(Опыт исследования экзистенции человека с новой точки зрения)
Чтобы описать жизнь в формулах логики,
нужно задать импликацию, modus ponens, а также то,
сколько сил нужно, чтобы получить
консеквент из антецедента
Какая задача стоит перед философствованием
сейчас?
Конечно, исчерпывающе этот вопрос не решишь, ибо и сам вопрос не ясен, и ответ не верифицируем. Но мне кажется важным сказать, что это не повод уходить от вопроса. Ведь каждый философ так или иначе ставит этот вопрос перед собой и отвечает на него для себя. Зачем я философствую? Знаю ли я сам свою цель? Но иногда кажется, что прилично формулировать вслух и вопрос, и самую цель только после 70-ти. А разве это нормально? И каковы причины этого?
После того, как мысль осознала себя в своих истоках нерациональной, конечно, вопрос об ее истоках стоит с особой актуальностью. Оказалось, что они не видны просто так, до тех пор пока не найдены особым разысканием. Не правда ли, это удивительно? В предметной реальности мы можем увидеть предмет, с которым совсем не знакомы. Мы, конечно, не будем знать, как он называется, мы его не сразу разглядим в деталях и часто даже не сможем определить, где он начинается и кончается. (Таково, например, знакомство с новой местностью). Но мы по крайней мере можем его увидеть, знать, что он есть. Другими словами, в случае предметной реальности нам (иногда) воочию дано несовпадение ее самое и нашего знания о ней. Что касается внутренней реальности, даже самой простой, например, эмоциональной, мы зачастую не можем переживать нечто, не зная, что это такое. Конечно, иногда необычные переживания возможны, но и для них, как правило, сознание максимально быстро подбирает название и причину (иногда совершенно неверно). А нечто еще более сложное, нечто из области знания? Можно видеть, не зная, что видишь, но нельзя думать, не зная, о чем думаешь. А, например, вышеупомянутые истоки мышления? Как часто мы мыслим, совсем не зная, зачем это делаем! Это происходит как бы само, но разве в этом случае вопрос "зачем" менее адекватен? Ведь и многие телесные отправления происходят как бы сами, но физиология непременно задается вопросом, зачем они. Как бы разработать такую же "физиологию" для мысли? И как сделать так, чтобы мысль продолжала быть такой, как свойственно ей - аподиктичной, то есть абсолютно истинной, и в то же время оставалась такой, какова она у человека - не истинная?
И есть вообще возможность узнать, каковы, собственно, истоки мысли? По отношению к любой мысли они как бы в прошлом, а ведь мысль всегда движется в русле времени, то есть в будущее. Прошлое не видно и не известно. Более того, внутренняя реальность настолько темна, что в ней не известно даже настоящее. Например, мы не знаем без специального разыскания, на каких предпосылках основывается наше мышление, мы не знаем ничего, чем пользуемся и вообще что есть, если это не проблематизировано. А как проблематизировать? Для этого нужно, чтобы нечто хотя бы иногда хотя бы предположительно само пропало. Мы ни за что не догадаемся предположить, что нечто есть, если что-то не натолкнуло нас предварительно на мысль, что этого может не быть. Само по себе это многое говорит о мышлении.
Таким образом, исследование внутренней реальности стоит под большим вопросом. Физиологи тела не работают на себе самих, у них есть внешние предметы для изучения: животные, трупы, коллеги и так далее. Но тот, кто изучает мышление, вынужден по большей части наблюдать за собой. Трупы и животные не мыслят, а коллеги, так сказать, не раскрываются. Психологи могут ставить опыты. А для философа опыт - не поставщик материала для изучения мысли, даже если отменить требование априорности: мысль не может быть ни входящим параметром опыта, ни его результатом. Внешняя реальность может быть поставщиком знания только о ней самой. Внутренняя же реальность вообще почти не поставляет знания.
Итак, откуда, куда и зачем движется мысль? Это требует самого серьезного изучения. Если брать область, условно говоря, чистого мышления (философии), то неклассические теории рациональности относительно осведомлены о вопросе "откуда", хотя разнообразные позитивные гипотезы предлагают разные ответы (из воли к власти, из потребностей адаптации, из языковой игры, культуры, Эдипова комплекса и т.п.). Важнее всего общий пафос: не с чистого листа. На вопрос "куда" почти никто не отвечает и его даже почти никто не ставит, хотя когда-то он был весьма популярен. Начало мысли темно, но почему мысль не вечно пребывает в темноте, а непременно стремится к свету: к совершенно отвлеченной от всего эмпирического теоретической правильности? (Почему даже язык нечто теоретическое именует "ясным", внося идею света? Причинная связь идей может быть "не ясна" или "ясна". Все знают это по крайней мере из школьных курсов математики. Как бы ни проблематизировать сознание, а идею света от всего теоретического отменить очень трудно!) Как только становится известна причинная связь идей между собой, мысль успокаивается, а пока эта связь не известна, мысль мучается. Если подумать, это очень странно. Каков, спрашивается, тот предел, когда мысли не остается уже никаких поводов для мучения? Похоже, что это Абсолют в гегелевском смысле слова. Это же соображение выдвигает серьезную претензию ко многим авторам неклассических теорий сознания, начиная с их духовного вождя Ницше: ведь, если быть последовательным, Ницше должен был бы не писать книги, а делать что-то совсем другое! Танцевать, рождать трагедии из духа музыки, стремиться к власти и так далее. То же самое можно сказать любым авторам, которые сводят мысль, стремящуюся к истине, к мысли, стремящейся к чему-то еще. Чистая мысль очень часто опровергает теории, опровергающие чистую мысль, поскольку существование этих теорий очень часто самопротиворечиво.
Таким образом, некоторый бескорыстный вектор в мышлении для начала надо постулировать. Возможно, со временем что-нибудь прояснится и с ним.
Насчет категорического императива стремиться к истине, разумеется, все ясно не до конца. С одной стороны, задаваться абсолютной целью вправе только математики. С другой стороны, частные истины - не то, что может удовлетворить философа. С одной стороны, запрос философии об абсолютном и аподиктичном, а с другой стороны, нельзя забывать о смирении. Решать этот вопрос в целом я, разумеется, не берусь. Я хочу только попробовать достичь одну цель, неизбежно промежуточную.
Прежде чем я ее сформулирую, я хочу предложить формулировку абсолютной задачи гносеологии (наукоучения): выяснить, с чего начинает мышление, к чему стремится прийти, к чему приходит на деле и как идет. С этими четырьмя вопросами на сегодняшний день, мне кажется, положение таково:
1. Вопрос о начале мышления поставлен. Если раньше считалось, что нулевой уровень мысли - это чистый лист, то сегодня в принципе показано, что нулевой уровень - это полноценная адаптация, "объясняющая" себя мифологически и заимствующая образ мысли из социального окружения. Нефилософское мышление - это, вероятно, применение общих предписаний социума к частным условиям. Совершенно необходимо учесть в любом анализе мышления темпоральную проблематику: мысленная адаптация представляет собой, в сущности, способ экзистирования в будущем - в планах, предвидениях, мечтах и так далее. Философское же мышление есть не "априорное синтетическое" движение вперед, а по большей части аналитическое движение назад к истокам мифа в борьбе с привычками: непродуманными полаганиями, некорректными заключениями и т.п.
2. Вопрос, к чему стремится прийти мысль, почти не поставлен (мне кажется, он звучит только у классических философов и экзистенциалистов). Возможно, следует сказать, что по сути он неотъемлемо религиозен и поэтому не очень моден.
3. К чему мышление приходит на деле - об этом, конечно, лучше всего спрашивать себя, стоя в библиотеке. Ибо преимущественно это авторские теории, философские системы или, напротив, относительно бессвязные тексты, всегда, однако же, стремящиеся к стройности хотя бы внутри себя. Я бы даже сказала, умоляющие о стройности, и нередко остается впечатление, что текст умоляет об этом своего автора. Теория, по-видимому, не может не стремиться к внутренней согласованности, поскольку свойственный ей способ существования заключается в том, что она полагает причинную связь идей. С другой стороны, особо стройные теории несут опасность, поскольку зачастую чем стройнее, тем дальше от реальности, особенно если теория, так сказать, не абсолютно правильная. Согласовывая себя с собой - уже не говоря о предшественниках, - теория иногда предает свои собственные единичные прозрения. Однако же смысла в тексте все-таки ровно столько, сколько связности (этому учит нас феноменология). Поэтому ответ на вопрос, к чему обычно приходит мышление, относительно ясен: к теории (то ли к счастью, то ли к несчастью).
4. Что касается вопроса, как мышление идет, то он поставлен и всячески решается. Этому посвящены целые родившиеся в последнее время cognitive sciences. Этому, собственно, посвящена и моя работа.
Когда я писала, что достигаю промежуточной цели, я имела в виду некоторое приведение к ситуации, так сказать, не-абсолютного философа. Допустим, некоторый гипотетический абсолютный философ начинает с чистого листа, имеет перед собой воплощенную реальность, исследует ее и приходит к некоторой абсолютной истине. Насколько я представляю себе, его знание после исследования должно содержать в себе ответы на вопросы не только типа "какова реальность", но и "почему она такова", "как она функционирует", а также "какие еще возможны типы реальности, кроме нее". Абсолютный философ - это не автомат; гносеологический автомат тоже возможен (это было бы мыслящее существо, для которого собственное мышление абсолютно прозрачно; так сказать, самосознательный компьютер), но автомат не смог бы, вероятно, задать себе вопросы типа "почему" и "как можно по-другому". Абсолютный философ это может. Для этого, очевидно, у него должен быть внутренний заданный совершенно особенный потенциал вопрошания. Откуда может взяться вопрошание, если познание начинается с чистого листа? Ведь получается, у него в начале как бы не было самого себя? Не хотелось бы углубляться в полемику с Декартом и Гуссерлем, но надо сказать, что вопрос, возможен абсолютный философ в принципе или нет, остается открытым.
Как бы то и было, мы не абсолютные философы. Мы начинаем не с чистого листа, а имеем самих себя (к моменту начала философствования мы имеем себя уже вполне сложившимися!). Наша задача скромнее, это не абсолютная истина. Истина, которая - на каждом этапе - нам доступна, всегда будет истиной и о реальности, и о нас самих. Может быть, возможна истина о нас самих без истины о реальности (это идеал феноменологии, хотя я принципиально сомневаюсь в нем), но точно невозможна истина о реальности без истины о нас. И вот комплексную истину о нас самих и о реальности, причем достижимую на пути философского анализа мышления и бытия, я в течение некоторого времени буду называть мудростью.
Ни в коем случае не следует понимать слово "мудрость" в житейском смысле, как имеющую какое-то содержание. Я говорю о мудрости только для того, чтобы подчеркнуть отличие себя от абсолютного философа, который имеет целью истину. Для истины характерно то, что она не зависит от свойств философа, который ее нашел. Мудрость в принципе тоже не должна зависеть от моих свойств, но это, так сказать, предел для приближения, а кроме того, нужно заострить идею того, что речь идет о чем-то чисто человеческом. Насущная цель - сформулировать наши гносеологические ограничения на пути к абсолютной истине. Речь не идет о том, чтобы преодолеть их. Уже когда они сформулированы, они частично преодолены. Первый шаг к мудрости, насколько я его вижу, состоит в том, чтобы с максимальной полнотой исследовать человеческую ситуацию.
