Е.Косилова^[1]

Гносеологические законы

 

Вводные слова: дана темная сложная функция. Вообще говоря, предельная сложная функция - это, так сказать, само бытие. Но о нем рассуждать сейчас не стоит. Что нам действительно дано, так это наша ситуация. Это и есть сложная функция.

Отбросим переменные, изменяющиеся случайным образом. Они не изучаемы. Вопрос о них, правда, ставиться может. Только ответа дать нельзя.

Те, которые изменяются согласно закону или в зависимости от чего-либо (математически первый случай означает: переменная независима, ее изменение зависит только от времени, а второй случай - переменная зависима от другой переменной или нескольких), можно познать с разной степенью точности.

 

Аксиома гносеологии:

1. Мы не знаем, сколько и каких переменных входят в сложную функцию и как они зависят друг от друга.

Переменные - не вещи (в отличие от того, что полагал Лосев). Переменной может быть нечто совсем невидимое: от магнитного поля до чьего-нибудь настроения. Переменными являются также виртуальные образования, например, пустые порождения дискурса, табуирования и социальные требования, понятия; уже не говоря о желаниях, планах и воспоминаниях.

 

Следовательно, чтобы начать познавать, надо поставить вопрос, какая переменная познается. Поскольку исходно неизвестно, какие есть, процесс познания начинается в темноте сложной функции.

 

Законы гносеологии

1. Невозможно узнать о том, что есть, но никогда не пропадает. (Это означает, в восприятии его нет дельты).^[2]

Воспринимается не наличие, а его изменение. Более того, изменение, для того, чтобы быть замеченным, должно быть достаточно резким (его производная по времени должна быть больше определенной величины).

То же самое характерно для знания о вторичных сложных функциях, например, о мыслях, предположениях и т.п. Может быть, можно сказать так: известно только опровержимое.

 

2. Если что-то пропадает, то узнать о нем можно. Однако пока о нем не сказано словами, оно не известно.

Оно не присутствует в сознательной картине мира, не входит в проекты, в отчеты, в дескрипции и т.п. Правда, оно может входить в "темное" знание. "Темное" знание входит в проекты, поскольку проекты в большой мере полагаются на бессознательное проектирование (см. о проектах).

Стоит только это назвать, и оно сразу станет известно, даже будет увидено задним числом.

 

Это были два гносеологические закона. Далее рассматривается понятие сущностного усмотрения (наверное, не совсем то же, что Wesenschau у Гуссерля, но похоже).

 

3. Сущностное усмотрение содержит следующие 2 стадии:

1) "вещественная" проблематизация. Она рождается под воздействием чистого вопрошания, в ситуации, когда в темной сложной функции есть некая доселе неизвестная переменная. Вещественная проблематизация ставит под вопрос то, что еще никак не известно. Оно еще не названо. Поскольку оно не названо, оно не существует в сознании. Прямой вопрос о нем, разумеется, тоже невозможен.

Неплохо, если к нему можно прийти через окольные смыслы слов (см.ниже о математике языка). Но до того, чтобы дать ему имя, все еще далеко.

Вещественная проблематизация заключается в том, что нечто, о чем не известно, пропадает и появляется.

Если речь о познании природы (и всего региона эмпирически данного), то пришлось бы, по всей видимости, дожидаться эмпирических пропаданий. Когда же речь о философском постижении, например, о дескриптивной философии сознания, вряд ли приходится предположить, что что-то пропадает эмпирически (это, впрочем, возможно, потому что возможны "измененные состояния сознания", "жизненный опыт" и т.п.) Когда речь об открытии, допустим, закона тождества, совсем трудно предположить, что имело место некоторое эмпирическое пропадание этого закона! Поэтому вопрос о проблематизации продолжает оставаться открытым.

