раз, по каким причинам три типа людей реагируют в этой ситуации без раздражения: моральный человек - чтобы не наносить ущерба находящимся перед ним людям; воспитанный человек - потому что его воспитали так, что раздражаться нехорошо; взрослый человек - потому что он заранее не делал ошибки предположения излишней дружественности среды и потому что он сейчас не делает ошибки гипер-причинности: ему ясно, что виновата не секретарша.[4]

Искренне желаю секретаршам, чтобы посетители чаще бывали моральными, воспитанными и/или взрослыми. Впрочем, сама я нередко вела и веду себя описанным образом. Например, когда от меня требуют документы, удостоверяющие личность (особенно когда я предполагаю, что меня знают в лицо), я высокомерно осведомляюсь: думаете, что я террористка? Думаете, я вру? - или что-нибудь в этом роде. Искушение так ответить чрезвычайно велико, хотя те, кто требуют, исполняют распоряжения своего начальства, в соответствии с тем, как было сформулировано выше. Чтобы искоренить все рудименты подобной парадигмы, с ней приходится работать, как сейчас: формулировать ее в общем, искать ее связь с другими парадигмами.

Родительская парадигма

Определение парадигмы "родителя": родитель - это тот, кто формирует среду, переделывая порядок вещей в ней согласно своему порядку идей.[5]

Родительская парадигма - не то же, что взрослая. Первоначальным различением этих двух парадигм я обязана Эрику Берну. Именно он указывал, что если между двумя взрослыми возможны отношения благородной интерсубъективности, или экзистенциальная коммуникация, то позиция ребенка и позиция родителя являются принципиально манипулятивными. Определение манипулятивного отношения в первом приближении можно дать так: отношение к другому не как к субъекту, а как к объекту: для ребенка к родителю - как к среде, для родителя к ребенку - как к объекту манипуляции (например, с целью воспитания).

Берн указывает, что "ребенок" и "родитель" - не констатация паспортного возраста и уж конечно не констатация родственных отношений, а экзистенциальная позиция. Каждый, кто относится к другому как к среде, является ребенком, а каждый, кто определяет среду для другого, является родителем. Оба отношения манипулятивны, но по-разному. Ребенок никоим образом не полагает каких-либо интересов у родителя. Родитель полагает интересы у ребенка. Если это родной родитель или если это благородная позиция, то он действует в соответствии с этими интересами. Если позиция неблагородна, то интересами "ребенка" манипулируют (удовлетворяют их по видимости, внушают и т.п.).

В чем заключается экзистенциальная позиция родителя по отношению к ребенку? Возьмем для простоты случай, когда речь идет о настоящих родителе и ребенке. Выше я уже дала самое простое определение родителя: это тот, кто создает для ребенка среду. Надо уточнить, что создавать среду - не то же самое, что являться средой. Является средой для любого ребенка любой взрослый. Например, для инфантильных окружающих - вовсе не детей и вовсе не родственников - я являюсь средой поневоле. Средой человека делают. В различных типах жизненных отношений это становится все более ясно. Средой является преподаватель для студентов, врач для больных, даже писатель для читателя, то есть, по сути, я сейчас - среда. С другой стороны, многие из тех, кто являются для кого-то средой, сами для себя подразумевают, что позиция у них детская, и они - организмы в среде. Возможно, я думаю сейчас, что я организм (я так сознательно не думаю, но возможно, думаю бессознательно) в среде своих предполагаемых читателей. Ведь писала же я когда-то, что интенциональная среда - это рудимент детства, а что такое подразумевая позиция писателя, как не полагание интенциональной среды? Впрочем, это отклонение от темы.

Итак, родительская парадигма заключается в изменении среды для ребенка. Поскольку первичную среду - общий для всех мир - трудно принципиально изменить, речь идет в основном об изменении вторичной среды. Вторичная среда - это понятие, которое удобнее вводить в гносеологическом контексте. Когда ребенок выясняет условия игры, то есть находится в состоянии познавательной деятельности, его первичной средой является мир, а вторичной - родители, то есть все те, кому он задает вопросы. Вторичная среда - это, на первый взгляд, некоторая прослойка между первичной средой и ребенком (корректнее говоря, гносеоэгоцентрическим субъектом). Но ее возможности огромны. Большой вопрос, которая из двух сред, первичная или вторичная, в большей мере определяет процесс познания.

Быть родителем очень часто является жизненной обязанностью человека, даже если он вовсе не хочет создавать собой препятствие для своего ребенка в познании мира, и уж тем более не собирается манипулировать окружающими взрослыми. Универсальная антропологическая реальность заключается в том, что все сначала являются детьми. Поэтому некоторым приходится быть и родителями.

Ясно, что для того, чтобы определять среду, прежде всего, нужно быть полноценным взрослым. Взрослый заботится о среде для себя. Родитель заботится о среде для другого. В принципе, возможна позиция "благородного родителя", которую не предусматривал Э.Берн. Благородный родитель заботится о среде для своих детей (или для других людей, которых он только полагает детьми), причем создает ее такой, какую хотел бы видеть в самом высоком смысле этого слова. Если он одобряет ту среду, какая дана ему самому, то он прилагает усилия для того, чтобы сохранить ее для других. Если он хочет, чтобы другие жили лучше, чем он, он создает для них что-то новое или воспитывает их в сознании некоторой задачи (последний случай сомнителен в смысле нравственности, но его надо учитывать).