Может показаться, что я разделяю предрассудки до-постклассического философствования, такие, прежде всего, как независимое бытование истины. Не то чтобы это было не так. Конечно, отчасти все это присутствует в моем мышлении как предрассудок, непроясненная предпосылка. В меру своих слабых сил я стараюсь это прояснять. С другой стороны, в основном это делается сознательно. Слов в языке всегда мало, а отвлекаться на построение собственных слов или употребление малоупотребительных означает, грубо говоря, тратить силы на форму, а не на содержание. Чтобы не отвлекаться на форму и чтобы быстрее стало понятно, часто я предпочитаю выражаться грубо. Мыслить тоже иногда приходится грубо: утончение чревато появлением своих собственных клише. Однако вопрос относительно истины и о до-постклассическом философствовании более принципиален, чем вопрос о языке.
Легче пояснить на примере формы/содержания. Пост-классическая философия не допускает разделения на форму и содержание, поскольку считает - действительно совершенно правильно - что всякая форма несет в себе свое содержание, слова несут свои смыслы, вызывают другие слова по собственным законам, а уж сложенные из слов комплексы (допустим, мысли) непременно вызывают другие комплексы, тоже по законам одного большого бессознательно живущего в умах текста - и так далее. Трансцендентный смысл текста при таком рассмотрении совершенно теряется, остается имманентное порождение текстом своего смысла, причем как-то получается, что из анализа пропадает само первоначальное намерение автора, не стремившегося ограничиться только тем, что получилось. Такой подход, некоторым образом, чреват последующим стоянием на месте.
Я пользуюсь противоположностью формы/содержания, потому что не хочу попасть в тупик, в который может привести преждевременное снятие противоположностей. Возможно, когда-то они действительно будут сняты, то есть вместо них обозначится высшая третья точка, подлинный синтез - тогда, конечно, будет время радоваться, но в настоящий момент такой точки нет, если не считать высшей истиной теорию дискурса, которая, на мой взгляд, далеко не покрывает всех возможностей, особенностей и реальностей мышления.
Это утверждение, конечно, слишком высокосодержательно; углубляться в критику теории дискурса в данном случае невозможно, ограничусь только краткой формулой: у истины дискурса своя энергия и сила притяжения, а у невидимой реальности вокруг этого дискурса - своя сила, и вопрос состоит в том, какая из двух сил больше. Обычно это сила дискурса, во всяком случае, до тех пор, пока дискурс плодотворен и люди внутри него довольны своей ситуацией. При некоторых условиях вполне может стать больше вторая сила (это будет соответствовать, например, мистическим переживаниям, внезапным озарениям, прорыву "показанного" в "сказанное" и так далее, а иногда еще проще: смене локального социума). Такое может быть в определенных пограничных ситуациях; оно органично предполагает идею недовольства пространством дискурса. Недовольство может быть и чисто когнитивное, и чисто эмоциональное, и промежуточное. Это имеет много общего с идеей маргинальности в науке. На этом пора закончить.
Итак, пока между, так сказать, идеей формы ("что у меня получилось") и идеей содержания ("что должно было получиться в идеале") существует подлинное напряжение, и скрывать его, делать вид, что его нет - означает отказаться от идеала, от того, к чему я стремилась. Это означает перестать куда бы то ни было стремиться. Это не то состояние, к которому я нахожу нужным приходить, до тех пор пока у моего мышления есть ресурсы.
Поэтому я пользуюсь такими грубыми понятиями, как форма и содержание, истина и приближение к ней, внешним образом текущее время, познание реальности и так далее. Я согласна, что их давно скомпрометировали те, кто хотел их скомпрометировать. Но не согласна, что эти понятия скомпрометировали (исчерпали) себя. До тех пор, пока между какими-либо двумя противоположностями есть подлинное напряжение, нет их снятия. В науке это сказывается так: до тех пор, пока можно что-нибудь новое и интересное сказать о чем-то (о каком-нибудь понятии), это будет сказано, даже если другая наука перестала пользоваться этим понятием, потому что там оно уже не несет ничего. Так отрываются конкретные позитивные науки от философии: в философии может не быть интереса к реальности и истине, поскольку эти понятия вроде бы в философском смысле неплодотворны, но позитивные науки, до тех пор, пока могут совершать открытия, непременно будут это делать. Мышление, когда оно видит перед собой возможность что-нибудь умозаключить, неостановимо. Само по себе это одна из загадок ресурсологии, некоторым образом центральная. Зачем истина? Но как бы ни отвечать на этот предельный вопрос, все равно ясно, что понятия не следует компрометировать преждевременно.
Вопрос заключается в том, что представляет из себя внутренняя причинность мышления. Для того, чтобы пояснить постановку вопроса, следует прежде всего минимально рассмотреть причинность. Каково определение причинности, в данном случае нет возможности рассуждать, но примерно определить причинность можно через понятие «основания»: если Б имеет своим основанием А - имеет место причинность, А есть причина Б. Конечно, определение тавтологично. Оно также ставит больше вопросов, чем решает. Например, насколько правомерно говорить о причинности в математике? Например, если дано, что 2х = 4, и отсюда следует, что х = 2, то можно ли сказать, что первое равенство является причиной второго? Скорее всего, нельзя говорить о причинности в «абсолютно идеальном» регионе бытия, какова математика. Но, с другой стороны, математика и решение математических уравнений - важная область работы мышления, так что имеет смысл говорить так: первое уравнение было «причиной» для мышления подумать второе уравнение. В самой математике есть равенства, но вряд ли есть причинность, поскольку там ничего не происходит: данный регион бытия существует вне времени. Но для сознания математика - область действующей причинности. И в моем случае удобно рассматривать вневременную «причинность» математических явлений как особый вид причинности, я буду называть ее «идеальной» (от «идея»). Но дело вообще не в определении.
Два региона бытия
Не вдаваясь в тонкости, можно по крайней мере выделить два типа причинности: причинность природного региона и идеальная причинность. Чтобы разобраться с этим вопросом, прежде всего надо выделить два региона бытия: регион природы и регион «духа». Что характерно для региона природы? Прежде всего, по определению, телесность. Затем, временность. Затем, то, что принято называть «детерминизм», а я в данном случае называю «природный вид причинности». Что характерно для противоположного региона? Прежде всего, по определению, бестелесность. Затем следует остановиться в характеристике всего бестелесного региона и перейти только к его высшему выражению: абсолютно идеальному региону, миру идей Платона (в опыте современного человека это прежде всего математика). Его сущностные свойства, помимо бестелесности: отсутствие времени и идеальный вид причинности. Идеальный вид причинности с точки зрения противоположности детерминизм/свобода жестче, чем природный. Природная причинность допускает взаимодействие с ней. Например, я могу прийти в природный мир со своей свободой и внести в него изменения. Природные законы я не нарушу, но я могу, например, ограничить их действие (допустим, когда я торможу в самой себе действие природный страстей; это банальный философский пример). Что касается идеального региона, в него ни с какой свободой прийти нельзя. Если 2х=4, то х=2, уравнения всегда и всеми решаются одинаково. Другое дело, что из природного региона нельзя выйти, а в идеальный регион можно и совсем не приходить, но это вопрос моего бытия, а не бытия обсуждаемого региона. Словом, можно резюмировать, что причинность в идеальном и в природном регионе разная.
Для человека типы причинности различаются способом их постижения. Идеальная причинность постигается априорным усмотрением (так мы решаем все математические задачи; примерно так же мы и философствуем). Для сознания быть конформным идеальной причинности не особенно легко, но при этом ему не требуется выходить за пределы его самого. Пример идеальной причинности дает не только математика, но и, например, логика. Законы логики мы явным образом усматриваем априорным усмотрением (это, впрочем, было не очевидно для Гуссерля, так что, можно сказать, все не так просто). Что касается природной причинности, априорно мы о ней не знаем. Она дается эмпирически. Пример природной причинности: если предмет держать в руке, а потом отпустить, он упадет. Это не априорный, а природный закон. Его можно узнать, только имея опыт общения с предметами. В другом мире этот закон может быть другим (например, в мире без тяготения).
Сознание
Мир духа не ограничивается регионом абсолютной идеальности, какова математика. Есть еще человеческое сознание, которое тоже не природно. Сам по себе вопрос о сознании (сводится ли оно к природе или имеет в себе нечто принципиально отличное от нее) сейчас мы, конечно, решать не будем. Скорее всего, его нельзя решить в принципе, а только определяться в нем способом веры. Однако даже незначительная рефлексия над сознанием указывает, что оно имеет не-телесную природу и достаточно явно сопричастно региону абсолютной идеальности (то есть, другими словами, человек способен изучить математику). Итак, что касается телесности, сознание - вещь идеальная. Однако, в отличие от региона абсолютной идеальности, сознание существует во времени. Этим оно напоминает природный регион. Насчет детерминизма сознания вопрос далеко не однозначен. По-видимому, где-то в регионе духа есть область свободы. На это указывал Кант, с которым не приходится спорить. Кант хотел дать свободе некую идеальную причинность, закон, которому бы свобода себя добровольно подчиняла (Кант называет этот закон категорическим императивом; он указывает, что даже в области свободы от человека нечто требуется, то есть явным образом опирается на трансценденцию). Позже продлили мысль о свободе как об отсутствии какой бы то ни было причинности далее. Пришлось заговорить об абсурде.
Разницу между сознанием и природной причинностью можно проиллюстрировать примером зеркала (теория отражения - очень примитивная теория сознания, но для примера она подходит). Допустим, в момент t1 перед зеркалом некая рука держит стакан. Затем она в момент времени t2 его отпускает, он падает. В реальном мире произошло событие, основанное на некотором физическом законе, причинность его - природная. А почему упало отражение стакана? Не потому, что его отпустило отражение руки. Отражение стакана упало, потому что где-то упал реальный стакан. Если бы в природном мире произошло другое событие, другим было бы его отражение. Видно, что «внутри» мира отражения нет действия природных законов, происходящее не имеет само по себе природной причинности. Этот регион вполне способен быть конформным любой системе законов. Сознание конформно следует природной причинности - если, конечно, отражает мир без искажения. Сознание может конформно следовать и идеальной причинности. Ее оно усматривает, с одной стороны, имманентным усмотрением, с другой стороны, ей оно тоже конформно, то есть не имеет ее как свою природу. Само по себе оно не несет ни того, ни другого типа причинности.
Сознание
и мышление
В ходе данного рассуждения возникает насущная необходимость поставить вопрос: каким образом соотносятся сознание и мышление. Для Декарта это одно и то же. Но если даже не-философский язык различает их, то это различие, видимо, имеет смысл. Вероятно, когда речь об отражении, о конформизме к причинности, о категориальном усмотрении и априорном синтезе - речь идет о мышлении. Сводится ли сознание к мышлению? Жаль, мне неизвестно, что сказал бы по этому поводу Гуссерль. Впрямую он их тоже, насколько я знаю, не различал, как и Декарт - он говорил всегда о сознании, хотя анализировал res cogitans, то есть мышление. Есть ли в сознании нечто, не сводящееся к мышлению? Этот философский вопрос я бы сейчас не взялась решать, хотя во всяком случае, на мой взгляд, бездумно отождествлять мышление и сознание преждевременно. Во всяком случае, мой дальнейший анализ посвящен мышлению. (Не исключено, что мышление в принципе способно познать только себя, но не сознание, в то время как сознание дано само себе способом созерцания, то есть чего-то принципиально другого, нежели мышление. Не может ли оказаться, что речь идет всего лишь о двух полушариях коры головного мозга? Так или иначе, этот вопрос сейчас не стоит).