Первичное пропадание в сознании достижимо обычно косвенно и схватывается интуитивно. Что значит "пропадание косвенно достижимо"? Я полагаю, что в процессе размышления над подуманными мыслями и тем, что известно, может быть замечена переменная, которая до того не принималась в расчет. Например, она могла изменяться не резко. Если в соприкосновение приводятся две картины мира или ситуации (или сложные функции), которые обычно далеки, то появляются дельты, которые обычно незаметны; появляется возможность заметить изменение. 

Когда что-то изменилось один раз - это еще не вещественная проблематизация. С тем, что меняется, мышление должно поработать, чтобы изучить изменение и затем осознать наличие. Эта чрезвычайно важная работа происходит вне слов. Более того, слова ей мешают. Слова фиксируют понятия, а когда речь о незнакомом явлении, нужно изучать изменения с большой тонкостью. При фиксированных значениях понятий, особенно если учесть, что слова всегда нагружены горизонтом побочных смыслов, затрудняется работа по изучению явления. Поэтому вещественная проблематизация отрицает слова.

Последний этап этой работы - довербальное оперирование. О найденном еще по-прежнему неизвестно, его нет в словах, но его подсознательно учитывают в проектах. Более того, уже возможны самостоятельные проекты, ориентированные только на действие этого неизвестного (несколько грубый пример подобного рода довербальных проектов - ироническая и насмешливая речь. Обычно для нее характерно, что она нарушает некое правило согласия, о котором не было сказано в словах, и часто даже трудно понять, каково оно).

Теперь неизвестное должно попасть в отчеты.

 

2) Вербальный отчет. Наступает осознание, явлению дается имя. Откуда это имя берется?

Прежде всего, речь обычно не о вещах. Открытия сущностного усмотрения - обычно не вещи, а факты. Возможно, это факт, субъект и предикат которого до этого были сами по себе известны, но не связаны. Они имели имена.

Возможно открытие только субъекта (не уверена, что возможно открытие "только предиката", но допустим, возможно). Например, Гуссерль открыл "горизонт". Тогда, если я правильно понимаю, первичное название дается метафорически и сопровождается пояснением.

Наименование всегда ведет к угрозе механической субстантивации. Ту же самую угрозу Фрэнсис Бэкон назвал "идол театра".

Угроза эта не должна мешать давать наименования. (Есть путь, которым пользовались Хайдеггер и Гуссерль: изобрести свой язык. Но на первый порах он позволяет избежать идола театра, а потом приводит к еще худшему идолу театра, потому что читатели воспринимают неадекватно не одно значение слова, а сразу целиком значение текста и начинают оперировать им в другом смысле).

 

На этом примере видно, какова разница между проектами и отчетами. Кратко можно сказать так: проект интуитивен, отчет мифологичен. Строго это надо сформулировать так: в проект могут входить "темные" переменные (вещественно проблематизированные, но не выведенные в слова); в отчет входят только выведенные в слова, в том числе выведенные в слова некорректно (это и есть мифы). Мифы могут входить и в проекты, но проекты, основанные на мифах, не отличаются успешностью и, в свою очередь, из-за этого не просятся в отчеты. Поэтому мифы постепенно изгоняются.

 

4. Первая дельта, которая нам предъявлена онтологически - это несовпадение желаемого и действительного. Вопрос, можно ли заметить ее саму по себе, остается открытым. Если постоянно некая элементарная потребность несколько не удовлетворяется, то имеет место неизменное неопределенное недовольство. Может ли это неопределенное недовольство вызвать вещественную проблематизацию? Чтобы быть замеченным, оно должно изменяться. Постоянная дельта желаемого и действительного - то же, что постоянный предмет в поле зрения, производная от нее равна нулю и не осознается.

Однако если несовпадение слишком сильное, возможно, его заметить можно.

(Вообще говоря, дельта желаемого и действительного, постоянная во времени - это уже производная функция. Первичные функции здесь таковы: постоянная потребность (желание) и постоянное данное (действительное). Вопрос, насколько потребность и данное могут быть постоянными - отдельный вопрос! Потребности в зависимости от состояния организма обычно меняются. Но, допустим, могут. Возможен так же такой случай: потребности и данное меняются одновременно; это выглядит крайне искусственно).