Однако насколько я вижу более частую ситуацию, позиция родителей заключается в обмане своих детей и манипуляции ими. Ребенок - существо, гораздо более определенное своим телом, то есть своими акциденциями, фактичностями и частностями, чем взрослый. Очень часто отношение к нему - это, изъясняясь терминами Дильтея-Ясперса, не понимание, но объяснение. По-другому говоря, для родителя он не субъект, а объект. Например, некто может обеспокоиться, если на работе начальник выражает недовольство (возможно, человек, которым недоволен начальник, предпримет действия по изменению собственной ситуации), но если дома ребенок выражает недовольство, то у родителя не возникает беспокойства, направленного на себя, он не предпринимает действий, чтобы изменить ситуацию. Вместо этого он говорит ребенку: веди себя хорошо, не капризничай. Отчасти это связано с тем, что от начальника он зависит, а от ребенка нет, то есть это обычный расклад власти. Но отчасти причина более глубокая. Ведь любой человек - в том числе и ребенок, и начальник - может выражать недовольство потому, что, например, у него плохое настроение. Когда речь идет о ребенке, его плохое настроение хорошо видно родителям. Фактически всегда, когда ребенок выражает недовольство, родители делают вывод, что у него плохое настроение (или, что то же самое, он капризничает, плохо себя ведет). Если речь идет о начальнике, то по отношению к нему даже у взрослого подчиненного сохраняются некоторые остатки детской парадигмы, которая заключалась в том, что среду не оценивают, а узнают ее правила. Когда среда выражает недовольство, ребенку свойственно искать причину этого в своих действиях. И когда начальник выражает недовольство, подчиненный тоже ищет причину в своих действиях. Получается, среда отсылает человека к самому себе, но объект - нет. Когда объект (ребенок) выражает недовольство, родитель ищет причину этого в самом же объекте. Именно это я имела в виду, говоря, что это, по Ясперсу, "объяснение".

Родительская парадигма игры: установление новых правил

Игра родителей с детьми делится на "малую", когда родитель устанавливает правила сам, и "большую", то есть просто воспитание, когда родитель обучает ребенка правилам, установленным не им. Только "малая" игра есть игра в собственном смысле.

Ребенок может слегка менять правила, но только внутри уже существующей игры. Есть одно специфическое действие взрослых по отношению к детям, требующее затраты большого количества сил: обеспечить им новую игру по интересным правилам (как правило, с целью стимулировать познавательный процесс). Этим действием из взрослых выделяется особая группа: родители. (Обычные взрослые, не родители, не играют ни с детьми, ни друг с другом). С точки зрения детей родители являются типичной средой. Если у взрослого недостаточно сил, чтобы быть качественной средой, интересно играющей с ребенком, ему лучше ни в коем случае не становиться родителем! Впрочем, новизна правил может быть не абсолютна. Достаточно, чтобы игра была новой для ребенка. Для взрослого она может не быть новой. Он может вспомнить ее из своего детства или прочитать в книге.

В момент игры с ребенком по новым правилам собственный познавательный процесс родителя остановлен. Новую игру можно изобрести только в предположении, что среда в целом совершенно известна и полностью подвластна. В общем смысле это может быть не так (даже наверняка), но преподавание ребенку требует власти и знания (вместе то и другое называется авторитет). Не сразу приходит в голову, особенно когда наблюдаешь умилительные картины игры родителей с младенцами, но родитель, задающий правила игры - это среда, а не человек, и притом среда, гносеологически репрессивная, не позволяющая узнать то, что не предусмотрено замыслом преподавания. Сама она в процессе преподавания (в момент игры) находится в положении власти и глупости, и позволяет изучать только себя самое, то есть, в конечном счете, обучиться власти и глупости.

Этим, конечно, я никоим образом не хочу сказать, что я обвиняю родителей, что они плохо играют с детьми. Здесь вариантов быть, по-видимому, не может. Репрессивность неотъемлема от воспитания, и глупость воспитателя и обман - тоже. Если детей воспитывать по-другому (как?), они, возможно, совсем не обучатся. Их потребность состоит в том, чтобы среда с ними играла, а они угадывали бы правила.

Насчет обмана развить мысль, пожалуй, будет столь же теоретически интересно и практически бесполезно, как и расчет репрессии. Отношение родителя к ребенку - всегда обман. У этого есть несколько сущностных причин.

Во-первых, как я выше написала, родителя являются для ребенка средой. Чтобы воспитывать его, то есть задавать ему правила, родитель должен принять на себя роль среды, согласиться с ней. Но ведь в то же время родитель человек. Ему, как любому человеку, свойственен рудимент детства - остатки игры со своей средой. Он всегда, как свойственно человеку, спонтанен, немного сомневается в правилах, хочет их изменить в свою пользу и т.п. Когда он, ради воспитания ребенка, делается средой, он обманывает сам себя.

Кроме того, родитель является свидетелем функционирования организма ребенка, часто он видит каузальные связи. Пример: у ребенка болит живот, ребенок капризничает. На вид капризы ребенка - это его мысли и решения. Но если известно, что причина их в том, что болит живот, их уже нельзя считать мыслями и решениями. Иногда родитель воздействует на каузальные связи - с точки зрения общения взрослых, это называлось бы самой черной манипуляцией. По меньшей мере, он знает о них, а ребенок не знает. Когда в общающейся паре один знает больше другого и не сообщает это знание - это, в предельном смысле, всегда обман.

Родитель вообще всегда многого не сообщает ребенку, потому что ребенок не может воспринять столько связей и смыслов, сколько взрослый. Причина несообщения, таким образом, уважительная, но несообщение создает ситуацию отстранения, обмана. Существуют другие, менее уважительные, частные приемы воспитания: следить за детьми, проверять их действия и сообщения. Родители не обязательно пользуются, допустим, выслеживанием. Но недоверие родителей к детям всегда существует, оно абсолютно неизбежно и, более того, оно требуется заботой о детях. Дети всегда, в свою очередь не сообщают и обманывают. Не сообщают они по многим причинам: вследствие своей спонтанности, вследствие непринятия необходимости сообщения и так далее. Несообщение - это непреднамеренный обман. К сожалению, дети также обязательно обманывают намеренно. Даже от самого честного ребенка нельзя ожидать, чтобы его совесть оказалась силой, превосходящей его стремление адаптироваться и играть. Иногда требовать от них максимальной честности даже жестоко и нецелесообразно: элементы лжи необходимы для конституирования собственного онтологического пространства личности (Лэйнг).