Мой вопрос стоит так: какова сущность причинности сознания (мышления)? Что касается области познания, будь то адаптация к миру природных законов или априорные синтетические суждения, представления о конформизме к причинности для первого шага мне кажется достаточно. Однако вопрос о собственной, имманентной причинности сознания, о его, так сказать, внутренней жизни и ее законах возникает как непреодолимое препятствие при переходе к области практического.
Практическая область, надо полагать, существенно шире, чем чистая этика. Я даже не касаюсь деятельности. Даже в познании практическое играет свою роль, наряду с идеальным. Конечно, если речь о познании в регионе абсолютной идеальности, то есть о работе математика, роль практического невелика в связи с отсутствием в этом регионе свободы и, соответственно, выбора. Впрочем, и математик до какой-то степени выбирает, грубо говоря, какую теорему доказывать. Если же анализировать математику более тонко, то вскроется более обширная область выбора в связи с существованием разных типов математики и т.п. Даже в математике бывают ученые-маргиналы! Но все же это не сущностная черта идеального региона.
Далеко не все в мышлении происходит с одинаковой легкостью. Предстоит объяснить многие феномены, которые до сих пор не попадали в область объяснения.
Ресурсы бывают очень разных типов. Особенно ясно это станет в дальнейшем. Разными ресурсами являются время и энергия. Каким-то образом в самой реальности нельзя отрицать побуждающей силы. Всегда важную роль играют тренировка, внешнее побуждение (в том числе неизвестное самому человеку), социальный запрос, а также общее побуждение, которое по Хайдеггеру называется "вызов бытия".
Предварительную модель в
декартовых координатах
Ось ОХ - это, так сказать, ось адаптации. Самая правая (из допустимых ситуацией) точка на ней соответствует наибольшей выгоде. Если речь идет о мышлении, точки эти могут быть, естественно, совершенно фантазийные. Ось ОУ - некая гипотетическая ось, верхняя предельная точка которой - истина.
Для начала можно гипотетически выделить (предположить их существование) две силы, действующие в противоположных направлениях по оси (ОХ): так сказать, влечение направо и влечение налево. Влечение направо - обычное желание адаптироваться эффективно и, попросту говоря, получить вознаграждение от окружающей среды. Для этого нужна своя житейская сила, то есть сразу же видна проблема: влечение к одним ресурсам требует приложения других ресурсов.
Влечение налево - загадочный параметр. Не исключено, что как первичный импульс оно отсутствует, но тогда все-таки появление влечения налево, которое само по себе неоспоримо, требует объяснения. Например, под "влечение налево" может маскироваться "страх движения направо" - тогда это будет изложенный Ницше механизм ресантимента. Если считать, что влечение налево существует первично, это будет изложенный Фрейдом импульс влечения к смерти (собственной). Возможно существования специфического влечения наверх (это "бескорыстный вектор в мышлении"). Если постулировать его как первичное, то это будет аналогично чему-то типа врожденного религиозного чувства.
При опьянении и при маниакальной скачке идей резко усиливается скорость мышления, иногда совершенно "пустого", мысленного сближения ранее удаленных ситуаций и т.п. Из этого видно, что, по крайней мере, некоторые виды движения по ходам мыслительного треугольника требуют ресурсов. Что же касается их причин, то о них так просто сказать нельзя (я имею в виду, что когда ресурсы появляются, что-то заставляет тратить их именно на чистую мысль, а не, допустим, на более эффективную адаптацию).
Одно из важнейших наблюдений, которое задает проблемное поле для данной работы, состоит в том, что весьма часто при понижении ресурсов наступает не состояние апатии, как можно было бы ожидать (допустим, замедление движений), а состояние ужаса. Этот факт кажется мне настолько важным, что, по-видимому, чтобы его осмыслить, надо вводить какие-то радикально новые модели мышления и вообще, так сказать, бытия Dasein. До сих пор ресурсы трактовались механистически. Но суть человека радикально отличается от сути машины: машина при истощении ресурсов останавливается, но не распадается. Возобновив ресурсы, как правило, машину можно включить снова. Но для живого человека истощение ресурсов означает смерть, которая необратима. Поэтому приближение к истощению ресурсов у машины означает замедление работы, но у человека - панику перед смертью. Для машины низкий уровень ресурсов - это неэффективная работа, а для человека - принципиально новый опыт, другая ситуация для мышления (само мышление, конечно, может стать менее эффективно, например, более медленно, но слабость любого процесса человек обычно достаточно легко компенсирует). Это не совсем так, если будет доказано, что ресурсы для жизни и для мышления разные. Но более вероятно, что окажется, что это ресурсы одной природы. Еще одно проявление того же глобального закона (я бы обозначила его как провал около точки нуля): при истощении ресурсов - часто, возможно, даже специфически интеллектуальных - наступает не замедление мышления, а его искажение. Все это говорит о том, что ресурсы вплетены в мышление далеко не простым образом. Они сказываются на нем содержательно, а не только количественно.
В этих же рамках адекватно звучит поставленный еще в начале вопрос об исходном пункте мышления. Совершенно ясно, что мышление - не приращение знания (не только оно), хотя синтез, конечно, имеет место. С самого начала всегда присутствует большое количество иллюзий.
Отчасти некоторые искаженные порождения мысли происходят оттого, что в промежуточных мыслительных актах делаются некорректные полагания, что есть то, чего на самом деле нет, что может быть то, чего на самом деле быть не может, и так далее. Коррекция неправильных построений такого рода - одна из наиболее легких коррекций, но и она достаточно болезненна, из чего видно, что существование большого мысленного построения каким-то образом "нравится", способствует выделению ресурсов, предоставляет их. Часто это соответствует ситуации дискурса.
Исчерпывающе ответить на вопрос, откуда берутся иллюзии, я бы не решилась. Мне представляется вероятным, что принципиально источников два. Первый - когнитивный: неверное позитивное воспитание, то есть передача в традиции мифа, а не истины. Второй - инфантилизм в самом общем смысле. Вопрос о первом достаточно разработан в науке. Я буду заниматься вторым, с которым до сих пор имел дело практически только психоанализ и отчасти мысль в рамках экзистенциализма.
Опять же, есть два вида инфантилизма: во-первых фантазия как ее понимает психоанализ: фантазийное удовлетворение желаний, недостаточное умение отличать фантазию от реальности. Во-вторых, недостаточное понимание степени ужасности мира. Последнее связано с неадекватным применением детской модели дружественной окружающей среды, которая на самом деле враждебна. В этом случае мысленные переходы по "связанной сети мыслей" от наличной ситуации к другой (желательной) совершаются в предположении, что промежуточные шаги происходят в дружественной среде - это тот род иллюзий, которые разбиваются жизнью.
(Впрочем, не исключены более глубокие механизмы, поскольку даже у детей отношение к окружающей среде различно. Одни дети, продуктивно опираясь на охрану, обеспечиваемую матерью, тратят собственные внутренние ресурсы на взаимодействие со средой, исследуют ее и т.п.; им, условно говоря, доставляет удовольствие ходить собственными ногами и самим завязывать себе шнурки. Другие дети требуют от матери, чтобы она делала для них то, что они в принципе могут сделать сами, они гораздо чаще плачут, они требуют преувеличенной любви от других, они постоянно хотят поступления внешних ресурсов. В медицинском смысле это дети-невротики. К каким более ранним различиям между ними возвести это различие? Может быть, по природе у детей первого типа больше ресурсов? Или у детей второго типа имеется природный внутренний дискомфорт? Или это связано с тем, что еще раньше - не исключено, что даже в пренатальный период, более того, не исключено, что вообще до зачатия! - воспитание детей второй группы свернуло, так сказать, в неправильную сторону? Этот вопрос я сейчас не могу решать).
Легкость расставания с иллюзиями, естественно, соответствует случаю, когда имеются ресурсы. Если их нет, в предельном случае ужас перед реальностью заканчивается самоубийством, а в промежуточном - фантазийным существованием. Ужас перед реальностью может состоять не в том, что она уничтожит, а в том, что не предоставит ресурсов (поскольку совсем без внешних ресурсов человек существовать не может). Таким образом (это я повторяю уже не в первый раз), веская истина о мышлении заключается в том, что онтогенетически у истоков мысли состояние не чистой доски, а стремление к счастью, ужас и иллюзии.
Дальнейшее когнитивное развитие субъекта представляет собой восхождение по ступеням духовной зрелости. Второй процесс сильно коррелирует с некоторым общим запасом ресурсов, свойственным индивидууму на всем протяжении жизни. От слабости к силе и от иллюзий к правде восходит каждый, но слабый - одним образом, а сильный - другим. Причем и для слабого, и для сильного варианта, по-видимому, есть некоторый способ самым подлинным образом осуществить отказ от иллюзий, хотя уровень достижений в реальности у них будет, конечно, разный.
Вопрос об ужасе требует очень серьезного подхода, потому что ужас - слово, имеющее много значений, и само это чувство может быть разным. Следует найти какой-то первичный ужас, о котором речь идет и у Хайдеггера.
Я предполагаю, что ужасом сигналит о себе отсутствие ресурсов. Странно, что оно может не проявляться в виде усталости, апатии, замедлении движений и т.п., чего, казалось бы, естественно ожидать при падении жизненной энергии. Только тот, у кого есть опыт, может засвидетельствовать, что бывает, что ужас возникает посреди жизни, которая, казалось, была вполне обеспечена ресурсами.
Сначала возникает искушение отождествить наиболее частый жизненный ужас с некоторыми угрозами, например, с борьбой за существование и с угрозой от соперников. Именно так рассуждал, например, Гоббс. Этот механизм, по-видимому, тоже иногда имеет место. Но много фактов не укладывается в эту схему. Например, "пустой" обобщенный ужас, ужас маленьких детей и младенцев, пограничные ситуации, депрессия, затем, например, более экзотические, но весьма красноречивые ситуации патологии: ужас при падении уровня глюкозы в крови, ужас при приступах боли в сердце и т.п. Тут же можно отметить, что уродливые построения психоанализа об ужасе кастрации обнажают проблему, неразрешимую средствами бытовой психологии: ужас перед близкими, которые не несут угрозы в обычном смысле; перед друзьями; перед родителями; перед любовными отношениями. Все это наводит на мысль о том, что обобщенный ужас связан не с угрозой от людей, и проецировать его на людей означает его неверно опредмечивать и опричинивать. Я бы скорее склонялась к мнению, что это ужас перед смертью, некоторый вариант угрозы агонии (часто посреди нормального течения жизни). Впрочем, такая формулировка, конечно, очень легко объясняет появление ужаса во время приступа гипогликемии, но не очень - ужас перед любовными отношениями. Прежде чем объяснить такого рода ужас, надо основательно разобрать вопрос, что это за ситуации, в которых ресурсы тратятся.
Как бы то ни было, обобщенный ужас можно сформулировать следующим образом: в каждый момент сколько-то ресурсов есть, сколько-то ситуация требует потратить; ужас возникает, если первое значение меньше второго. Кроме того, сразу же нужно ввести загадочное присутствие в этом раскладе переменной времени: сколько-то ресурсов уносится самим временем, сколько-то приносится временем. Трату ресурсов в ходе течения времени, ни на что, просто на то, чтобы быть, конечно, нельзя объяснить исходя из чистого мышления, но ее очень легко понять, если исходить из человека как организма. Организму очень даже надо тратить ресурсы на то, чтобы быть: работа сердца, дыхания и всего остального требует ресурсов. Итак, это ресурсы, которые уносятся временем. Ресурсы и приносятся тоже временем. Иначе пришлось бы строить модель, в которой все ресурсы есть с самого начала и далее только тратятся, но ясно, что это не так. По-видимому, изначально есть только некоторая внутренняя потенциальность, по-философски говоря, élan vital, а по-биологически говоря, здоровые гены. В ход времени некоторое количество ресурсов получается из внешней среды, а некоторое - порождается из чистой внутренней потенциальности (конечно, очень спорное утверждение, но для начала придется его ввести). Этот вопрос разбирается более подробно в разделе о внутренних ресурсах.
