И. улыбнулся.

- Ну, проблема начала мысли, которую вы так верно сейчас поставили, я полагаю, одна из основных (хотя и очень незаметных) тем любого философствования, - сказал он. - Она редко попадает в центр внимания, ибо в философии исторически было в моде весьма метафизическое понятие начала: с чего начать философствовать Декарту, когда он уже является сложившимся философом и даже, в сущности, уже знает, куда хочет прийти? К своему началу философы-рационалисты всегда двигались от конца, задним ходом, поэтому приходили не совсем туда, куда нужно. Они клялись, что будут слепы, но все-таки слишком хорошо продолжали видеть. А при последующем прямом движении утрачивали даже первоначальное намерение слепоты. Но с чего подлинно начинать? С пустоты и ужаса, но как в чистой пустоте и ужасе найти самую первую мысль? У меня есть опыт ужаса чистилища. В ужасе самая первая мысль не "ego cogito", а "помогите!" А вторая мысль связана с тем, что является кто-то и помогает. И нет никакого возможного движения от полной пустоты к собственной мысли. Только через кого-то и через всю приходящую с ним наличность.

- Что пустота равна ужасу, вообще-то для корректности следует доказать, - заметил Г. - Хотя лично я вам верю. У меня нет опыта чистилища, но опыт пустоты есть.

- Что пустота равна ужасу, знает каждый, кто ее переживал, - усмехнулся И. - Я бы смог, наверное, и доказать. Не в смысле провести логичную последовательность мыслей, а в смысле развернуть картину, погрузить в нее Декарта и показать ему, как это происходит. К чему привело бы его сомнение, если бы он действительно сомневался, а не прикидывался, что сомневается. Но вам я этого делать не буду, зачем? И так ясно, что вы знаете.

- При жизни я вообще не верил ни в какое начало философствования, - довольно печально сказал Г. - Я строил пессимистическую картину инобытия истины в речи и мышлении. Мне представлялось это так, что когда философ начинает философствовать, ему бывает предзадан - и даже более того, навязан - целый сложившийся дискурс, большая страна актуальных и потенциальных мыслей; актуальных в том смысле, что их уже кто-то подумал, а потенциальных - в том смысле, что в актуальных мыслях есть некоторые узлы напряжения, нестыковки и так далее, и эти узлы имеют свою собственную энергетику. Они зовут, и новичок, как правило, откликается на их зов, кидается их развязывать, завязывает новые, и страна растет и растет вдаль, пока не уйдет совсем далеко от реального начала, где, собственно, все в нее входили - от чистого вопрошания. И все эти узлы, из которых состоят огромные философские страны, вяжутся словами, и единственное реальное действие этих слов - уводить от подлинного смысла. Самые сильные философы продолжают держаться реальности, но уже и им она дана не иначе как через слова, которые сбивают их с толку. Я не верил в возможность словами выразить истину. Теоретически я радикально противопоставлял философию и истину. Получалось, что философия враг истины, и философию ради истины нужно отбросить. Но я пытался и не мог. Она страшно привлекает! В конце концов, это призвание человека - выразить истину словами.

И. кивнул.

- Именно так я всегда думал, - медленно произнес он. - О том, как владеть словами и противостоять соблазну дискурса. Ведь не в одиночестве же созерцать истину! О ней еще надо рассказать. Да и истина не вещь, ее нельзя созерцать как вещь. Она - живой ответ на живой вопрос. Есть мертвые вопросы, но мертвый ответ на мертвый вопрос нельзя назвать истиной, даже если это правильный ответ. Живые же вопросы рождаются из боли. Это два измерения, которые не сводятся друг к другу: истина как идея и вопрошание как боль. В истине как идее нет времени. В вопрошании как боли есть время. Вопрошание и боль - это сама жизнь. Вот сейчас: как мне вернуть моего друга? И у него то же: как ему вернуть того, его друга? И у того, в свою очередь: как ему спастись? Спастись самому и спасти остальных, вот предельный вопрос, который всегда продолжает оставаться живым. И какой дискурс на него ответит? На него отвечают тратой ресурсов собственного бытия, но только предварительно надо найти верный способ их потратить.