Ситуация преподавания

Родительская парадигма может выглядеть по-разному в случае, когда она адекватна и когда неадекватна. Адекватна она всегда, когда по ситуации требуется устройство среды для ее потребителей, особенно когда потребители моложе устраивающего. Помимо собственно родительского отношения, так бывает, например, в ситуации обучения. Преподаватель интенсивно преобразует для студентов тот материал, который он им преподает. Собственно этот материал в процессе его усвоения студентами представляет для них, по данным выше определениям, первичную гносеологическую среду, а преподаватель - это вторичная среда. Но в данном случае важнее не то, как это является студентам, а как является преподавателю. Я могу описать тут собственный опыт. Преподаватель, обращаясь к студентам, преобразует материал так, что он становится совсем не таким, каким был. Он был совсем другим, когда преподаватель, будучи студентом, сам его усваивал. Насколько я могу судить, он казался как бы больше. Каждый подтвердит, как трудно сформулировать словами то, что, казалось бы, знаешь, и как иногда мало места оно занимает в словах. Когда им оперируешь в письменном изложении, например, в научном тексте, оно тоже другое. Например, в этом тексте я могу только сослаться на теорию "объяснения" Ясперса, но если бы я рассказывала это студентам, я должна была бы объяснить связь гораздо основательнее и конкретнее (даже если этот материал был уже, допустим, пройден). Преобразование предмета в процессе его преподавания ведет к его упрощению, догматизации, повышает примитивность, увеличивает - иногда, возможно, неоправданно - степень его связанности с другим материалом. Ссылки на другой материал всегда очень хорошо действуют на студентов. Удивительно, насколько они стимулируют интерес (действительно удивительно).

Может показаться по такому моему описанию преподавания, что оно является профанацией предмета. Вторичная среда, таким образом, является упрощающей прослойкой между познающим субъектом и первичной средой. В принципе, это, конечно, так и есть. Момент упрощения и профанации, а также догматизации, необходим. Впрочем, в целом результат оказывается не таким плохим, как можно было подумать, и чем больше упрощал и догматизировал преподаватель, тем результат, как правило, лучше. Поставить догму под сомнение смогут и сами обучаемые, этому специально учить не надо.

Впрочем, не исключено, что я описываю преподавание, как оно является мне в моей ситуации. Для той ситуации, в которой я нахожусь, характерна в целом отрицательная программа. Студенты зачастую не испытывают интереса к учебе. Среди преподавателей велика престижность маргинальности. Поэтому весьма часто обучение сводится к тому, что происходит передача сомнения без передачи того, в чем, собственно, сомневались. Это безуспешный способ преподавания. Зачастую в тех местах, где обучение построено таким образом, атмосфера лучше, чем в традиционном истеблишменте. Преподаватели демократичнее в отношениях со студентами (и, что тоже важно, интеллигентнее в отношениях с обслуживающей средой, то есть лаборантками). Сейчас можно сформулировать это так: преподавание в этих местах построено не на родительской парадигме, а, например, на взрослой: на попытке чуть ли не экзистенциальной коммуникации со студентами. Интерсубъективно атмосфера хороша, но результат преподавания катастрофически печален. Это эмпирические данные. Они поражают меня каждый год.

Вывод: в преподавании родительская парадигма необходима. Между двумя гносеологическими сторонами - обучающие и обучаемые - экзистенциальная коммуникация невозможна и вредна.[6] В преподавании необходимо профанировать предмет. Это печальные выводы, и я не настаиваю, конечно, на их совершенной окончательности.

Наверное, нужно сказать несколько слов в защиту альтернативной, не-родительской парадигмы в обучении. Я не чувствую себя обязанной говорить слишком много таких слов, потому что соображения против родительской парадигмы, за что-то более экзистенциально подлинное и более близкое к духу научного поиска, очевидны. Действительно, к родительской парадигме в преподавании можно предъявить обвинение, что она обучает студентов быть не учеными-исследователями, а только лишь эрудитами. В своей крайней форме она не только не стимулирует, но прямо запрещает творчество. Даже будучи консерватором полезно понимать, что запретить творчество означает остановить познание. Это самопротиворечивое требование. Тогда вообще неясно, зачем кого-то чему-то учить.

Я, разумеется, поддерживаю все, что можно сказать в защиту не-родительской парадигмы. Хотелось бы учить студентов не только материалу, но и самому процессу мысли. Хотелось бы самой быть человеком и относиться к ним как к людям. Я не говорю, что этого не хотелось бы - я говорю, что это невозможно. Что касается обучения творчеству и мысли, то оно вообще, наверное, невозможно: творчество - несообщаемое достояние личности. Что касается человеческой экзистенциальной позиции, то она была бы возможна, если бы студенты не были молодыми гносеоэгоцентрическими субъектами. Философия возраста вносит печальные, но реалистические поправки в красивые мечты и построения.

Итак, родительская парадигма в преподавании с экзистенциальной и человеческой стороны представляет собой некую репрессию, создание жестких условий, в которых обучаемые должны получать материал и отчитываться в его усвоении. С гносеологической стороны родительская парадигма в преподавании представляет собой переваривание материала: его упрощение, догматизацию, демонстрацию его связи с другим материалом. Я не излагаю здесь всех специфических свойств преподавания, а ограничиваюсь только тем, что мне важно с точки зрения родительской и не-родительской парадигмы (и то, конечно, не всем).

Преподавание - пример ситуации, когда родительская парадигма адекватна. Можно было бы привести еще несколько примеров подобного рода. Например, бывает взаимоотношение врач-больной, которое сейчас обычно называют термином "патерналистский". Даже очень тонкие мыслители часто не избегают искушения осудить такое отношение. Его, например, подверг критике Ясперс, который считал, что предпочтительнее иметь с больным экзистенциальную коммуникацию (когда, конечно, она возможна). То, что сейчас называется патернализмом, а я называю родительской парадигмой, он называл отношением к больному как к объекту. Но Ясперс не строил иллюзий относительно возможности экзистенциальной коммуникации: он прямо указывал, что обычно она невозможна, к ней только надо стремиться. Те же, кто сейчас критикуют патерналистскую парадигму, часто не учитывают сложностей и побочных эффектов. Впрочем, это тема отдельная, я в нее углубляться не буду.

Это было изложение ситуации, в которой, по моему мнению, родительская парадигма адекватна. В других случаях она неадекватна. Распространенный жизненный случай, когда родительская парадигма не подлинна и в полном экзистенциальном смысле слова отвратительна: лесть. Специально формулировать суть лести я не буду. Большинству она знакома. Надо только попытаться объяснить, почему лесть указывает именно на родительскую позицию. Это не очевидно.