Достаточно неясна связь душевных и интеллектуальных ресурсов с физиологическими. Сразу нельзя сказать, одинаковы они или различны. С одной стороны, многим на опыте известно, как стимулирующе на работе мысли отражается кофе, сахар и, не дай Бог, алкоголь, а с другой стороны, очень часто ситуация противоположная: человек, обделенный ресурсами для жизни, достигает высот в области мысли. Едва ли не большая часть философов была не слишком адаптирована в жизни. Последнее, впрочем, легко объясняется разнонаправленной тратой ресурсов. Тут открывается большое количество вопросов. В дальнейшем некоторые из них я постараюсь поставить.
Таким образом, если ресурсы для мысли и для жизни различны, то почему биологические состояния отражаются на мысли? Если они одни и те же, то снова встает вопрос, самый загадочный для меня из всех вопросов относительно мышления: почему при уменьшении ресурсов возникает не замедление, а искажение мышления?
Не могу не привести одно чисто фактическое наблюдение, которое, как мне кажется, может иметь отдаленное отношение к обсуждаемой проблеме чистого начала, негативности, отсутствия. Все знают, что дети рисуют рожицы, как правило, с улыбками. Историки культуры знают, что древние скульптуры, например, в Греции 8 века до н.э., имеют на лицах так называемую архаическую улыбку. Уже эти два факта сами собой сходятся. Ведь на подавляющем большинстве лиц, которые видит ребенок и которые видел древний грек в окружающей реальности, улыбки нет. Архетип улыбки (бессмысленной) выплывает сам собой.
Еще одним фактом в том же ряду мне кажется улыбка на лицах многих (хотя не всех) дебилов и дегенератов. Но самый необъяснимый факт, от которого отдает настоящим ужасом, если пытаться его осмыслить - это идиотская улыбка на моем собственном лице, когда меня никто не видит. Это моменты прекращения самоконтроля, высвобождения ресурсов (по-видимому, у меня на самоконтроль требуется особенно много ресурсов), впадения в ситуацию внутреннего общения с самим собой. Ничего радостного в моем состоянии и моих мыслях в такие моменты нет! Идиотская улыбка - не выражение радости. Часто она комбинируется с сильно прищуренными глазами, сутулостью и неуклюжими движениями. Кроме себя, я видела много людей такого типа, и все с выраженными внешними дегенеративными признаками. Многих из них я встречала в МГУ, судя по этому, высшие функция мышления у них не страдают, да и вообще можно сказать, что страдает не мышление, а какой-то вид (инстинктивной) адаптации.
Изложенное наблюдение подводит к одному вопросу. Вспоминается яркая фраза Сартра: "взгляд другого выхватывает нас из небытия".
С чего начинается и что собой представляет мышление, если там, где нас никто не видит, на лице застывает бессмысленная улыбка? Что этот факт может говорить о нейтральном и об исходном мышлении? Ибо совершенно ясно, что мы начинаем не с нейтрального. Что в небытии? Интроспективные воспоминания мне свидетельствуют, что в моменты, когда меня не разворачивал к реальности взгляд другого, я мысленно разговаривала с воображаемыми оппонентами. Часто мне было хорошо, и я не хотела, чтобы меня разворачивали к реальности. Почему, как только происходит насильственное разворачивание к реальности, исчезает бессмысленная улыбка? Еще более странно: почему, когда насильственное разворачивание прекращается, она вновь появляется? Почему когда нет насильственного разворачивания к реальности, появляется внутренний разговор? Зачем он? Какую связь он имеет с идиотской улыбкой на лице, возможно, он имеет свойство какого-то архаического взаимодействия с собеседниками? А может быть, это вообще не столько улыбка, сколько как бы оскал, как бы гримаса?
Почему так явно больно, когда приходится разворачиваться к реальности и так явно хорошо впадать в состояние невидимости? И почему оно столь отталкивающе внешне - почему мы не любим тех, кто разговаривает сам с собой и бессмысленно улыбается - ведь, казалось бы, человек тогда никому не мешает? Возможно, имеются некоторые социальные основания скрывать процесс такого рода одинокого фантазирования? Скорее всего, на разворачивание к реальности требуются ресурсы (недаром оно болезненно), и тот, кто в одиночестве разговаривает с собой, свидетельствует тем самым, что ресурсов у него нет; отталкивание его в таком случае равнозначно его низкой оценке, нежеланию принимать его на равных в область той игры, которая в конечном счете нацелена на размножение. Видимо, можно сказать, что именно поэтому дегенераты такого рода внешне кажутся столь некрасивыми.
И еще из той же серии наблюдений: почему кривляются страдающие гебефренией? Я была свидетелем того, что немного кривляются даже вполне здоровые молодые люди, если ситуация вызывает у них страх, нежелание, чтобы она была такая. Некоторые неполноценные молодые люди кривляются при разговоре с девушками, но чаще - когда хотят прекратить разговор. Это же ведь очень странно с точки зрения классической логики: человек, который испытывает дискомфорт, не плачет, не молчит, не проявляет чистую агрессивность, а кривляется! Почему? Что это говорит о том, с чего все начинается и к чему стремится? Ведь классическая теория ответила бы, что начинается с нуля и стремится к благу, но в эту схему ни идиотскую улыбку, ни гебефреническое кривляние уложить нельзя.
А противоположные дегенератам, полноценные люди. У них ведь тоже бывают моменты, когда на них никто не смотрит, и когда у них уровень ресурсов понижается. Если бессмысленная улыбка появляется, когда выпадаешь из контакта с реальностью, почему большинство из них не улыбается? Возможно, у них всегда с собой интериоризированный взгляд других?
И, в конце концов, действительно ли у всего этого есть связь с бессмысленной улыбкой, которую изображают дети и древние греки?
конец отступления
Возвращаясь к идее ресурсов, связь между всеми проявлениями мысленной жизни и ресурсами предстоит исследовать. Но несомненно, что ресурсы требуются на:
1. существование во времени. Когда таких ресурсов нет, возникает обобщенный ужас. К искажению мышления он, как правило, не ведет, хотя у детей возможны преходящие галлюцинации. Обычное его проявление - тревога.
2. контакт с реальностью. Когда таких ресурсов нет, возникают способы ухода. Это ведет к особенностям мышления - не столько, видимо, к искажению, сколько к превалированию анализа над применением. Когда же применение происходит, и промежуточные, и целевые начальные условия подставляются часто фантазийно.
3. строгое мышление. Когда таких ресурсов нет, человек, выражаясь по-философски прямо, дурак. Количество мыслей дурака может не отличаться от количества мыслей умного, и даже скорость мышления может не отличаться. Но мысли эти не являются новыми, обычно они банальны. (этот третий случай пока не продуман).
О ресурсах трудно рассуждать. Эта тема высветляется с большим трудом, поскольку лежит в области очень уж непосредственного применения. Насколько я понимаю, чем непосредственнее, тем непонятнее - это мысль как Хайдеггера, так и Гелена (?).
Ресурсы бывают внутренние и внешние. Можно показать это на примере этики. По словам Канта, этика бывает двух типов: гетерономная и автономная. Выражаясь языком бихевиористов, гетерономная этика предполагает внешнее положительное подкрепление, а автономная - внутреннее, то есть в первом случае за хорошие поступки тебя хвалят другие, а во втором случае ты хвалишь себя сам. Положительное подкрепление из окружающей среды - это внешний ресурс, а внутреннее положительное подкрепление - внутренний[1]. Откуда берутся сами по себе внутренние ресурсы, это вопрос скорее биологический, а на что они тратятся - загадка. Вопрос, как получается, что они тратятся именно на то, на что тратятся - загадка, по-видимому, чисто философского, то есть неразрешимого, характера. Однако прежде чем прийти к предельной неразрешимости, надо еще много сказать о внутренних ресурсах.
Следует сразу сказать: анализ взаимодействия Dasein с реальностью показывает глубокую неоднозначность вопроса о ресурсах. Во-первых, ресурсы тратятся на это взаимодействие. Это знает каждый, кто замечал, как может не хотеться взаимодействовать с реальностью: говорить по телефону, принимать гостей и так далее. С другой стороны, реальность определенно поставляет ресурсы. Это знают вообще все. Тратятся ресурсы внутреннего типа, а получаются от реальности ресурсы внешнего типа. Это можно продемонстрировать на примере из биологии: хищник тратит ресурсы агрессии для охраны своей территории и получает на своей территории питание. Здесь идет, по-видимому, самый широко распространенный процесс обмена внутренних ресурсов на внешние, причем содержательного различного типа: агрессии на еду. В более тонких случаях человеческого взаимодействия с реальностью, видимо, могут тратиться внутренние ресурсы и потребляться внешние, причем оба одного типа; видимо, нечто подобное имеет место в случае любовных отношений.
Есть, наверное, другие типы взаимодействия. По-видимому, важно сказать: инфантильное существование, существование низшего типа, полагается на внешние ресурсы (это почти наверняка ресурсы того же типа что тратятся, то есть, другими словами, я хочу, чтобы мне возместили саму меня). Причем добываются эти внешние ресурсы в инфантильном случае неумело (исходный способ - простое требование плачем, как у младенцев). При повышении мастерства они добываются более умело, а при возвышении духовного достоинства - происходит переориентация с внешних ресурсов на внутренние.
Загадки обмена ресурсами особенно наглядно встают в случае любви. Потребность в предмете любви - естественное состояние, которое известно всем, и это означает, что взаимодействие в этим предметом поставляет ресурсы[2]. С другой стороны, нетрудно увидеть, что в данном случае ресурсы и получаются, и тратятся: последнее видно, во-первых, по многочисленным подвигам влюбленных, во-вторых, это становится особенно ясно видно, когда ресурсы кончаются. Ситуация это настолько общераспространенная и важная, что была исследована уже Платоном в теории о двойственной природе любви. Но вообще-то речь не обязательно об эротической любви. Иногда возникает ужас перед встречей дружеского типа. Это свидетельствует, что имеется ожидание траты ресурсов, которых в настоящий момент нет.
Говоря в общем, на любое взаимодействие тратятся ресурсы. С другой стороны, взаимодействие может их предоставить. Речь как о взаимодействии с природой, так и о человеческом общении. По-видимому, рабочая гипотеза состоит в том, что честный (и допустимый реальностью) способ жизни заключается в обмене эквивалентного количества внутренних ресурсов на внешние. Это очень не ясно и является чистой интуицией! Однако о том, какие способы честны, а какие бесчестны, известно больше: обычно об этом находит способ сообщить сама реальность. (Так, например, бесчестным способом получения ресурсов от общения является ожидание, что другой человек будет вникать в твою ситуацию, или покровительствовать тебе, или развлекать и так далее. Случай покровительства, конечно, очевиден, а вот каким образом получаются ресурсы, когда в твою ситуацию вникли? Это напрямую связано с вопросом, каким образом задействованы ресурсы в мышлении и в контакте с реальностью.) Впрочем, из-за большого прессинга житейских осмыслений трудно думать об этом с самого начала. К этому нужно будет вернуться в дальнейшем.