Г. произнес восхищенно:

- Я бы не смог выразить лучше. Но думал именно так.

Когда-то он меньше всего ожидал именно от И. услышать нечто, столь ему близкое. И., внимательно смотря на него, ответил:

- Я ведь говорю с вами, насколько могу, на вашем языке. Отсюда, вероятно, ощущение согласия. Возможно, когда-то я был с вами не согласен. Отчасти, вероятно, вследствие подверженности темным силам. Но и еще, возможно, вследствие того взыскания смысла, которое вы во мне - лестно для меня - отметили. Ибо совершенно очевидно, что узлы следует развязывать. Но веревки-то остаются. Если продолжать вашу метафору - которая мне очень нравится - то в том месте, где совершается вход в философию чистым вопрошанием о смысле, вместе с вопросами предполагаются ответы из узлов. Эти узлы связаны словами. Не двигаясь никуда из точки входа, стоя в ней и только в ней, нельзя ли развязать узлы? Созвать к самому началу тех, кто уже далеко? И что-то новое сделать с тем материалом, из которого узлы были связаны? С веревками?

- Чем? - тихо спросил Г. - Чем развязывать слова? Другими словами? Мы сами - эти узлы и эти веревки.

- Взглядом, - еще тише ответил И. - Смотреть на них, на эти узлы, обводить все веревки взглядом и видеть, как они связаны. Они развяжутся под силой внимательного взгляда. Мы - не веревки. Мы завязаны, да. Но сами мы - пустота.

Г., помолчав, совсем тихо уточнил:

- То есть, другими словами, сами мы - тот ужас, в котором нет возможности первого слова.

И. только кивнул.

Они долго молчали, каждый в себе перерабатывая сформулированную философскую программу. В этот момент двое философов были предельно близки друг другу. Настолько, что почти составляли единое пространство мысли.

Наконец Г. спросил:

- Но как в пустоте рождается взгляд? Что нужно, чтобы смотреть из пустоты наружу?

И. ответил:

- Моя пустота почти всегда сама и есть этот взгляд.

- Моя нет, - печально ответил Г. - Я смотрю, когда у меня есть внешний источник сил. В пустоте я ощущаю тоску и отсутствие смысла. В пустоте, если можно так сказать, я смотрю внутрь себя. И ничего не вижу. Чтобы из пустоты смотреть вовне, нужно, чтобы в этой пустоте откуда-то взялись силы. А они могут поступить только извне.

Подумал, И. спросил:

- А как только силы, как вы выразились, поступили, вы не начинаете слишком быстро и непосредственно тратить их, например, на связывание незаметных, ближайших узелков?

- Весьма вероятно, да, - вздохнул Г. - Но без сил я просто ни на что не могу смотреть. Я понимаю вашу мысль. Сами вы имеете, вероятно, вместе с пустотой еще какой-то источник равновесия. Не слишком много сил, чтобы не тратить их на ненужные действия. Не слишком мало, чтобы была возможность смотреть. Какой-то покой нужен для этого, отсутствующий у меня. Или, может быть, ваши силы правильнее, чем мои. Впрочем, тогда непонятно, почему силы разные; тогда это были бы не чистые силы, а еще и какие-то свойственные им самим способы их тратить...

- Ну, не переоценивайте меня, - возразил И. - Еще не так давно все эти правильные силы у меня были сплошь поделены между демонами. Моя жизнь в том мире была еще более беспорядочна, чем ваша. Я больше обманывал, чем вы, больше преступлений совершил, больше предал. Я много раз возвращался к истоку философствования, как мне казалось, но почти никогда не возвращался к истоку морального чувства. Только Р. способен был слегка затронуть во мне эту струну. Я практически никогда ни в чем не каялся. Хотя с одной стороны я знаю - и Бог видит - что моя философия была видом покаяния, но в то же время можно сказать и так, как когда-то сказал Р.: что я распутной жизнью покупал себе силы для подлинного философствования. В этой схеме подразумевается, что силы для подлинного философствования и для моральной жизни одни и те же, они ограничены и возможности их тратить альтернативны. Это, конечно, слишком упрощенная схема, да и Р. так не говорил. Но, однако, какая-то доля истины есть и в этом.