Итак, быстрее всего осознаются переменные, небезразличные для удовольствия. Если изменяется что-нибудь, что не влияет на удовольствие (и, в широком смысле, безразлично для адаптации), оно замечается намного медленнее. Это, впрочем, хорошо известный факт.

 

Ох, трудновато строить науку о сознании на столь шатких гносеологических основаниях! Попробуй установи, что такое феноменологическая дескрипция, если феномены сознания довольно-таки редко являются чем-то, дающим организму переменное удовлетворение!

Впрочем, некоторую надежду вселяет факт построения математики. Числа тоже не меняются и не дают прямого удовлетворения, но математика была создана, равенства эйдетически усмотрены. Правда, на математику был запрос от практических потребностей измерения, а на философию сознания - нет. Если есть запрос, то сущности могут не меняться: запрос создает дельту.

 

Запрос - это почти то же, что проблематизация. От вещественной проблематизации, с которой я начала, он отличается тем, что обычно имеет вербальный характер или по крайней мере берет свое начало не в темной области совсем неизвестного (чистая сложная функция), а в интерсубъективной области, которая состоит всегда из того, что хотя бы насколько-то известно. Поэтому назовем запрос сознательной проблематизацией.

Здесь, впрочем, надо быть крайне осторожными. Между вещественной и сознательной проблематизацией разница не качественная, по типу да/нет, а количественная. Между ними пролегает большая дистанция. Запрос может родиться в любом месте этой дистанции, и в зависимости от места может быть более или менее четко сформулирован. У самого темного края чисто вещественная проблематизация выражается словами примерно так: "Что-то где-то есть, но что и где - неизвестно". Это будет ощущение неопределенного эйдетического недовольства, невыразимое в словах. У самого светлого края сознательный вербальный запрос выражается формулой: "Чему равен х, a или b?" Запрос, родившийся посередине, может принимать самые причудливые формы. Некто, одаренный способностью к строгости, может формулировать его следующим образом: "Имеется некая переменная, изменяющаяся по некоторому закону, не совпадающая с уже известными переменными, оказывающая влияния на уже известные переменные". От такой формулы легко двигаться вербально (на какие переменные действует? Как изменяется? От чего зависит? - и так далее). Однако так бывает редко. Обычно чуткими к вещественной проблематизации оказываются не те, кто одарен строгим мышлением, а гуманитарии, филологи и поэты. Тогда они изобретают специальный язык, позволяющий выразить то неопределенное недовольство, которое они ощущают. Начинают они с выражения на этом новом языке того, что он позволяет выразить: новых формул для того, что было известно ранее, и своего недовольства. Продвигаясь по пути недовольства, они, насколько им позволяет их язык, описывают и формулируют то, что им встречается. Если они не теряют связь с обычным языком, то позднее можно переформулировать их открытия обычными терминами. Если теряют и начинают создавать свои личные вербальные страны (зачастую не без помощи эпигонов, которые способны овладеть новым языком, но не знают, к чему его автор исходно стремился), то открытия оказываются бесполезными, если не утраченными. Впрочем, вещественная проблематизация состоялась и в дальнейшем уже гораздо легче ищет себе новые выражения. Эпигоны в этом процессе весьма полезны. Они способствуют традированию вещественной проблематизации, сами того не осознавая. Так, например, ученики Гуссерля в основном не традировали в полном объеме все его учение, так как оно было сформулировано на чрезвычайно сложном, очень аутистическом, личном языке Гуссерля. То, что они создавали, часто было далеко от феноменологии (такова, например, ранняя философия Ясперса). Судя по философии некоторых учеников, создавался пустой дискурс, не связанный с тем вопрошанием Гуссерля, которым он исходно был порожден^[3]. Однако при этом происходило бессознательное традирование вещественной проблематизации^[4].