Во всяком случае, судя по всему, признаком получения ресурсов извне служит то, что имеет место удовольствие. Чаще легче заметить не само удовольствие, а его предвкушение, особенно если оно не состоялось. Мысленно сравнивая ту ожидавшуюся ситуацию, которая вызывала предвкушение удовольствия, и ту реальную, которая вызвала разочарование, можно попытаться уловить способы получения ресурсов извне. (Речь, конечно, не идет об обычных способах получения удовольствия). Это трудный способ, поскольку речь идет о работе над собственной болью, но он допускает познавательное продвижение. Признак получения ресурса изнутри - тоже, конечно, что-то вроде удовольствия, выражаясь бихевиористски, внутреннее положительное подкрепление. Но это удовольствие другого типа; конечно, гораздо слабее и скорее напоминает покой, снятие дискомфорта, отсутствие тревоги. Например, насколько я понимаю, внутреннее положительное подкрепление в случае автономной этики имеет более всего отрицательный характер: оно состоит в отсутствии мучений совести.
Пример: ситуация уродливой женщины
Из этой ситуации (которую я выбрала из других возможных по причине знакомства с ней изнутри) можно вывести много важных выводов. Сформулировать ее, думаю, нужно следующим образом:
Если очень уродливая женщина не кончает с собой, то это не потому, что
человек, который никому не нужен, может существовать сам по себе, а потому, что
она не знает, насколько она уродлива, и обманывает себя надеждой, что она
похожа на других и ее тоже когда-нибудь в будущем полюбят.
Теоретически важные вещи можно найти буквально во всех положениях этой ситуации. Они будут когнитивные, биологические и социальные. Вот частично каковы формулы:
0. Внешним уродством, как правило, выражается отсутствие внутренних ресурсов.
1. Человек имеет столько оснований существовать, сколько ему предоставляют другие люди и собственные ресурсы.
2. Сам человек не знает себе цену, только несколько человек могут сообща вычислить цену другого, и всегда относительно (в том смысле, что другой коллектив может решить тот же вопрос по-другому). Цена человека вычисляется методом экспертной оценки. Она выражается во влечении, которое к нему испытывают другие.
3. Цена человека зависит, прежде всего, от его внутренних ресурсов. Другими словами, ресурсы привлекают. (Это будет важно в дальнейшем, в том числе для осмысления одного из парадоксов любви.)
Во внутренние ресурсы входит как одна из составляющих биологическая полноценность. Здесь надо отвлечься на рассмотрения вопроса об антропогенезе. Хотя принято считать, что он закончился, по-видимому, это не совсем так. До сих пор, судя по всему, продолжается отбор по признаку прямохождения. Я сужу об этом по тому, что сутулые и тем более горбатые люди вызывают отталкивание. Трудно ответить на вопрос, действительно ли люди от природы делятся на прямых и сутулых. Если да, то смысл этого отталкивания понятен, но этой гипотезе противоречит то, что иногда некто, кто держался прямо в течение обычной жизни, при наступлении сокрушительных жизненных неудач делается сутулым. Альтернативная гипотеза состоит в том, что все люди по природы сутулы, но до тех пор, пока имеются ресурсы, заставляют себя быть прямыми (разумеется, в основном бессознательно). В то же время, пока они держатся прямо, социум принимает их как полноценных. Тогда это состояние можно описать как давление социума на удаление от природного состояния, что требует траты ресурсов. Возвращение к природному состоянию сутулости сопровождается высвобождением ресурсов (облегчением), но ведет к отталкиванию социумом.
В "цену" человека входит такой компонент, как уверенность в себе. Отчасти она есть индикатор ресурсов; это самыми простыми словами можно выразить так: когда настроение хорошее, уверенность в себе повышается. С другой стороны, уверенность в себе - это та точка, где происходит, так сказать, возврат внутренних ресурсов к внешним и внешних к внутренним. Выражается в том, что она зависит от предыдущих оценок других социумов, ожидаемого соотношения собственной силы и силы окружающих, своих и их возможностей и т.п. Другими словами, сначала производится первичная прикидка ресурсов, затем положительный результат увеличивает уверенность, уверенность увеличивает ресурсы, а увеличение ресурсов, естественно, улучшает результат. Например, девушка, ощущая себя благополучной и привлекательной, тратит некоторое количество денег и усилий на уход за собой и красивую одежду, повышается ее успех, ее настроение, ее ресурсы и, в конечном счете, обратно, ее способность потратить еще большее количество денег и сил на то же. Имеющаяся здесь положительная обратная связь, по-видимому, действительно функционирует в жизни и способствует успехам уверенных в себе людей с большими первичными внутренними ресурсами. Однако встает вопрос о ее ограничении. В описанной модели может показаться, что все, что нужно для успеха - это уверенность в себе, другими словами, способность переводить внешние ресурсы во внутренние. Однако в жизни оказывается, что обычно имеют успехи люди, внутренние ресурсы которых велики, а те, чьи внутренние ресурсы малы, не имеют успеха, хотя и они в какой-то момент, как правило, имели возможность использовать работу петли "ресурс-успех", то есть перевести внешние ресурсы во внутренние. Однако имеется нечто, что ограничивает работу этой петли изнутри.
Прежде всего надо сказать с очевидностью, что успех - источник внешних ресурсов. Собственно, конечно, трудно сомневаться в том, что успех источник ресурсов, поскольку он повышает настроение. Однако такого рода хорошему настроению, по-видимому, чего-то не хватает для того, чтобы служить надежным источником сил. Тут важно, что в рассматриваемой петле ресурсы тратятся, чтобы получаться, в том числе в какой-то момент начинают тратиться внешние ресурсы - хорошее настроение от успеха. Таким образом, можно сформулировать так, что человек тратит то, что ему по-настоящему не принадлежит. При отсутствии срывов это довольно частое явление и оно совместимо со стабильным состоянием системы, если только не переступается некоторый предел. Что это за предел, трудно решить.
Однако имеет смысл рассмотреть другое внутреннее ограничение. Большая жизненная мудрость часто свидетельствует, что полагаться на внешние ресурсы опасно. Если же, допустим, не видно ограничения извне, и внутреннего срыва тоже не предвидится, что еще может ограничить потребление внешних ресурсов в петле "ресурс-успех"? Почему некоторые не двигаются по этому пути все время, а сворачивают на другие пути, просто останавливаются (это бывает редко, поскольку течение времени требует возобновления ресурсов) или даже начинают тратить ресурсы на первый взгляд убыточным образом, без возможности петли "ресурс-успех" (например, такова научная работа, такова религиозная ситуация смирения и т.п.)? Последний случай, правда, весьма редок, но для анализа очень интересен. Относительно него некоторые мыслители, например, Ницше, высказывались таким образом, что то, что на первый взгляд требует траты ресурсов (мораль) может оказаться скрытым получением их (ресантимент). К тому же ведет развитая в рамках неокантианства теория ценностей и ее современные социологические применения. Это наверняка часто имеет место, но и саму по себе чистую ситуацию траты ресурсов нельзя отрицать. Это следует подробно рассмотреть в дальнейшем.
Еще один вывод, который можно сделать на основании анализа петли "ресурс-успех": для работы с внешними ресурсами - как для преследования их, так даже для их применения, использования и поглощения - необходима трата внутренних. Это не сразу ясно, но с этим согласуются биологические аналогии (например, чтобы поглотить и переварить пищу, надо потратить большую энергию; потом она будет возмещена из пищи). Ситуация человека - не биологическая, и, по-видимому, можно сказать, что самые глубинные внутренние ресурсы не возмещаются из внешних (впрочем, это в биологии так же). Скорее они как бы санкционируют взаимодействие с реальностью, и, значит, пока они есть, получение внешних ресурсов может возрастать, но когда внутренние заканчиваются и перестают санкционировать взаимодействие с реальностью, получение внешних ресурсов не ведет, так сказать, ни к чему хорошему. Поэтому нельзя допускать, чтобы внешние ресурсы превышали внутренние более чем насколько-то (во сколько-то раз). Это напоминает выпуск денег, не обеспеченных реальными богатствами страны, что ведет в лучшем случае к инфляции (у человека это, возможно, выражается в хвастовстве).
Поэтому в конечном счете все сводится к количеству первоначальных внутренних ресурсов. В то же время совсем без внешних обойтись, видимо, нельзя.
Религиозные и этические ситуации могут дать много материала для анализа.
Вероятно, смысл отшельничества заключается в наибольшем возможном исключении поступления внешних ресурсов. Религиозный пафос многих религий часто взывает к ресурсам: или запрещает их получение определенным образом, или предписывает их трату. Из этого такие мыслители, как Шелер, делали вывод о бессилии Бога, и некоторые языческие религии тоже проводили мысль о том, что Бог нуждается в ресурсах человека. Если умозаключения о Боге вынести за скобки, то можно сказать, что религиозность в человеке является заметной силой, регулирующей обмен ресурсов. Природа этой силы весьма подобна природе совести, которая тоже регулирует получение и трату ресурсов, но они не тождественны. Не вдаваясь в широчайшие возможности обсуждения, которые тут открываются, можно сказать, однако, что и религиозность, и совесть являются видами силы, работающей с ресурсами (это напоминает плотину, регулирующую поток воды), следовательно, чтобы иметь силу, они тоже должны быть причастны к ресурсам. Какого типа это ресурсы: внутреннего или внешнего? Сразу ответить на этот вопрос не представляется возможным, но, однако, при продумывании обеих гипотез оказывается, что первый вариант в пределе приводит к идее предопределения к спасению, а второй к идее, что мораль - это интериоризация требований социума.
Можно сказать, что сам предельный, по сути неразрешимый вопрос "есть ли Бог" в данной формулировке сводится к вопросу, внутренним или внешним ресурсом являются религиозность и совесть (то есть их прямо назвать ресурсами нельзя, потому что они ни на что не тратятся, но они виды силы, поскольку имеют возможность регулировать работу с ресурсами). Судя по тому, что вопрос "есть ли Бог" неразрешим, вероятно, и на последний вопрос ответить окажется нельзя, но имеет смысл еще немного разобрать, в чем дело.
Грубо говоря, ситуация религиозности или совести как внутренней силы заключается в следующем: имеется возможность приобрести некоторое количество внешних ресурсов определенным способом, но внутреннее соображение запрещает получение ресурса таким способом. Поскольку внешний ресурс остается притягателен, чтобы противопоставить ему что-то - чтобы без него все-таки найти возможность покоя - нужна сила. На этом примере видно между прочим, что нужно различать энергию влечения, которая определенно имеет характер агрессии, и энергию вознаграждения, заключенную в самом внешнем ресурсе. Строго говоря, это наводит на мысль, что агрессия вообще не является ресурсом, во всяком случае, влечение - вид отсутствия ресурса (выражаясь античной терминологией, страсть). С другой стороны, сила влечения - весьма заметная сила, человека с могучими страстями не назовешь слабым, и поэтому не считать агрессию ресурсом тоже нельзя. Как выйти из этого положения, нужно будет рассуждать потом, по-видимому, нужно провести предельно четкое разграничение ресурсов агрессии как вида недостатка и желания его восполнить и ресурсов покоя как вида достатка.