Лесть - отношение манипулятивное. Этим сразу исключается позиция "взрослого", особенно не в том смысле, как ее описывала я до сих пор: как человека, ответственного за среду - а так, как употребляет это слово Берн: подлинная позиция, без манипуляции. Манипулятивны две парадигмы, ребенка и родителя. Но ребенок не льстит. Лесть невозможна у гносеэгоцентрического субъекта. Ребенка интересует, как оценивают его, он не оценивает других. Крайне редко дети льстят взрослым, то есть лгут им о них. Гораздо чаще они лгут им о себе.

Для того, чтобы льстить, надо выйти за пределы себя. Надо преодолеть эгоцентризм. В определенном смысле это, конечно, трудное действие. Надо знать, чего хочет услышать собеседник, встать на его точку зрения. Надо быть в высшей степени взрослым, чтобы быть льстивым. Мягкий вид лести, тоже демонстрирующий родительскую парадигму - это говорить комплименты. Бывают люди, которые считают своим долгом сообщать окружающим о том, что они хорошо выглядят, или замечать их одежду и прически. Это даже считается видом воспитанности. Но это не подлинное отношение. Людей, сообщающих комплименты, в философском смысле следует остерегаться. Подлинное общение и правда никогда не имеют вида комплимента.

Более того, нужно указать в этой связи на проблему, которую в принципе здесь рассмотреть невозможно, хотя она имеет непосредственное отношение к философии возраста. Довольно очевидно, что лесть и, в более мягком виде, комплименты - это отношение, в скрытом виде подразумевающее презрение. Это понятно уже хотя бы из того, что родительская парадигма подразумевает если не презрение к детям, то, во всяком случае, некоторую принципиальную независимость от них, их пренебрежимо малое влияние (обратно к тому, что детская парадигма подразумевается собственное пренебрежимо малое влияние на среду). То, что лесть - вид презрения, не вызывает удивления. Хуже то, что с родительской парадигмой напрямую смыкаются все виды милосердия. Боюсь, что довольно сложно найти критерий, по которому милосердное отношение (особенно житейское: несообщение неудовольствия из нежелания нанести обиду, выслушивание жалоб, вникание в ситуацию и т.п.) отличается от презрения и манипуляции. Я, конечно, не имею в виду, что любое милосердие - это манипуляция. Разница между ними, видимо, в бескорыстии. Но ведь и манипуляция может быть бескорыстной, а презрение вообще чаще всего бескорыстно. Боюсь, что милосердие принципиально родственно презрению и родительской парадигме. Впрочем, это вопрос очень сложный.

Инфантильность

В языке есть слово "инфантильный". Оно подразумевает, что взрослый формально человек имеет парадигму ребенка. Я пыталась понять, по отношению к каким людям его употребляют, и пришла к выводу, что обычно имеется в виду, что человек пользуется чужими ресурсами, существует за счет других. Жена, например, говорит о муже, что он инфантилен, если он не заботится о ней, а, наоборот, ожидает от нее заботы. Инфантильность можно понимать и шире. Однако не любое неправомерное ожидание является инфантильным. Оно может быть связано, например, с изменением социальных обычаев.

Инфантильность взрослого человека - не то же самое, что просто детская парадигма ребенка. Это явление комплексное. Для детской позиции характерно много черт: от переоценки дружественности среды до гносеологического эгоцентризма. Какие-то из этих черт у инфантильного взрослого пропадают, какие-то задерживаются. Например, многим инфантильным людям свойственно жаловаться на жизнь. Это вид инфантилизма, который можно сформулировать как несовпадение ожидавшейся и реальной среды. Однако это совершенно не свойственно детям. Как я уже указывала, дети при несовпадении ожидавшегося и реального безропотно и очень быстро корректируют ожидания. Они вообще никогда не оценивают среду. Поэтому склонность жаловаться - это сочетание взрослой гносеологической, но детской экзистенциальной позиции.

Изменение парадигм

Рассмотрим человека средне-взрослого возраста. С точки зрения парадигм "организм/среда" ему доступны два вида деяний:

1) не меняя парадигму, изменить (подобрать) среду;

2) не меняя среду, изменить парадигму.

(Конечно, на практике реализуется комплексное деяние: изменить то и другое).

А. Изменение среды

Допустим, речь идет об инфантильной парадигме. Я предполагаю, что могу пользоваться средой, и это не наносит ей ущерба. Родительская семья как среда более не удовлетворяет меня, и я ищу для себя другую среду. Или, допустим, парадигма не совсем инфантильная, я работаю и обнаруживаю, что некоторая работа требует от меня слишком больших усилий и даже при этих усилиях не получается: я ищу другую работу, где меньше трата сил. В этих случаях парадигма, которая определяет, сколько я хочу взять от среды и сколько собираюсь отдать ей, не меняется. Я подбираю среду под свои возможности и потребности, насколько я их оцениваю. Конечно, после того, как я совершаю собственное деяние, я попадаю в другую среду, и начинается процесс ее воздействие на меня - это уже может привести и к смене парадигмы. Но пока это надо отложить.

Для начала надо указать наиболее частый вариант: среда указывает организму, что не выполняет его запросы. После этого он может изменить среду: расширить ее, сузить, избрать более легкую или более трудную. Запросов тоже принципиально два: 1) на удовольствие; 2) на покой. Видимо, если среда не выполняет запрос на удовольствие, ее расширяют или усложняют, если не выполняет запрос на покой, ее сужают или облегчают. Сужать среду можно только до тех пор, пока запрос на удовольствие в минимальной степени выполняется (ведь в понятие удовольствие входит пополнение жизненно необходимых ресурсов, например, еда). Если ситуация совсем трагическая: не выполнен даже минимальный запрос удовольствия и покоя, организм переходит в состояние SOS. Это состояние возможно при любой парадигме, его надо рассматривать отдельно. Есть довольно приличный отрезок инфантильной парадигмы, на котором ситуации SOS нет. Для него характерно: 1) организм запрашивает от среды удовольствие и покой; 2) запрос на удовольствие умеренно выполняется; 3) запрос на покой выполняется, возможно, тоже умеренно; 4) существовать организм может, но не доволен этим существованием. Это одна из наиболее распространенных жизненных позиций.