 

Математика языка

В языке каждое слово - своего рода сложная функция, точнее говоря, оно есть богатый набор зафиксированных переменных. Сколько значений у слова, зависит от того, в каких мыслимых контекстах его можно употребить, от традиции, в которой находится говорящий и слушатели, и т.п. Если у слова А есть некоторый прямой смысл А и некоторый побочный смысл А', а у слова В есть прямой смысл В и побочный смысл В', то субъектно-предикатная формула "А есть В" в то же время сообщает: А' есть В'. Появляется формальная, светлая связь А-В, а параллельно с ней темная связь А'-В'. У В', в свою очередь, могут быть еще дополнительные смыслы, С' и D', связавшиеся и с А', и с А, а у А' - смысл Е', связавшийся с D' и В', а заодно с D и В.

Так рождаются словесные страны. Прямые связи их до какой-то степени учитывают. Обычно человек, говоря А есть В, учитывает коннотации А и В. Мне трудно сказать, до какого шага, тут нужны психологические и лингвистические опыты. По примерной оценке, до второго-третьего. То есть, говоря А-В, мы учитываем наличие А' и В', а изредка также их связи: С', D', E'. Более мы вряд ли в состоянии учесть при обыденном словоупотреблении.

Помимо сознательно-бессознательного учета связей, который происходит в процессе речи (бессознательный он потому, что мы не просчитываем связи сознательно, а сознательный - потому, что в конечном счете употребляем выбранное слово вслух), действуют параллельные процессы языка. Они идут двояким образом: один имеет онтологическое место у того, кто говорит, второй - в интерсубъективной области. Допустим, я сказала А-В, мне удалось учесть при этом А', В' и С', но не удалось учесть D' и Е'. Тогда первый процесс, происходящий у меня, будет темным образом направлять мои следующие мысли так, будто связь с D' все же действует. Поскольку связь эта чисто языковая, построенная на смыслах слов, не исключено, что она не имеет никакого отношения к реальности, и лучше ее не думать. А возможно, она окажется продуктивной. Как бы то ни было, это случай, когда "язык думает за нас". Он хорошо известен.

Что ему противостоит (и это часто не учитывают теоретики онтологической самостоятельности языка), это вещественная проблематизация, которая тоже имеет место у меня в темной области. Моя вещественная проблематизация всегда важнее для меня, чем мои высказывания - состоявшиеся или предстоящие! Если завязавшаяся связь продвигает мою вещественную проблематизацию к выражению, она окажется продуктивна, а если не продвигает, то будет звучать какое-то время и заглохнет, по мере того, как найдутся связи, более удовлетворяющие вещественную проблематизацию.

В интерсубъективной области процессы интенсивнее и светлее. Если мое высказывание А-В было услышано и подверглось обсуждению, то довольно быстро всплывут все связи вплоть до Е' и дальше. Насколько крепкими эти связи станут, насколько я могу судить, зависит не от того, какое они имеют отношения к реальности, а от того, сколько человек их произнесли и как часто их повторяют. То есть это дело культурной привычки. Темные связи в культурном пространстве тоже имеют место. В отличие от единичного сознания, которое в состоянии учесть два-три шага связей, общественный язык, как сказано, выводит на поверхность связи, вероятно, шага до пятого. Но количество шагов теоретически бесконечно, так что начиная с шестого шага цепи связей остаются темными. Эти темные связи будут традироваться бессознательным образом и могут иногда традировать с собой довольно интересные смыслы. Пока культурная традиция полностью не прервана, не может стать даже принципиально известно, насколько много мы бессознательно взяли от прошлого.

 

Плоскость языка

Все вышеизложенное дает основание заявить, что язык никоим образом нельзя считать плоским.