Возвращаясь к ситуации регулирования страстей, действие, которое здесь происходит, таково: имеется потенциал агрессии, в данном случае, в виде влечения к внешнему ресурсу, есть возможность его удовлетворить, есть запрет на это. Для того, чтобы остановить действие страсти, требуется сила. Или эта сила может исходить из внутренних ресурсов, или из внешних. В последнем случае одна страсть противопоставляется другой, самый обычный пример: соблазну своровать противостоит страх раскрытия. С другой стороны, если соблазну своровать противостоит в чистом виде совесть, это означает, что внешнему ресурсу противостоит внутренний. Вообще говоря, общей схеме соответствуют какие угодно конкретные примеры. Однако стоит только начать рассматривать их, оказывается, что в каждом отдельном случае можно объяснить отказ от внешнего ресурса заменой его другим внешним. Допустим, некто собирался пошутить на кем-то или унизить, но совесть запретила ему это. Этот пример допускает интерпретацию, исключающую совесть: через сострадание, которое не является внутренним ресурсом, а то и через страх осуждения социумом (через страх можно объяснить почти все, но в общем случае это, по-видимому, излишнее опускание планки для мысли). На этом же примере легко понять, почему Кант считал достойным только холодное решение совести: только оно соответствует трате истинно внутреннего ресурса, при сильном же чувстве почти наверняка можно ожидать, что происходит интенсивное получение внешнего.
Самый предельный пример, по-видимому, ложь. Существует известный из внутреннего опыта императив говорить правду даже когда врать выгодно. Видимо, существует некоторый, так сказать, теоретически общий случай, когда для правдивости не может быть никакого объяснения внешними ресурсами - только категорический императив (на существовании такого теоретически общего случая я не настаиваю). На этом примере видно еще, что категорический императив применяется к внутренним ресурсам и состоит в том, чтобы некоторым образом противопоставлять их некоторому недопустимому получению внешних, но что это за недопустимое получение, сейчас невозможно понять.
Некоторым образом религиозная правда и правда совести состоит в том, чтобы находиться на максимально низком уровне ресурсов. Речь о внешних ресурсах. Уровень внутренних уменьшить нельзя, и даже религии часто одобряют, когда он высокий (например, христианство считает радость добродетелью, а печаль грехом. Когда речь о внутренних ресурсах, понятия "добродетель" и "грех" применять, мне кажется, никоим образом нельзя; это вопрос природы или предопределения). Но внешних ресурсов должно быть как можно меньше (на это направлены многочисленные запреты, например, воровства, пьянства). Можно еще интерпретировать это так, что должно быть как можно меньше незаконно полученных ресурсов (в данном случае понятие "незаконный" очень непонятно, это требует максимального дальнейшего осмысления). Может быть, дело в том, чтобы количество внешних ресурсов строго соответствовало количеству внутренних. Тогда не очень понятно, каким образом - какой силой - действует это предписание. Может быть, дело еще в чем-то.
Интересно, что чем больше наблюдать за другими, в особенности за незнакомыми, тем более наглядна трата внешних ресурсов, чем больше сосредотачиваться на интроспекции, тем яснее проблема внутренних - их таинственная природа и угроза их недостатка.
Таинственность внутренних ресурсов столь велика, что от беспомощности хочется обратиться хотя бы к биологии. Несомненно, один из видов внутреннего ресурса - положительное подкрепление, оно же хорошее настроение. Оно реализуется биологически, насколько известно современной науке, несколькими системами: опиоидные пептиды, эндогенный спирт и даже, видимо, глюкоза (и еще не исключены ГАМК и другие трансмиттеры). Ничего удивительного, если окажется, что все эти системы сходятся в какой-нибудь одной точке. По сути, это внутренне подкрепление, ощущение, что "хорошо" - или за что-то, или само собой, просто так. Последний случай соответствует состоянию оптимального покоя.
Этот внутренний ресурс, по-видимому, некоторым образом обеспечивает течение времени. Что здесь имеется в виду, мне сразу нелегко объяснить. Насущно подошел вопрос о связи ресурсов и времени, но его сначала даже нелегко поставить. Предположим, если сидеть и ничего не делать, и даже как бы ни о чем не думать, постараться достичь состояния покоя. Каким образом взаимопревращаются ресурсы? Совершенно ясно, что в идеальном случае покоя нет поступления внешних ресурсов. Нет также вышеуказанной гипотетической траты внутренних ресурсов на взаимодействие с внешними. Имеют место два выраженные процесса: 1) трата внутренних ресурсов на простое существование. Это то, что можно сформулировать "ресурсы для того, чтобы встречать время". 2) Некоторое возрастание внутренних ресурсов другого типа: типа потенциала агрессивности. Впоследствии эти ресурсы агрессии будут потрачены на добывание внешних ресурсов (а внешние, возможно, будут переведены в конечном счете в ресурсы покоя; загадочным при этом остается то, что может быть очень много внешних ресурсов, но острый недостаток ресурсов покоя, так что их перевод друг в друга очень непонятен. В высшей степени вероятно, что имеется какой-то один глубинный эндогенный внутренний ресурс, который никак не зависит от внешних). Ресурсы второго типа не следует считать видом недостаточности, хотя в нарисованной мной картине организма, обладающего чисто вегетативными реакциями, то, что нарастает во время сидения в покое, конечно, естественнее всего назвать "голод". Однако агрессия в широком смысле соответствует жизненной активности и радости некоторого определенного типа. Итак, удовлетворение и спокойное состояние - это один тип ресурсов, который тратится на то, чтобы встречать время. Время же выступает как действующее лицо, активно потребляющее покой живого существа[3]. Агрессия - второй тип внутреннего ресурса, целью которого служит непосредственный обмен на внешние ресурсы.
Как взаимосвязаны ресурсы покоя и агрессии (оба они, судя по всему, внутренние), не ясно. Очевидно, что они, как правило, естественным образом обратно пропорциональны друг другу (несколько сложнее дело обстоит у людей, у которых от потребления алкоголя повышается агрессивность, но этот случай надо исследовать отдельно). Не исключено, что общая их сумма, или их произведение, равна константе у каждого человека. В этой модели тот, кто особенно наслаждается покоем, будет и особенно "агрессивен" в работе с внешними ресурсами (это будет тип с высокой константой, по-другому говоря, сильный человек), а тот, у кого константа низкая, будет и слабо переживать удовольствие, и мало стремиться получить извне (это будет человек слабый). Не исключена и другая модель: что уровень каждого типа задан отдельно и колеблется вокруг собственного среднего. Тогда, в зависимости от преобладания типа, люди будут делиться на преимущественно удовлетворенных и преимущественно агрессивных. Какой именно случай реализуется в природе человека, сразу я бы не решилась сказать: считается, что второй, но это может быть и ошибка интерпретации. Так или иначе, если реализуется первый тип (тот, где произведение покоя и агрессии = константа), вероятнее всего предположить одну систему для того и для другого, а если второй тип (то есть уровни их независимы), то системы, вероятно, разные.
Поскольку и ресурс покоя, и ресурс агрессии сопровождаются хорошим настроением, я отнесла оба переживания к ресурсам. Вербально их можно выразить так: первый - "мне хорошо, я не испытываю недостатка", второй - "я могу все, что захочу". Однако оба эти состояния затем следует разобрать подробнее. Предположительная гипотеза такова: каждому из них соответствует свой тип некоторого противоположного состояния.
От агрессивности, которой сопутствует радость жизни и которая является ресурсом (она выражается часто в виде, так сказать, молодецкой удали, в играх молодняка у животных и т.п.) нужно отличать состояние, которое в языке тоже называется словом агрессия, но соответствует недостаточности ресурсов. Это плохое настроение, злобность. Интересно, что в таком состоянии может быть нанесен ущерб окружающему не ради получения ресурсов, а ради самого ущерба (то есть в результате этого действия ресурсы, конечно, получаются, но напрямую не ясно, как именно). Чисто формальное рассуждение привело к тому, что это противоположные вещи, однако и язык не зря называет их одним словом, и жизненные наблюдения свидетельствуют, как легко они переходят друг в друга. Это одна из многочисленных загадок ресурсологии.
Состоянию покоя соответствует аналогичная загадка. Ничего не делать можно двумя разными способами: один - это, так сказать, охотно встречая время, повернувшись лицом к нему, второй - отвернувшись от времени. Второе состояние сопровождается обычно страхом, депрессией, отказом от планирования и предвидения, в пределе - суицидальной склонностью. Очевидно, что в первом виде покоя ресурсы преобладают: по-видимому, можно сказать, что их производится эндогенным образом больше, чем их потребляет наступающее время. Такие люди, видимо, существуют с охотой, любят течение времени. Можно сказать в терминах бихевиоризма, что у них высокий уровень внутреннего подкрепления, и поэтому в каждый момент имеется внутреннее подкрепление ничего, простого существования.
На этом примере видна очень важная вещь из области отношения к будущему времени: требуются внутренние ресурсы для того, чтобы включить в состояние настоящего времени будущее время. Будущее включается в виде проектов, прогнозирования, предвидения. Знание о предстоящей трате ресурсов уже сейчас тратит их (перефразированная мысль Хайдеггера). В этом корень тревоги, ужаса перед будущими испытаниями. Реальность внешнего мира приходит к нам не только извне пространства, но и извне времени. Ужас перед пространством и перед временем, возможно, одной природы, но может быть, ужас перед временем больше, поскольку пространство допускает передвижение, чтобы уйти от угрозы, а время не допускает выхода из него.
Итак, при покое высокий уровень ресурсов - это, собственно, сам покой с чувством "просто хорошо", а низкий - это обобщенный ужас, беспредметная тревога, немотивированная суицидальность, по-другому говоря, "просто плохо".
При агрессии высокий уровень ресурсов - это активная радость, например, игра, а низкий - злобность, которая может выражаться в намеренном нанесении ущерба окружающему.
Агрессия - это тип взаимодействия с реальностью, в то время как в состоянии покоя (и при низких, и при высоких ресурсах) взаимодействие с реальностью ограничено. Уже из этого ясно, что случай покоя некоторым образом принципиально ущербен, его нельзя анализировать на равных со случаем агрессии. Никакое существование не самодостаточно, поэтому ограниченное общение с реальностью обречено на то, чтобы исчерпать себя изнутри. Однако все-таки покой, при всей его ущербности, имеет, по-видимому, более базовый характер, чем агрессия. Характеристика покоя, а именно, высокие или низкие ресурсы покоя имеются, определяет счастье человека. Сколько бы ни было ресурсов агрессии, сколько бы ни было получено ресурсов извне, если нет ресурсов покоя, переживание удовлетворения и счастья невозможно. Оно не может быть определено ничем более внешним, чем оно само, а ресурсы агрессии, по-видимому, некоторым образом более внешние, чем ресурсы покоя. Сам по себе покой, конечно, может наступить при истощении всяких ресурсов вообще, например, при крайней усталости, но это как раз случай ужаса, тоски и состояние перед смертью.
Более того, два типа агрессивного состояния - игра и злоба - по-видимому, в конечном счете тоже различаются наличием некоторого внутреннего ресурса. Он тоже, как и любой внутренний ресурс, субъективно ощущается в "настроении". При плохом настроении, даже когда активность высока, никакая игра невозможна, может иметь место только злоба. (Речь идет о "настроении" в чисто внутреннем значении этого слова! Корректнее было бы говорить о некотором эндогенном уровне чего-то).