Если развитие организма благоприятно, наступает смена парадигмы: преобразовывается запрос к среде. Если неблагоприятно (вопрос, от чего это зависит, принципиально открыт: или от свободного выбора, или от биологического здоровья, или от культурного воспитания, или от божественного предопределения), то один из возможных исходов - затяжная негативность. Это одна из частых позиций инфантильных индивидов: отсутствие разделяемых со средой общих целей дает некое "моральное право" не заботиться о ней. Такие люди легко закрывают глаза на то, что о среде заботятся другие. Иногда они объясняют это тем, что другие делают это ради собственной выгоды. Иногда включается механизм рационализации, и подбираются обоснования, почему данный человек имеет меньше возможностей заботиться о среде, или почему это доблесть, и так далее.

Труднее закрыть глаза на то, что, вообще говоря, забота о среде необходима. Младенец этого не понимает, но после среднего возраста - 25 лет - это становится ясно. Поэтому негативность, как способ не заботиться о среде, принципиально ущербна. Иногда она не заслуживает снисхождения, а иногда, наоборот, неизбежна. Это зависит от того, что за среда. Например, среда может быть враждебна и порождать отрицательную программу в культурном смысле. Это случается, например, в застойном истеблишменте. Культурную отрицательную программу и инфантильную негативность, таким образом, не следует путать. Признак инфантильной негативности: человек не участвует в заботе о среде, но пользуется ее благами. Признак культурной отрицательной программы: блага среды вызывают такое же отвращение, как ее требования. (Возможен случай, когда блага среды вызывают отвращение, но ими пользуются. Это тяжелый случай).

Б. Изменение парадигмы

Как я уже писала, я не уверена, что изменить парадигму можно самостоятельно, свободным волевым решением. Если я правильно понимаю, парадигмы меняются под воздействием среды, и воздействие это всегда агрессивное, а парадигмы меняются всегда в сторону взросления (это надо в будущем сформулировать строже. Кроме того, далее нужно будет разобрать интересный случай изменения среды с менее на более благоприятную. Еще один интересный вопрос: что происходит с парадигмами после их формулирования?). Выше я перечислила четыре возможные фактора, действующие в процессе изменения парадигмы: 1) свободное решение; 2) биологическое созревание; 3) культурное воспитание; 4) божественное предопределение. Их надо рассмотреть. Меньше всего сомнений возникает по поводу второго и третьего. То, что они участвуют, известно эмпирически.

2) Сразу ясно, что для того, чтобы изменить парадигму, нужна платформа. К такому изменению способна зрелая и здоровая личность, для него нужны силы. Нельзя требовать взрослой парадигмы от ребенка и от инвалида. Априорное определение возраста можно дать через понятие парадигмы: возраст есть реализация парадигмы. В крайних точках возраста, по меньше мере в одной из крайних точек - во младенчестве - человек не выбирает собственную парадигму.

Существеннее вопрос о инвалиде. Можно ли отождествить инвалида с младенцем на том основании, что оба не выбирают парадигму? Похожую ошибку делали психоаналитики. Я полагаю, что это не совсем так.

3) Отличить то, что обусловлено культурно, от того, что обусловлено биологически, можно посредством индуктивно-эмпирического критерия: если оно в разных культурах разное, оно воспитано культурой, а если везде одно и то же - скорее всего, обусловлено биологически. Этот критерий даже теряет свою индуктивность и переходит в область почти установленной биологичности, если то же самое повторяется у животных. Поэтому, например, сам по себе возраст - понятие почти априорное. В этих терминах можно предположить, что то, что обусловлено биологически, будет "более априорно", чем то, что воспитано культурой. Впрочем, это вопрос отдельный.

Кант, конечно, услышав, что нечто может быть "почти априорным", ужаснулся бы. Однако он принципиально абстрагировался от человеческих проблем. Трансцендентальный субъект у него не имел возраста. Этим Кант себе несколько упростил задачу. В системе Канта возраст являлся бы, так сказать, акциденцией трансцендентальной субстанции, чем-то фактичным, далеким от очевидного и априорного. Трансцендентальные субъекты, чтобы иметь одни и те же очевидности, должны быть одинаковыми. Пост-модерн в этой связи обвинил Канта в "фалло-лого-...-центризме". Имеется в виду, что украдкой в понятие трансцедентального субъекта Кант протащил то, что этот субъект является мужчиной, западноевропейцем, ... - и так далее. Философия возраста добавляет: и человеком взрослым.

Отношение "организм/среда", это, если употреблять термины Канта, трансцендентальная позиция субъекта. Например, действовать гетерономно или автономно? Кант, наверное, сказал бы, что решение тут свободное. Философия возраста возражает: после 25 лет, может быть, свободное, но до 8 лет - точно обусловленное: гетерономная позиция ребенка обусловлена его возрастом. Пожалуй, можно и далее продлить эту мысль - попав в область экзистенциализма - и сказать, что если возраст до 8 лет требует гетерономной позиции, то возраст после 25 требует автономной. Поэтому если человек имеет гетерономную позицию после 25 лет, он уклоняется от долга. Таким образом, долг зависит от возраста.

Ясно уже из вышеизложенного, что раз речь о трансцендентальной позиции и долге, с которыми связан возраст, он не может не быть "почти априорным"!

Итак, влияет ли культура на изменение парадигмы? Вообще говоря, наблюдения позволяют заключить: немного влияет. Изменение парадигмы происходит, мне кажется, принципиально одинаково во всех культурах, но в разных культурах - с разной скоростью (в традиционных быстрее) и с разной, так сказать, степенью удачности. Усложненные культуры типа западноевропейской в этом смысле в плохом положении. В них, насколько я могу судить, процент неудачных изменений парадигмы выше, чем в традиционных культурах.