Однако в то же время язык предстает чем-то в виде плоскости. Так, допустим, если мне пришла в голову мысль, не связанная с темной работой языка (это может быть какая-то мысль, связанная с реальностью, например, "надо взять с собой зонт"), то я выражаю ее вполне определенными словами. Эти слова в данной мысли  связываются между собой вполне прозрачной и "плоской" связью, которая не учитывает их многозначность. Если это мысль о зонте, то вполне вероятно, у нее есть единственное выражение в словах. Но если это более сложная мысль, например, "сегодня мое настроение не таково, как было вчера", то ее можно выразить многими способами, например, "все течет, все изменяется; я старею", "ну и погода сегодня", "мне печально", "пора браться за работу" и так далее. Некоторые из этих выражений могут быть синонимичны, например, близки утверждения "мне печально" и "сегодня плохая погода". Другие, например, "мне печально" и "надо работать" на вид различны, но для меня они могут иметь одинаковый смысл (допустим, я всегда стремлюсь работать, когда мне печально). Третьи совсем различны, например, "я старею" и "погода плохая".

Здесь мы имеем пример типичной сложной функции. В зависимости от того, какие ее переменные подверглись экспликации, а какие остались невыявленными, она выражается по-разному. Что происходит, когда сложная функция выражается?

Прежде всего, как всегда, имеет место вещественная проблематизация. В данном примере ее работу легко наблюдать: она совершенно очевидно связана с дельтой желаемого/действительного, как всегда бывает, когда речь о плохом настроении. Нельзя не заметить собственное плохое настроение из-за погоды^[5]. Какое-то время, вероятно, вещественная проблематизация пребывает в бессловесности, но в данном случае - очень недолго, потому что подобная ситуация, плохая погода, бывает часто, и выражение ее привычно.

Сложная функция в данном примере - мое состояние сегодня. Вещественная проблематизация, как я сказала, скорее всего была основана на дельте желаемого/действительного. Однако в сознании у меня желаемого, скорее всего, нет, и дельта желаемого/действительного тоже слишком неопределенна, чтобы ее выразить. Если я буду выражать ее, я, скорее всего, скажу: "Жизнь не стоит того, чтобы жить"; это относится не к данному случаю. Сегодняшний случай я выражаю, опираясь на дельту вчерашнего/сегодняшнего, я говорю: "сегодня погода хуже, чем вчера".

Будем дальше разбирать выражения, которые получает сложная функция. Скорее всего, я не скажу вышеназванной теоретической фразы, типа "сегодня погода хуже чем вчера", поскольку у меня нет никаких поводов ее говорить (если только меня не спросил о погоде по телефону некто, находящийся в другом городе). Такая мысль может быть у меня, когда я смотрю за окно, но она неопределенна и, если так можно сказать, ни для чего не нужна. Вряд ли она вербальна. Если она вербальна, то вряд ли именно так, как сформулирована в тексте. Например, у меня в сознании она может звучать так: "капли на ветках; ветки серые", "дом серый и небо серое" и так далее. Да и эти мысли, скорее всего, вызваны культурной привычкой, может быть, интериоризированной речью с воображаемыми собеседниками.

Зато фразу "пора работать" я вполне могу сказать себе, подразумевая императив; как и прагматическую фразу "придется взять зонт". По-видимому, можно сказать так: то, что приходит в голову в первую очередь и требует выражения - это проекты.