Таким образом, рассуждение пришло к разделению на два типа внутреннего состояния: самый глубокий уровень - это глубинное настроение, он отражает уровень какого-то чисто внутреннего ресурса. Более поверхностный уровень этого же ресурса - это настроение, с которым реализуется агрессия. Второе измерение - активность. Оно отражает переход от покоя к агрессии. Активность тоже тратит ресурсы, но это, по-видимому, ресурсы другого типа, нежели ресурсы настроения, и они легко вступают в обмен с внешними (чем больше организм двигается, чем больше он ест, а чем больше ест, тем больше двигается. Снова возникает вопрос об ограничении этой петли, и опять, по-видимому, нужно сказать, что бесконечное возрастание активности невозможно без ресурса эндогенного настроения, а этот ресурс имеет базовый характер и не возрастает, сколько бы организм не ел).
Взаимодействие с реальностью и взаимодействие с временем по-прежнему требуют дальнейшего продумывания. Исходная гипотеза состоит в том, что при низком уровне внутренних ресурсов следует ограничить взаимодействие с реальностью (неизбежно ограничится при этом и поступление внешних ресурсов, но следует ориентировать себя на то, чтобы обходиться без них. Поскольку они часто входят в петли типа "ресурс-успех", прекращение взаимоусиления в этих петлях может быть в какой-то момент болезненно, но это одноразовое действие, и дальнейшее существование без петли приходит к тому же уровню удовлетворения, что раньше). Ни при каких условиях невозможно ограничить взаимодействие с временем. Если не хватает ресурсов даже на это - это, так сказать, весомое показание для рекомендации смерти (которая, с другой стороны, если исчерпаны все ресурсы, по идее должна наступить сама собой, но эта идея из области аналогии с автоматами. Если исчерпаны все эндогенные ресурсы психического существования, но есть ресурсы физического, смерть не наступает. В то же время вопрос, насколько психические и физические ресурсы одни и те же, остается открытым). Однако прежде всего следует проанализировать места, так сказать, утечки ресурсов. Насколько я понимаю, этих мест всегда много и они находятся в той области, где происходит контакт с реальностью; там же, естественно, происходят процессы обмена внутренних ресурсов на внешние. Другими словами, речь идет о том, чтобы при угрозе депрессии обратить все внутренние ресурсы, какие только возможно, на то, чтобы поддерживать базовый внутренний ресурс эндогенного настроения, ограничив до минимума получение внешних ресурсов, поскольку все вышеприведенные рассуждения приводят к тому, что в процессе взаимодействия с реальностью эндогенный ресурс может только тратиться и никогда не повышается (другими словами, никакая реальность не доставляет счастье). Уровень счастья запрограммирован природой организма, для каждого человека он, вероятнее всего, равен константе, и вероятнее всего, неверные стратегии существования приводят только к тому, что он бывает меньше возможного.
Что ради повышения эндогенного ресурса настроения надо ограничить петли "ресурс-успех", уже ясно. Большая часть людей не нуждается в этой рекомендации, так как не испытывает, по-видимому, угрозы депрессии (ужаса перед временем). Их петли ограничены чем-то другим. Эта рекомендация актуальна для тех, кто страдает от ужаса перед временем. Далее надо будет поразмыслить, какие еще виды взаимодействия с реальностью (и с какой реальностью) полезно ограничить.
Сейчас следует сказать, что, поскольку рассуждение пришло к тому, что существуют два перехода: от эндогенного настроения к агрессии (активности) и от агрессии к внешним ресурсам, нужно решить вопрос, какое взаимодействие следует ограничивать в первую очередь. Речь идет, по-видимому, о первом переходе (еще раз надо вспомнить, что оба типа ресурсов внутренние, и этот переход осуществляется совершенно внутри). Правда, выше я не раз приходила к выводу, что эндогенный ресурс настроения никоим образом не обменивается ни на что, он имеет базовый характер, константный для каждого человека. Когда наступает биологическая депрессия, вообще нельзя улучшить настроение, как бы ни манипулировать с агрессией и внешними ресурсами. Однако если речь не о болезни, а о повседневном существовании человека, у которого природный уровень эндогенного ресурса низок, можно изучить оптимальные способы для адаптации. Чаще всего это люди тревожные, несчастливые, отвернувшиеся от времени, не любящие существование. Рекомендация (для начала, правда, бездоказательная) состоит в том, что им следует ограничить трату внешних ресурсов и ресурсов агрессии и некоторым образом перенести центр тяжести существования внутрь: на фантазию, самопознание и область долга. В данный момент эта рекомендация не до конца понятна. Я пишу это на уровне интуиции. Например, не совсем ясно, при чем тут долг? Ведь следование долгу тратит ресурсы. Впоследствии к этой проблеме нужно еще раз вернуться. Однако сейчас следует заметить, что можно на первый взгляд усомниться вообще в необходимости давать этим людям эту рекомендацию, поскольку почти всегда они и адаптируются только этим способом. Однако сам смысл этого способа нужно продумать и способствовать повышению эффективности. Мне кажется, что должным образом ресурсы сберегаются далеко не всегда. Прежде всего надо понять, каким именно образом тратятся ресурсы и откуда остается все-таки некоторая надежда их получить. Для этого нужно исследовать, какие могут быть виды реальности.
Кроме пустого времени, абсолютно лишенного всяких черт содержания, изменения и реальности, существует внешняя реальность, так сказать, пространственного типа. Впрочем, ее корректнее назвать "реальность, допускающая пространство", поскольку она обычно имеет смешанный пространственно-непространственный характер (таковы, например, интерсубъективность, творческая фантазия, наука). Реальность бывает нескольких типов, мое перечисление не претендует на полноту. Что касается фантазии, то она по отношению к реальности (не самой по себе, а так, как реальность представлена у нас в нашем представлении о ней) первична, но анализировать ее сложнее. Анализ фантазии в том, что касается обмена ресурсов - задача будущего.
Один вид природной реальности - взаимодействие с предметами. Несмотря на то, что частое рассмотрение его как в философии, так и в механической физике приучило к тому, чтобы считать его самым распространенным, для обычного человека он, скорее всего, не важен, если не брать случай творчества в процессе физического труда (допустим, скульптуру). К взаимодействию с предметами примыкают, но не совпадают с ним, другие типы реальности, например, естественная наука.
Для ресурсологии гораздо важнее, чем сама по себе реальность предметов, природная реальность в, так сказать, экзистенциально-биологическом смысле. Например, природная реальность может грубо вмешаться в чистое мышление в случае физической болезни. В этой области лежит немало загадок. Например, болезни разного типа могут по-разному окрасить для человека смысл жизни (особенно это касается биологической депрессии). Обмен ресурсов очень различен при разных темпераментах; нужно указать прежде всего на экстраверсию/интраверсию, во вторую очередь, на природное богатство/бедность ресурсов и так далее. Все это имеет самое очевидное отношение к взаимодействию с реальностью, хотя саму реальность не создает. Ресурсологических типов взаимодействия с реальностью можно выделить несколько: фантазийная защита, большее или меньшее принятие, любовное принятие, безнадежное принятие, стеническое овладение, научное познание и так далее (насколько я понимаю, никакое сознание на подчинение реальности как на констатацию своей абсолютной зависимости от нее не способно - или овладение ей, или фантазия, или отказ от существования). Все независимые переменные отношения к реальности я сейчас затрудняюсь выделить, но совершенно точно есть переменная "познания" (ее нижний уровень - не незнание, а фантазия), переменная "овладения" (ее нижняя граница - не подчинение, а тоже фантазия, как защита), а также переменная "удовольствия от взаимодействия с реальностью", которая не определяется реальностью, а, скорее всего, совпадает с упомянутым выше эндогенным внутренним ресурсом настроения. Конечно, удовольствие от взаимодействия с реальностью нельзя назвать совсем независимым и от самой реальности, но считать его полностью определенным реальностью - грубая ошибка (это обычная наивная позиция, но это же и проекция, лежащая в основе бреда). Напрямую любовь к реальности зависит от удовольствия, определяющегося эндогенным ресурсом.
Эта наспех набросанная модель вызывает некоторое подозрение, например, тем, что у двух независимых переменных одно начало, называемое "фантазия" (ситуация, конечно, в декартовых координатах нормальная, но требующая разъяснения). Для словесного разведения двух начал я назову ту фантазию, которая противоположна знанию, иллюзиями. Для той фантазии, которая противоположна овладению, я не могу подобрать хорошего слова и буду называть ее по-прежнему фантазией. При этом следует помнить, что вообще-то в конечном счете это одно и то же.
(К тому же познание и овладение далеко не полностью независимы. Например, в схеме "треугольника мышления" из первой части для овладения непременно требовалось познание, и, в свою очередь, овладение предоставляло материал для познания. Но для начала и с точки зрения обмена ресурсов имеет смысл разобрать их по отдельности).
Итак, следует понять, что означает познание как избавление от иллюзий? Что означает овладение реальностью как расставание с фантазией? (Вторая тема подробно разработана в психоанализе). Если движение осуществляется исключительно по второй оси, что может означать расставание с фантазией, овладение реальностью, но полное незнание о ней, выражающееся в иллюзиях? (Скорее всего, это случай первобытной культуры и мифа). Если двигаться только по первой оси, то что означает познание без овладения, то есть, другими словами, расставание с иллюзиями ради познания, но сохранение фантазии ради защиты от подчинения реальности[4]? Итак, в случае познания без овладения фантазия как компенсация не-овладения непременно будет иметь место, поэтому можно ожидать довольно странного представления о реальности, но познание, очевидно, будет продвигаться по этой (предварительно фантазийно конституированной) реальности в направлении к ее постижению как избавлению от иллюзий о ней. Другими словами, это будет реальность, конституированная фантазией, но не иллюзиями, некоторым образом бескорыстно неверная, в отличие от корыстно неверной, которую конституируют иллюзии. Возможно, эта модель реализуется в творчестве ученых интравертированного, "интуитивного", по Юнгу, типа, к которым принадлежал, например, О.Шпенглер.
Относительно ресурсов следует сейчас сказать самое общее: на взаимодействие с природной реальностью тратятся ресурсы. Ресурсы тратятся и на овладение, и на познание - насколько я понимаю, в процессе овладения имеет место интенсивный обмен агрессивности на внешние ресурсы, а в процессе чистого познания обмен ресурсов гораздо более тонкий, он состоит, возможно, в применении внутренних ресурсов покоя, в значительной степени в работе над собственным познающим сознанием; подкрепление имеет в основном внутренний характер. Впрочем, не следует упускать из вида большую область корыстного познания, где познание взаимодействует с овладением.
Понятно, что природная реальность не только потребляет, но и поставляет ресурсы, хотя каким образом они получаются при взаимодействии с природной реальностью - не сразу легко исчерпывающе объяснить. Насколько я понимаю, вообще все люди гораздо больше ожидают получения ресурсов от взаимодействия с другими людьми, а не с природой (в особенно большой степени это свойственно женщинам). На этом я пока заканчиваю о природной реальности, констатировав только самое общее и почти аподиктическое: на взаимодействие с природной реальностью ресурсы тратятся, и в процессе этого взаимодействия они получаются.
Что мир обобщенного коллективного сознания имеет мало отношения к природному миру, конечно, было замечено давно. Хорошо изучена, например, разница в науках, изучающих эти два мира (науки о природе и науки о культуре). Гуссерль указывал на различный модус данности природного и интерсубъективного. О разнице, таким образом, сейчас говорить излишне. Важнее общее: то и другое - виды реальности.