1) Вопрос, до какой степени в изменении парадигмы участвует сам человек, принципиально открыт. Иногда встречаются люди возраста менее 12 лет, парадигма которых приближается к взрослой. Иногда, наоборот, после 30 лет парадигма продолжает оставаться детской, это по-иному называется инфантильность. Это происходит приблизительно в одной и той же среде, так что играют роль личные особенности. Мне кажется, отчасти имеет место и свободный выбор, но роль его невелика. У очень многих людей изменение парадигмы происходит бессознательно. Свободный выбор возможен все-таки тогда, когда, во-первых, выбор есть, а во-вторых, когда он предъявлен сознательному решению. Впрочем, какую-то работу человек совершенно точно производит сам. Этот вопрос надо будет решить в дальнейшем.

4) О божественном предопределении я упомянула не случайно, хотя может показаться, что это в данном случае весьма натянутое предположение. Конечно, маловероятно, что Бог предопределяет то, как человек взрослеет. Однако в смысле выбора между положительной/отрицательной программой, мне кажется, есть момент, который принципиально не может зависеть ни от чего, кроме предопределения. Есть точка выбора, в которой и положительная, и отрицательная программы возможны. Выбирает, конечно, человек, и при этом, конечно, ориентируется на культурные ценности. Все играет роль и все в конечном счете не кажется убедительным. Например, я не удовлетворена средой. Что мне делать: изменить среду (допустим, это возможно; во всяком случае, это возможно как желание) или изменить парадигму, то есть запрос к среде? В какой-то момент то и другое возможно, и в этот момент, может быть, играет роль соображение, что для взрослого человека один путь "достойнее" другого. Недостойно предъявлять требование, если можно от этого воздержаться. Одним словом, во взросление вплетены моральные компоненты и элементы выбора, а это вопрос крайне сложный и всегда наводящий на мысль о предопределении.

После обзора возможных "причин" изменения парадигмы, а также оснований, необходимых для ее изменения, можно заключить: требование изменить парадигму, в конечном счете, вероятно, исходит от среды. Хотя для взрослой парадигмы нужны определенные силы, она продуктивнее. Чтобы некто имел возможность быть ребенком, нужны взрослые. Чтобы некто имел возможность иметь отрицательную программу, нужны те, кто имеет положительную. Взрослость и положительная программа могут существовать сами по себе, автономно, а детскость и негативность принципиально зависимы.

В чем заключается, собственно, само изменение парадигмы с детской на взрослую? Выше я называла 2 события: 1) крушение иллюзий; 2) изменение запроса к среде (не исключено, что есть еще что-то). О первом было сказано, что это процесс долгий и неоднозначный, в связи с чем я предлагаю его не рассматривать (к тому же он достаточно подробно рассмотрен в психоанализе). Что касается отношения к среде, то оно тоже не однозначно, но проще. Сейчас надо попытаться перечислить то, что изменяется.

Во-первых, изменяется запрос к среде в самом общем смысле. От среды перестают требовать удовольствия выше необходимого. Дольше, по-видимому, держится запрос на покой, но в конце концов и он снимается. Проведенная до конца, взрослая парадигма подразумевает, что человек полностью сам обеспечивает себя ресурсами удовольствия и покоя (грубо говоря: едой и жильем). Возможность эта всегда под вопросом, так что возникают большие сомнения в том, что абсолютный взрослый в принципе возможен - сомнения, сродни тому, возможен ли в принципе абсолютный трансцендентальный субъект.

Во-вторых, как я много раз повторяла в начале, возникает забота о среде. Прежде всего, это аккуратность (именно в этом пункте возникают максимальные подозрения относительно того, что взрослость воспитывается культурой). Кроме того, это организация.

Среда и люди

Типичное отношение детей (и инфантильных взрослых) к среде - непонимание ее реального человеческого содержания. Это может, например, сказываться в том, как они относятся к истеблишменту. Инфантильный человек обычно относится к истеблишменту так, как будто он машина или природа. Он не видит в нем людей. Это, впрочем, свойственно вообще всем, если они не прилагают специальные усилия. Невидение людей является одним проявлением общего свойства парадигмы организм/среда: интересоваться не процессом, а результатом. Именно так человек всегда относится к любым средствам. То, что в истеблишменте могут быть люди, онтологически не учитывается.

Впрочем, статус человека, когда тот является звеном системы, требует отдельного разговора. Поскольку он является средством, так сказать, в силу определения, в принципе, человеческого отношения он и не заслуживает. Однако эта упрощенная трактовка требует выполнения целого ряда идеальных условий. Например, время должно быть абсолютно полностью разделено между работой и не-работой, функционировать система должна крайне просто, совсем без вопросов. Должно быть совершенно исключено появление нештатных ситуаций и необходимость решений. Онтологически к человеку можно относиться как к машине, только если его можно заменить машиной (абсолютно алгоритмизировать его функцию). Однако в большинстве случаев работа функционеров истеблишмента требует специфической способности суждения. Дело это вряд ли алгоритмизируемое до конца. Поэтому человеческое присутствие неотъемлемо, вместе со всем комплексом специфически человеческих особенностей, в частности, со свойством людей вступать в отношения и испытывать эмоции. (Этот комплекс сам по себе требует рассмотрения в дальнейшем).

Из того, что я написала, можно сделать глубоко ложные выводы, если трактовать написанное этически. Например, если в некотором заведении нет печатающего устройства, и поэтому секретарша пишет под диктовку начальника - в данной ситуации ее можно заменить машиной. Этически отсюда совершенно не следует, что с ней можно и нужно обращаться как с машиной. Однако если это ее единственное занятие (конечно, идеальная ситуация), то онтологически, надо сказать, вывод именно таков. Во всяком случае, считать ее машиной не будет гносеологически большой ошибкой. В большинстве учреждений так происходит, например, с уборщицами. Именно потому, что их можно заменить роботами-полотерами, сотрудники этих учреждений их не замечают. Иногда они не знают в лицо уборщицу, которая много лет мыла пол на том этаже, где они работают! Этически эту ситуацию трудно оценить положительно, но в гносеологическом смысле она адекватна. (Здесь, правда, надо заметить, что любому человеку свойственна спонтанность. У работников подчиненных должностей спонтанность - отрицательное качество, мешающее считать их идеальными машинами.)