Однако вопрос звучит, собственно, так: как выражается сложная функция в языке? Здесь придется сформулировать довольно рискованные предположения. Прежде всего: как всегда, я не знаю, из каких переменных состоит моя сложная функция. Несмотря на то, что речь идет именно о "моем состоянии сегодня", то есть о том, что мне, казалось бы, дано непосредственно, я знаю, собственно, очень немного. Я могу примерно различить, печальное это состояние или радостное, и то далеко не всегда и не наверняка. Например, вчера я планировала пойти гулять, сегодня увидела плохую погоду и расстроилась. Мое печальное состояние вызвано не плохой погодой, а неудачей проекта. Затем я говорю себе: "надо работать" и сажусь писать статью. То, что я пишу, мне интересно. Как только создался новый интересный проект, состояние сразу стало хорошим, несмотря на плохую погоду. Вывод: интерпретация собственного состояния - вещь сложная, косвенная, неочевидная, и скорее учитывает удачи/неудачи проектов, чем реальное состояние организма. В зависимости от того, в аспектах каких проектов рассматривается состояние, оно получает различную интерпретацию. Математически это следует выразить так: мое состояние - не самостоятельная сложная функция, а под-функция,  входящая в полную самостоятельную функцию проекта. В полную функцию проекта, помимо моего состояния, входят переменные среды, от которых проект зависит. Впрочем, не следует мыслить так, что проект онтологически первичен, я же являюсь как бы его частью. Это абсурдное предположение. В основном я себя, как сказал бы Хайдеггер, интерпретирую из своих проектов, но помимо них у меня есть еще многое: отчеты, проблематизации и т.п. Однако, если речь идет о "моем состоянии", то оно отчетливее всего выявляется в проектах.

Бывают состояния, которые рассматриваются одинаково, в аспектах каких проектов их ни рассматривать. Это другая формулировка для пограничных состояний. Самое типичное пограничное состояние - ужас (в том смысле слова, в котором говорили экзистенциалисты). Я могу скрывать от себя ужас или раскрывать его для себя, но нет никакого проекта, в котором ужас перестал бы быть ужасом. Впрочем, об ужасе см. ресурсологию.

Итак: 1) мне дана темная сложная функция; 2) она вещественно проблематизирована; 3) я не знаю, каковы переменные, хотя я могу учесть их в проектах (пример: проект пойти гулять будет неудачен, а проект писать статью - удачен).

Вопрос, который я сейчас пытаюсь решить математически: каким образом частные производные этой функции получают выражение в языке? Прежде всего, собственно, надо объяснить, при чем здесь вообще частные производные! В "Что и как" это было объяснено, но полезно повторить.

Сложная функция сама по себе не познается, познаются ее переменные по отдельности (при том, что неизвестно, сколько их, каковы они и так далее). "Познать" переменную означает, во-первых, знать, что она есть (проблематизация), во-вторых, знать, как она меняется и в зависимости от чего. Выяснить изменение переменной означает взять ее производную по времени, а выяснить, от чего зависит переменная - означает взять ее производные по другим переменным. Производная по времени самая важная. Из первого гносеологического закона следует, что сама переменная всегда дана вместе со своей дельтой. То, что не меняется, не существует для меня. Само существование любой переменной нам дано как ее изменение. "Знаем о существовании" любой переменной мы тогда, когда она изменяется во времени (если она зависит от других переменных, то ее изменение, естественно, зависит от того, как меняются они).

Познать переменную не обязательно значит выяснить регулярный закон, по которому она меняется. Хорошо, когда он есть и прост: тогда не особенно нужно и понятие производной (в большинстве случаев производная будет меняться с той же регулярностью, что и функция). Например, есть закон, по которому погода меняется в течение года. Но в вышеприведенном примере с погодой погода изменилась не поэтому закону, а неожиданно. В сознание ее вывело именно ее изменение, и сознанию дана сначала производная (в данном случае производная велика: изменение было резким).

Такое содержание сознания, как идея погоды, требует уже интегрирования. Если содержание "погода изменилась сегодня резко" соответствует х' = dx/dt (=большое число), то выявление самой по себе погоды - это Х= ∫х'dt.  Формула с интегралом для обыденного и для гуманитарного сознания может показаться сложной, но на самом деле тут все просто: нам дано измерение, дано время, в течение которого оно произошло. Мы сопоставляем изменение и время, (бессознательно) перемножаем их. Так мы прорываемся к переменным или понятиям (у Лосева понятия тоже были интегралами).