Реальность интерсубъективности точно так же ставит вопрос об обмене ресурсов, и этот вопрос изучен в данном случае очень слабо. Фактически самым классическим трудом остается диалог Платона "Пир", где идет речь о двойственной природе любви: любви по недостатку и любви по избытку. После Платона, конечно, этот вопрос получил дальнейшую разработку, так что и корыстная любовь как страсть и бескорыстная любовь, которую я предлагаю называть служением, достаточно описаны и из этих описаний известны.
Хотя эти же вещи по идее всем известны и на собственном опыте, реальность интерсубъективности (да и природная тоже, хотя в меньшей степени) такова, что до тех пор, пока они кем-то не вербализованы, сознанию о них ничего не известно. Это весьма загадочное свойство сознания и познания, но его в данном случае следует принять как должное. Вывод таков, что когда речь пойдет об анализе обмена ресурсов в процессе интерсубъективных взаимодействий, то, что до сих пор было не известно, скорее всего, я сформулировать тоже не смогу. Однако я буду пытаться работать с этим, опираясь на личный опыт, и привлекать в качестве самой общей модели схему Платона.
Второй источник теорий - психоанализ. Именно в области интерсубъективной ресурсологии психоанализ продвинулся дальше всего. Прежде всего, следует самым внимательным образом проанализировать концепт "влечение".
Безусловно, это чисто энергетическое понятие, имеющее непосредственное отношение к обмену ресурсов. Что плохо в этом понятии, это то, что оно слишком поверхностно интенционально, то есть влечение практически не может мыслиться как влечение ни к чему, само по себе; можно помыслить только влечение к чему-то. Однако даже такое простейшее влечение, как голод, на самом деле ощущается как недостаток "чего-то", и уже вторично снабжается возможными объектами для приложения. Например, можно испытывать желание съесть сосиску, но это проекция голода на поверхность сознания, в более глубинно-физиологическом смысле в крови понижается уровень глюкозы и белка, и снять этот недостаток способна вообще-то почти любая пища. Другими словами, влечение часто представляет собой чистый недостаток чего-то (и это, как правило, внутреннее вещество организма), а не стремление обладать чем-то (это, как правило, внешний объект), хотя на поверхность сознания или на уровень поведения оно выходит как влечение к внешнему объекту. Очень существенно, что сознанию, как правило, неизвестно, недостаток чего (какого внутреннего вещества) имеет место. Например, сознание не может сформулировать чувство голода как "недостаток глюкозы и белка". Оно может подставить на место недостающего объекта только то, что когда-либо удовлетворяло аналогичный голод, и думать о недостатке сосиски, и даже не так, а о влечении к ней; в крайнем случае, при особо сильном голоде - о недостатке любой пищи. Итак, "влечение" представляет собой, с биологической точки зрения, нечто, что является результатом метаморфоз физиологических событий обмена веществ на пути к их внешнему выражению в поведении.
Что мешает ресурсологии на первом этапе ее работы - это то, что психоанализ исторически заостренно педалировал идею вытеснения влечений. Конечно, вытеснение, наверное, имеет место, и это даже важно с точки зрения охоты за призраками: вылавливания тех бэконовских идолов, которые мешают понимать, как именно происходит мышление. Однако адекватно применение модели психоаналитического вытеснения только к сексуальному влечению, и то, по-моему, не совсем. К остальным видам влечения более адекватно применение более общего закона, то есть вышеупомянутой загадки сознания: не известно то, о чем еще никто не сказал, даже если само по себе оно перед глазами. Почему никто не сказал, если оно перед глазами? Это объяснять можно по-разному. Например, одно из объяснений - психоаналитическое: говорить о сексе означает ввести его в циркулирующее доступное всем сознание общества, а это недопустимо, этому мешает табу; если о существовании секса будет слишком хорошо известно, все будут нарушать табу и начнется промискуитет, инцест и так далее. Не сказано - не известно, а значит, и не совершается (даже если желается). Как ни странно, это истина. Это снова отсылает нас к тому, что человек определяется словом там, где, например, животные определяются биохимически. Слово же - вещь, допускающая манипуляции.
Не менее важно, что слово - отчасти вещь случайная. Нечто может быть не сказано не потому что кто-то активно не разрешал это говорить, а потому, что никто не догадался это сказать. Насколько это серьезно? Мне кажется, очень серьезно, но разрабатывать этот вопрос сейчас я не буду. Важно то, что надо сказать многое, что не было сказано до сих пор, а среди этого много того, что репрессировалось, а другое не говорилось по случайности.
(конец отступления)
С точки зрения ресурсологии вообще-то важны все уровни: самый поверхностный, сознания, затем поведения, затем непосредственных переживаний, наконец самый глубинный, биохимический[5]. У человека основные события происходят на уровне сознания. Мы принимаем решение встретиться друг с другом, мы вступаем во взаимодействие, мы общаемся, последнее может сделать нас настолько счастливыми, что мы совершаем невиданные поступки, или настолько несчастными, что мы можем кончить с собой. Так переходит что-то столь трансцендентальное, как сознание (которого в мире нигде нет!) во что-то столь вещественное, как активное действие, вызывающее в окружающем мире большой резонанс. Затем некий мыслитель, возможно, абстрактно осуждает суицид, и это приводит к тому, что резонанс в окружающем мире уже другой, и также к тому, что некто другой не кончает с собой, несмотря на то, что в смысле общения у него были те же переживания. Помимо того, что это удивительно, это очерчивает проблемное поле интерсубъективной ресурсологии. Следует изучить, какие виды взаимодействия вызывают какого рода переживания. Это было бы не слишком сложно, затрудняет дело то, что сознанию не даны ни переживания, ни даже виды взаимодействия. Сознание далеко не всегда осознает даже собственные интенции. В наибольшей степени сознанию даны внешние события: если некто совершает суицид, на это трудно не обратить внимание; однако почти во всех таких случаях не известны причины этих действий, поэтому наблюдения за другими практически бесполезны. Интроспективно же очень ограниченно даны переживания удовольствия-неудовольствия и также весьма ограниченно - ситуации в общем смысле слова. Таким образом, для анализа того, какие именно взаимодействия совершились и какие именно переживания имели место, следует совершать как внешние, так и интроспективные наблюдения.
Параллельно с психоанализом следует обратить внимание на бихевиоризм, оперирующий безличным и бессодержательным, и за счет этого емким понятием "положительное подкрепление". Это фактически то же самое, что и ресурс. Бихевиоризм пришел к тому, что подкрепление бывает внешнее и внутреннее. Недостатком бихевиористских теорий является принципиальная невозможность работать со всеми типами получения ресурсов, кроме поведенческих. Следует принять как рабочую аксиому, что существуют способы обмена ресурсов и их получения, которые никак не регистрируются в поведении (например, думать о приятном, любить, совершать открытия, все типы обмена ресурсов покоя и т.п.). Другими словами, в деле ресурсологии не отменишь интроспекцию. Следовательно, у бихевиоризма можно позаимствовать само понятие положительного подкрепления, но не целиком бихевиоризм как метод.
Понятие ресурсы вообще-то шире понятия положительное подкрепление, оно должно включить его в себя. Тут можно обратить внимание на то, что идея ресурсов сама собой на словесном уровне указывает на запас, так сказать, денег перед сделкой, а положительное подкрепление - на, так сказать, выгоду в результате сделки (экономические аналогии подсказывают, что нужно обращать внимание не только на то, что получилось в результате, но и на то, сколько ресурсов было затрачено, это имеет прямое отношение к психоделическому искусству и романтизму). Понятно, что в смысле сделки важно и то и другое, хотя все-таки не сразу ясно, одной природы ресурсы и положительное подкрепление или нет. Ведь если бы их природа была совершенно одна, чем больше было бы положительное подкрепление, тем интенсивнее возрастала бы деятельность, как в петле "ресурс-успех". А это не всегда так. Например, когда положительное подкрепление - стимуляция центра удовольствия, деятельность возрастает до предела возможного, а если положительное подкрепление - еда, то деятельность прекращается после насыщения (почему невозможно насыщение центра удовольствия? Какое отношение это имеет ко времени? Это вопрос). Конечно, стимуляция центра удовольствия - это обманное действие, вторжение внешнего прямо вовнутрь, точно так же, как употребление наркотиков, в то время как для устойчивой работы системы внешнее, видимо, должно переходить во внутреннее через этапы преобразований и опосредований.
По-видимому, можно сказать, что с точки зрения отношения к положительному подкреплению ресурсы бывают двух типов: агрессия - это влечение к положительному подкреплению, а ресурс покоя - это и есть само положительное подкрепление. Конечно, второе не совсем понятно. Например, если взять некий организм в состоянии покоя, то он, так сказать, охотно существует (выше я писала, что это соответствует случаю, когда достаточно ресурсов, чтобы встречать время). Но что в этом случае вызывает положительное подкрепление? Само время, которое не является действием организма? Очевидно, совершенно не связанные с внешними событиями, чисто эндогенные ресурсы не имеют отношения к положительному подкреплению.
С "тонкими" типами обмена ресурсов есть такая сложность, что люди в этой области склонны сильно темнить и даже врать. Это особенно сказывается почему-то именно в области интерсубъективности. Например, некто может совершенно ложным образом указывать причины своих поступков. Люди весьма часто не выдают истинного источника своих ресурсов, и складывается такое впечатление, что они боятся этого. Иногда он остается неизвестен даже им самим. Это странное явление (явно из области бэконовских идолов!), кроме самого себя, указывает на еще одну загадку: по-видимому, имеется некоторая невидимая, но грозная опасность, так что защита против нее предпринимается повсеместно и инстинктивно, но ее самое при этом не называют. Сразу трудно решить даже в чем ее источник: в области других людей или в той области, где чистое знание. По всей видимости, впрочем, первое. Еще труднее, конечно, определить, в какой подобласти интерсубъективности находится опасность: там, где общение двоих, где взаимодействие с коллективом или где взаимодействие с культурной ментальностью. Далее будет казаться, что скорее второе. Как сформулировать опасность, неизвестно, а общая формула защиты такова: не выдавать источники своих ресурсов, точку своего интереса в реальности, а иногда даже вообще любые свои планы и мысли (на всякий случай?)
Одно из хорошо известных явлений инстинктивной защиты: молодые люди обычно держат в тайне, когда влюбляются. На собственном опыте это известно, наверное, многим, а рационально нелегко объяснить, от кого или от чего предпринимается защита. (Второй вопрос, не менее интересный, имеет отношение к наблюдению за детьми: информация о том, что некто влюблен, довольно часто влечет за собой его коллективное унижение (выражается это обычно в том, что дети его дразнят). На первый взгляд причины этого не ясны. Это может иметь отношение к тому, что любовь определенного вида - свойство недостаточных субъектов, и, следовательно, ее наличие сигнализирует о недостаточности). Остается неясной ситуация у взрослых, где точно не будет действий коллективного унижения. Как правило, в любви признаются, если есть реальная надежда на взаимность и почти непременно скрывают любовь, в особенности от ее объекта (друзьям могут и сказать), если никаких шансов нет. В чем, собственно, заключается опасность? Из-за широкого распространения подобных сокрытий они, кажется, многим понятны, и требование их вербализации может даже вызвать сопротивление. Но надо хотя бы приблизительно разобраться, в чем тут дело. Если человек активно сопротивляется какому-то действию, скорее всего, мне кажется, это действие лишит его важного ресурса, значительного источника силы. Каким образом подрыв моих ресурсов происходит, если обо мне становится нечто известно? Другими словами, какой ресурс заключается для меня в моей неизвестности? Возможно, это что-то, связанное с тем, что в случае большой неизвестности возраста