Совсем другое дело, если за машину принимают начальника. Так у взрослых людей обычно не бывает, но инфантильные люди могут делать эту ошибку. Например, может быть такая ситуация: некто получает отказ в одной организации и обращается с тем же проектом в другую организацию, не учитывая, что у них один начальник. Ситуация эти имеет все черты инфантильности: игра со средой, непонимание человеческого устройства среды и так далее.

У меня перед глазами стоит запомнившаяся ситуация. Дело происходит на работе (на философском факультете). Я нахожусь в своем кабинете. Девочка студентка, ища свою знакомую, заглядывает ко мне. Проходит несколько шагов, чтобы заглянуть за ширму, нет ли этой знакомой там. Она не замечает меня. Я спрашиваю: что вы ищете? Она отвечает: свою знакомую, но ее здесь нет. Затем она уходит.

Мысленно я много раз пыталась разобрать эту ситуацию. Ее поведение, сформулированное в нейтральных словах, совершенно целесообразно! Может быть, явное отклонение от социальных стандартов только в том, что она, заглядывая в кабинет, со мной не поздоровалась. Однако в то же время в ее действиях была какая-то неадекватность, сильно меня поразившая. Я не могу в точности ее сформулировать, хотя многое из того, что здесь написано об инфантильной гносеологической парадигме, написано под влиянием этого - совершенно ничтожного! - случая.

Что отличает инфантильного субъекта от взрослого? До сих пор лучшая формулировка, которую мне удалось придумать: гносеологический эгоцентризм. В данном случае он выразился в том, что девочка держит в уме исключительно собственную цель, не обращая внимания на такой сильный источник сигнала, каким является хозяин комнаты для постороннего человека, который в нее входит.

Более трудно было бы усмотреть в принципе ту же парадигму, если бы она зашла в соседнюю комнату. В соседней со мной комнате - профком. Там всегда толпятся люди. В то же время есть сотрудник, который там работает, для которого этот кабинет - его. Многие из тех, кто туда входит, не здороваются с ним, если приходят к другим сотрудникам. Здесь информационное превалирование не-человеческой среды настолько велико, что для того, чтобы догадаться поздороваться, нужна специальная воспитанность.

Интенциональная среда

Гносеологический эгоцентризм всегда подразумевает интенциональность среды. Установка на интенциональность среды означает, что среда предполагается интенциональной, направленной на меня. Среда "знает" обо мне, она как бы смотрит на меня.

Для младенца подобная установка адекватна, потому что его средой является его мать - среда очевидно интенциональная. Естественно, от такой среды ожидается внимание, оценки, поощрение, игра и так далее (игра со средой, очевидно, самое важное в гносеологическом эгоцентризме). Ребенок всегда считает, что среда знает о нем, как бы на него смотрит.

Выше я писала, что среда - не субъект. Субъект, писала я, это тот, чьи интересы учитываются, кто может быть целью, с кем возможно совместное бытие. Подразумевается, что касается взрослых, также некий контакт сознаний (например, экзистенциальная коммуникация у философов). Интенциональная среда - это тоже не субъект. Это особенно хорошо видно на примере хищник/жертва. Хищник - это интенциональная среда жертвы. Это угрожающий вариант интенциональности. Хотя это интенциональная и живая среда, жертва не воспринимает ее как субъекта.

Может быть нейтральная интенциональность. Последняя тоже возможна в разных вариантах.

На оценку среды ребенок ориентируется в собственной оценке успеха/неуспеха своих действий. Это, в общем, та самая гетерономная трансцендентальная позиция, которая, как я указывала, сущностно свойственна детскому возрасту. Во взрослом возрасте критерии оценки другие. На этот счет - на что ориентируется взрослый? - существует самые разные мнения. По-видимому, играет роль и интериоризованная среда детства. Нельзя отрицать автономию. Кроме того, даже самый автономный взрослый, твердо ориентированный на собственные ценности, всегда зависит от наличной среды. Автономия взрослому, в общем, дана в виде задачи, долга.

Сложнее с интенциональностью среды. Вообще говоря, среда взрослого в целом не интенциональна. Здесь переход от детской установки ко взрослой должен был бы формулироваться так: если ребенок считает, что среда интенциональна к нему (как бы смотрит на него), то взрослый осведомлен о том, что среда безразлична к нему лично и вообще не интенциональна и не жива [7].

Однако рудименты интенциональной среды сохраняются и у взрослых. Например, дикари имеют установку первобытного анимизма: считают природу живой, видят везде духов и так далее - это то же, что интенциональность среды. По-видимому, полностью от этой установки человек вообще избавиться не может, он лишь более или менее интериоризирует интенциональную среду. Внутренний взгляд на меня, внутренние собеседники, более или менее конкретные - это, насколько я могу судить, общераспространенные явления.

Мне кажется, во многом сродни ему же религиозное чувство. Например, А.Зиновьев дает хорошее определение: Бог - это пустой адресат мысли. Возможно, подобное чувство побуждает считать Бога личным - потребность в том, чтобы обо мне кто-то знал. Идея Бога-творца, Провидения, пантеистические учения, мне кажется, имеют свое основание в идее интенциональности среды.

Почему эта идея столь общераспространена и неистребима? Казалось бы, ее польза незначительна. Понятно, почему тяжело расставаться с детской парадигмой потребительского отношения к среде, но с ней почти все успешно расстаются. В то же время с (подспудной) установкой, что среда интенциональна, большинство, мне кажется, не расстается никогда. Это загадка.

Конечно, у взрослых людей установка видоизменяется. Религиозное чувство взрослого человека и гносеоэгоцентризм ребенка - это, конечно, не одно и то же.

Некоторую интенциональность среды, я думаю, мы всегда носим с собой как интериоризированный взгляд других. Эта среда в исходный момент времени нейтральна, но всегда готова к оценке. Вопрос об оценке, которую нам дает интериоризированный взгляд других, не однозначен. С одной стороны, этот взгляд - в общем-то, фантазия. Интериоризированный взгляд других находится внутри меня и смотрит на меня даже тогда, когда никаких других рядом нет. Оценка, которую он мне дает - это продукт моего мышления. У некоторых людей оценка интериоризированного взгляда других разительно отличается от оценки реальных других. С другой стороны, момент интериоризации важен. Психоанализ, видимо, совершенно правильно считает, что оценка интериоризированного взгляда других зависит от той оценки, которую давала младенцу мать, вообще от оценки, которую давала среда в первые годы жизни. Кроме того, отчасти оценка интериоризированного взгляда других работает объективно: оценивает, что я собой представляю, по крайней мере настолько, насколько это меняется. Правда, вряд ли оцениваются поступки. Чаще, мне кажется, оценивается некое общее качество человека, в основном зависящее от его энергии. Впрочем, вопрос это открытый.