Интересно заметить, что когда даны Х и t, или Х и x', отыскание соответствующего третьего члена не требует прорыва. Оно требует оценки. Это ясно, например, на примере путь = скорость * время. Другими словами, скорость = путь / время, или x'=dX/dt. Если дан путь, то мы оцениваем: даны путь и скорость = оцениваем время, даны путь и время - оцениваем скорость. Это очевидный процесс. Он требует легкого мыслительного действия. Правда, в этом примере оценить путь, если даны скорость и время, тоже легко, потому что требуется не интегрирование, а простое умножение. Если же речь о понятии и  производной, то мыслительная разница больше. Когда дано понятие, то прикинуть его изменение - это легкое действие, это оценка. Если дано изменение, то найти по нему понятие - это настоящий прорыв. Впрочем, здесь разница может зависеть от того, что изменение дано другим образом, чем понятие. Например, понятие погоды дано в виде картинки за окном, а изменение погоды - в виде изменения моего настроения. Ясно, что легче перейти от картинки к настроению, чем наоборот! Впрочем, это тема отдельного размышления.

Нужно обратить внимание, что речь не о языке. Изменение погоды мне дано непосредственно, прошедшее время - тоже, и прорыв к идее погоды, то есть перемножение изменения на время, я совершаю без слов. Это чистая работа вещественной проблематизации. Работа здесь, надо сразу заметить, немалая. "Погода изменилась" ведь само по себе сложное явление. Изменилась температура, пошел дождь, небо стало серым и т.п. Все это - свои дельты. Некоторые меняются независимо, другие - в зависимости или в комплексе (в общей зависимости от чего-то третьего). Некоторые  - за разное время. Во время вещественной проблематизации дельты нужно отделить друг от друга, выявить независимые, прорваться по каждой дельте к своему понятию. Затем возникает потребность в вербальном выражении.

Когда все уже ясно вербально, кажется, что все просто. Но если речь не о погоде, а, допустим, о ситуации в политике? О взаимоотношениях в семье? Тут даже наивному сознанию не придет в голову усомниться, что переменных много и они не известны. По-видимому, именно наблюдения за семьей и за здоровьем подвигли народную мудрость к открытию первого гносеологического закона в виде пословицы: "Что имеем не храним, потерявши - плачем". Например, так обстоит дело с заботой матери или с работой жены по дому: хотя это, на первый взгляд, не тайные, а вполне явные вещи, их не замечают, пока не утратят (специальная вербальная работа по напоминанию крайне малоэффективна, потому что вербальное выражение без предварительной вещественной проблематизации не имеет смысла, а вещественную проблематизацию слова тормозят).

Итак, произошел прорыв к идее погоды, но выражения в словах еще не было. Далее следует весьма важная ступень довербального оперирования.

Говоря "оперирование", я делаю солидную уступку деятельностному подходу. На самом деле, как я думаю, у довербальной идеи погоды (ситуации в семье, политике, здоровье...) далеко не только операциональный смысл. Другое дело, что интересуют меня в основном проекты. Но меня могут интересовать не только проекты. Кроме того, по-прежнему стоит вопрос о словесном выражении, поскольку имеется социальный запрос на обсуждение ситуации (что важно и для погоды, и политики, и здоровья). Я могу спросить себя, насколько я удовлетворена, допустим, самим своим существованием, и для этого решить дать оценку всем наличным ситуациям: и погоде, и здоровью, и политике, и т.п. Поэтому в "оперирование" входит и "оценивание", хотя это не одно и то же. Но, как бы то ни было, довербальная идея существует в моем сознании.