- Не стоит, наверное, сейчас вспоминать о прошлой жизни, ведь покаяние позади, - предположил Г.

И. в ответ усмехнулся:

- Да ведь я нынче обрел цельность, я просто не могу теперь ни о чем забыть. Но, впрочем, вы правы, вернемся к вопросу, откуда в пустоте силы для взгляда. Я ведь и сам до этого настаивал на том, что никакого взгляда в предельной пустоте быть не может, а только ужас и обращение за помощью. Конечно, та пустота, которую мы собой представляем в обычной жизни, которую мы можем противопоставить узлам слов, далеко не предельная. Предельная пустота - это отчаяние, в то время как философская пустота - призвание. Оно заключается в том, чтобы стоять в начале, не уходить, по возможности, никуда от центра вопрошания, не двигаться по узлам чужих мыслей. Распутать узлы - не призвание, а скорее необходимость. Призвание заключается в том, чтобы помыслить немыслимое. А единственное, что ты можешь сделать - это развязывать чужие узлы. На вопрос, что делать с веревками, когда они развязаны, я не могу ответить.

Г. кивнул:

- Конечно. Ведь на языке этой метафоры эти веревки - что-то вроде чистого голоса без слов, чистой мысли без содержания, чистого действия без конкретного дела, чистого существования без сущности и так далее.

И. возразил:

- Но, однако, вопрос все-таки стоит. Что делать со своим существованием? Ведь что-то надо делать. Что говорить голосом без слов? Ведь что-то надо сказать. Человек не один. Он мыслит вместе с другими, и другие ждут от него слов, а не просто его существования и его чистого голоса.

- Конечно, вопрос стоит, - печально сказал Г. - Но на него в обозримом будущем не предвидится ответа. На него ведь нельзя ответить без того, чтобы сначала не понять цель. Для чего нужно это чистое действие, мысль, существование? Если для спасения, как вы и сами сказали, то надо спасаться, спасать других...

- Да, но как? Или на вопрос "как" только спрашивать о том, что было известно об этом другим? Даже если эти другие - религиозные авторитеты? - И. пожал плечами. - Говорят, есть безошибочный способ: спросить у ангела. Мне говорил  об этом Р. Я видел, как он молится своему ангелу. Ангел является внутренне, поэтому я не видел, что тогда происходило. Но я так внимательно смотрел, что мне казалось, я вижу, как ему является его ангел. И его ангела я воображал таким же, как сам Р. - каким-то прозрачным. Но увидеть своего собственного ангела? Об этом я даже не помышлял. Спросить что-то у ангела! Для этого я сам должен думать еще очень долгое время!

Г. усмехнулся:

- Вот и я тоже не понимал возможности гармонии между верой и разумом. Мне все казалось, что слишком быстрое явление ангела помешает мне думать.

И. с интересом спросил:

- А сейчас поняли, какова эта гармония?

- А сейчас у меня не осталось ни веры, ни разума, - с грустью ответил Г. - Потому что и вера, и разум в жизни были у меня скорее позаимствованные, чем свои собственные.

И., помолчав, тихо предположил:

- Может быть, между заемными верой и разумом гармония невозможна, но между своими собственными возможна? Ведь собственные вера и разум рождаются из одного источника.

- Но они релятивизированы, поставлены под вопрос.

- Но этот источник - Бог.

 

После этого Г. и И. еще долго молчали. Они опять пришли к чему-то неразрешимому. Бога нельзя поставить под вопрос. Собственное мышление - можно. Собственное мышление представляет собой собственное достояние, даже если его источник, в конечном счете, сам Бог. Трудно разобраться в этой проблеме при помощи слов, а между двумя людьми нет другого способа общения.