Интенциональная среда детства и интериоризированный взгляд других - это не одно и то же. Например, вполне адекватно иметь интериоризированный взгляд других, но полагать, что среда интенциональна, обычно неадекватно. Правда, в самом начале я написала, что средой младенца является его мать. Это интенциональная среда. У младенца и ребенка полагание интенциональной среды адекватно. У взрослого - нет. Но, мне кажется, редкий взрослый не носит с собой интенциональную среду, так сказать, в глубине сознания.

Еще несколько отличий интериоризированного взгляда других от интенциональной среды. ИВД - это обычно нечто оценивающее, в то время как интенциональная среда в смысле оценки всегда совершенно нейтральна. ИВД - явление более поверхностное и грубое. Я могу ошибиться и положить его источник вовне. Часто я воображаю взгляд вполне конкретных других, своих знакомых. Иногда я что-нибудь доказываю им, и иногда настолько увлекаюсь, что при встрече с теми же людьми в реальности уже ничего им не говорю. Это, может быть, странно, но ИВД - это сила. Она может действовать в моем сознании достаточно автономно от мэйнстрима сознания.

Воображаемая интенциональность среды в моем сознании никакой силы не имеет. Она не производит никаких действий, не является мне как взгляд, не мешает и не помогает. Это пустое полагание. Изъясняясь словами Гуссерля, я конституирую некую отдельную от меня интенциональность. Уже позднее она делается средой. Она, так сказать, ожившая идея. Не конституировать эту отдельную интенциональность я не могу. Это, по-видимому, пустая работа чистой способности вообще конституировать интенциональность (без которой я бы не смогла считать интенциональными других), так сказать, висящая в воздухе.

Разумеется, собственного конституирования никто не наблюдает. Может быть, на нас смотрит мировой Взгляд? Это вопрос не для разрешения. Вообще-то вряд ли, однако эту возможность нужно иметь в виду.

Интенциональность и люди

Ребенку свойственно полагать интенциональность среды, а взрослый осведомлен о том, что среда не одушевлена и не интенциональна. Однако в то же время ребенок не знает, что истеблишмент состоит из людей, а взрослый знает (а в то же время истеблишмент - это среда). Нет ли здесь противоречия?

Наоборот, это одно и то же утверждение. Полагать, что среда интенциональна - это то же самое, что полагать, что среда - не люди. Это проявление обычного гносеологического эгоцентризма. Интенциональна может быть некая сказочная среда, состоящая не из людей. Люди не интенциональны в том смысле, в котором это полагает ребенок. Ребенок полагает, что среда интенциональна в том смысле, что как бы смотрит на него. Так была интенциональна мать. Мать - пример совершенной не-эгоцентричности. Что касается обычных людей, то они, конечно, интенциональны в том смысле, что видят и слышат, но совсем не интенциональны так, как мать. Мать не только видела, но смотрела, а они не смотрят. Смотрят они на то, что интересует их.

Тут мне вспоминается шутка, которую я прочитала однажды в журнале:

В детстве нам не безразлично, что о нас думают.

В зрелом возрасте нам безразлично, что о нас думают.

И только в старости мы понимаем, что о нас никто не думает.

Это, практически, формула взросления. Мое отличие от автора этой шутки в оценке возраста. Он считает, что взрослый возраст - это время перехода от гетерономии к автономии, а старость - это время отказа от гносеологического эгоцентризма (или, лучше сказать, установки на интенциональность среды). Я полагаю, что от гетерономии к автономии можно перейти достаточно рано, в молодости. В зрелом возрасте умный человек обязан отказаться и от идеи интенциональности среды.

Однако на самом деле среда состоит из реальных людей! Отказываться надо от фантазийной интенциональности. Реальная интенциональность отчасти познается из опыта, отчасти полагается априори по методу аналогии с собой. И то, и другое требуют отказа от гносеологического эгоцентризма. Странно, что требует отказа от модели круга и переход к модели эллипса практически любое познание. Даже если представить себе чисто адаптирующийся шарик, то куда-то он ведь должен откладывать накапливающуюся память. Он должен быть осведомлен о том, что помимо наличной ситуации были другие, из которых он вынес некоторый опыт - иногда даже философски осмысленный. Как расположить это знание по концентрической окружности? Его надо все-таки сложить в одно место, и это непременно нарушит форму правильного круга. Почему монады Лейбница могли быть шариками, так это потому, что Лейбниц вводит допущение о предустановленной гармонии. Адаптация в его модели и не требуется, и невозможна.

Вопрос о психоанализе

В состоянии гносеологического эгоцентризма субъект представляет собой форму круга. Его центр - Я, и это Я тождественно со своими желаниями. Его познание - это обучение и игра. У него нет автономной моральной регуляции. Затем происходит переход к форме эллипса. Вопрос о том, как центрирован субъект, имеющий форму эллипса, я до сих пор не рассматривала. Может быть, его главный центр все равно находится в том же фокусе, что было Я круга. Тогда второй фокус - побочный. Эпистеме в нем есть, но она не играет главную роль. Какому случаю это соответствует в жизни, я точно не знаю. Может быть, самому распространенному, а может быть, речь об инфантильном субъекте.

Во втором случае основной фокус - там, где эпистеме. Туда переходит и Я, а в первом фокусе остаются, вероятно, страсти (термин устаревший, но вполне ясный). Этот переход я выше называла философским покаянием, самосожжением или отказом от фактичности. Фактичность - не то же, что страсти, но в философском смысле это вещи близкие. Заметим, что онтологическое место их пересечения - это тело.

Изложенная теория, если я правильно п

1) Что такое возраст?

Введение