Существует она, как ни странно, снова как сложная функция. Я только что написала, что в процессе вещественной проблематизации происходит прорыв ко всем переменным, которые изменяются. Казалось бы, результатом должны быть простые функции (типа: идет дождь или нет?) Но, во-первых, простые переменные выявить вещественная проблематизация не в силах. Чаще всего для нее дело ограничивается такими сложными комплексами, как "погода". Это ведь даже для вербального оперирования часто вполне простое понятие - например, мы пишем в письме или решаем, пойти ли гулять, если "погода плохая", а не: "холодно & (идет дождь V сильный ветер)" и тому подобное. Ситуация в семье обычно оценивается тоньше. Редко сознание ограничивается констатацией "ситуация средняя". Обычно оно разбирает ее: "жена жалуется & теща пилит, но дети радуют" и т.п. Но и "дети радуют" - сложный комплекс, более-менее внимательные родители его тоже, конечно, разбивают: "оценки хорошие, здоровье приличное, друзья ничего," - опять же с возможностью дальнейшей разбивки: "друзья сами по себе положительные, но мой сын дает собой командовать..." - и так далее.

Важно отметить: сложная функция "ситуация в семье" существует в сознании часто в комплексном виде, и разбивается на переменные по мере необходимости. Сложное первичнее простого (не исключено, что с этим согласился бы Аристотель). Причем на переменные она может разбиваться по-разному. В один день человек может описывать свою ситуацию трагически: "Свекровь меня сведет в могилу!" - а в другой день радужно: "Дочку наградили в школе!" Это и для него две разные ситуации, хотя речь об одной семье.

Более того, переменные выявляются постепенно. Например, мать может спросить ребенка, все ли в порядке, и удовлетвориться ответом, что все в порядке. А может ставить развернутые вопросы по всем предметам, и, отдельно, по всем взаимоотношениям с учителями, друзьями и т.п. Тут выявится масса тонкостей. Правда, в этом примере понятно, почему отдельные части выявлялись постепенно: потому что матери исходно не была известна ситуация ребенка. Но можно взять для примера известную ситуацию. Например, убрана ли комната? Сначала ответ дается в общем виде: не совсем. Потом выясняются частности: есть лишние предметы на столе, на полу и т.п. Или, например, все ли хорошо на работе? С одной стороны, все хорошо, с другой стороны, на работе тоже беспорядок в кабинете...

Обратить внимание на какую-то переменную, учесть ее, как всегда, фактически означает ее проблематизировать, оценить дельту. (Обычно работает дельта желаемое/действительное, но не обязательно). Поэтому это то же дифференцирование в частных производных.

Еще одна причина, почему в довербальном сознании функция сложна: сознание специфически работает на конституирование смыслов. Это означает, что в саму по себе сложную функцию, типа "погоды" или "семьи" вплетаются еще личные смыслы: воспоминания, ценности, ассоциации, надежды, воспоминания о надеждах, отложенные проекты и так далее. Все это переменные. Все они могут быть подвергнуты проблематизации (личные смыслы, вероятно, подвергаются не вещественной, а вербальной проблематизации: их ставят под сомнение другие).

Итак, сложная функция существует в сознании, в т.ч. довербально. С ней происходит оперирование, вызывающее следующую вещественную проблематизацию. Но прежде чем перейти к этому, следует рассмотреть более легкий случай вербальной проблематизации. Она реализуется в интерсубъективной области. Вопросы ставит ситуация понимания.

Есть один вид проблематизации, не вещественной, но и не вербальной. На довербальном уровне реализуется один вид понимания, не требующий слов: понимание самого себя. Сегодня я могу считать важными одни переменные сложной функции и брать от них производные, а завтра - другие. Если речь о такой сложной функции, как сама жизнь, к разным переменным и разным производным иногда сводится всякое различное понимание. Но и относительно менее сложных функций возможна различная интерпретация, в том числе у одного человека в разное время. Тогда встает вопрос о понимании себя. Если имеется непрерывная память, то, надо надеяться, мне сегодняшней станет известно, что речь об одной и той же функции. Тогда разницу понимания я объясню сложностью функции и производными разных переменных. Если память не непрерывна, разницу я могу, к сожалению, объяснять ошибками дифференцирования или действиями принципиально разных ценностей. Тогда человек начинает отрицать самого себя, как иногда бывает, например, при неадекватно усиленной ситуации покаяния.

Продолжение временно находится в "Философии возраста"