Елена Косилова

АЛКИВИАДЫ СЕЙЧАС

 

Вообще-то сейчас, конечно, не время Алкивиадов.  Современные Алкивиады - не такие, как у Платона. Но сама по себе проблема Сократа и Алкивиада вечна. Размышляя о ней, можно прийти к самым далеко идущим выводам о природе человека. Можно увидеть ее даже в некоторых текстах Фрейда. Размышлять о ней в полном объеме я сейчас, конечно, не буду. Я только расскажу о том, как проблема Алкивиадов вставала передо мной до сих пор.

Одна из аналогий Сократа и Алкивиада: преподаватель и студент.

 

1. Группа Х1.

В этой группе я вела семинары по курсу "философская антропология". Лектор был Ф.И. Гиренок. Гиренок - гений, и вести за ним семинары нелегко. Он, конечно, всегда прав. Однако не все студенты воспринимают гениальность. Гениальность - вообще непростое явление. Не всегда ясно, как она совмещается с преподаванием. Точнее сказать, обычно ясно, что никак не совмещается. С другой стороны, преподавание - это некоторым образом модус человеческого общения. Какой вывод нужно сделать о гениальности? Что если она несовместима с  общением? Гений должен быть одинок? Он должен не иметь учеников? (Кант, насколько мне известно, считал так). Это не исключено.

Как бы то ни было, Гиренок - и гений, и преподает. Гений говорит на лекциях гениально (это хорошо), но иногда не снисходит до объяснений (это проблема). Семинаристы, получается, должны объяснить все то, что он не объяснил. Как это сделать? Он сказал много своих собственных личных слов: надо перевести эти слова на обычный язык (общий для семинариста и студентов). Он затронул множество глубоких философских проблем: тоже надо перевести эти проблемы на тот язык, на котором они знакомы студентам. Например: что значит "проблемы знакомы на одном языке и не знаком на другом"? Это значит, в частности, что в основе всего, всяческих рассуждений - одни проблемы, но они имеют разный вид. Студенты знают эти проблемы на одном языке (на котором их учили), но не знают их вообще. Все это - само по себе непонятно. Например: есть ли язык, на котором то же самое - не проблема? Или: каково вообще соотношение языка и проблемы? Лакан, насколько я понимаю, считал, что вообще вся проблема всего - в языке, а Витгенштейн, насколько мне известно, даже когда-то верил, что ее можно решить, если сделать язык корректным.

Разумеется, всего, что надо, мы не проходили. Надо больше времени, но времени всегда мало.  Гиренок читал на лекциях, что он думает. Это касалось всего, что он думает вообще: и в философском смысле, и в человеческом, и в частно-ситуационном. Мы читали всякие тексты. Хорошо было бы, конечно, и что-нибудь подумать, но, как правило, не до этого. На семинарах уже собрать списочный состав, особенно к началу пары - и то проблема, уж не говоря о том, чтобы заставить их прочитать канонические тексты. Допустим, Шелера. Студенты надеются в основном на то, что сложится как-нибудь так, что им удастся проскочить, не затрачивая сил. Это естественно для детей; для взрослых людей это инфантилизм; у студентов же, на мой взгляд, стадия промежуточная. Преподавателю почти всегда приходится  занимать репрессивную позицию. Мне это когда-то казалось неправильным, а потом стало нравиться. Не буду распространяться здесь, чем именно

 

Это было о Сократах. Теперь об Алкивиадах.

Для преподавателя студенты делятся не на хороших и плохих, а гораздо детальнее. На одном полюсе помещаются талантливые. Есть способные к речи: они могут говорить сколько угодно и о чем угодно, не читая первоисточников. Есть необычные: они говорят неожиданным образом, иногда с элементами гениальных прозрений. Есть умные: они понимают существо дела. Есть небезразличные: они принимают участие в обсуждении. Есть трудные: они думают наоборот (иногда сами не понимают, что делают это специально). На другом полюсе размещаются старательные. Среди них тоже нет однородности. Некоторые ходят на все занятия; к ним же относятся те, которые не опаздывают. У некоторых есть конспекты всех текстов. Некоторые знают требования преподавателя. Некоторые не нарушают дисциплину. Например, есть такие, которые молчат и слушают, что говорится вокруг. На третьем полюсе помещается отстой. Он, в свою очередь, делится на отсутствующий отстой и присутствующий отстой. Последний самый ужасный, но, к счастью, его обычно бывает не много (я это пишу на философском факультете МГУ). Поскольку он присутствует, его периодически приходится спрашивать, хотя перед каждым таким вопросом преподаватель чувствует тошноту и задержку дыхания. Что касается отсутствующего отстоя, то некоторой своей частью он смыкается с талантливым полюсом. Талантливые студенты переходят в отстой по нескольким причинам. Иногда они не могут заставить себя проснуться к третьей-четвертой паре, а иногда настолько гениальны, что вообще не могут учиться. Последний случай тяжел. Иногда даже хочется посоветовать лечить его таблетками.

Отношение преподавателя к студентам зависит не только от них, но и от него. Есть преподаватели, которые любят первый полюс, есть те, которые предпочитают второй. Бывают ли такие, которые предпочитают отстой, мне не известно, но я думаю, что это возможно, особенно поскольку отстой не однороден. Преподаватель может предпочитать не слишком талантливых студентов в силу своего интеллектуального уровня или потому что ему нравится применять к сложным случаям педагогическое мастерство. Что касается предпочтения первого полюса, то оно, насколько я понимаю, присуще тем преподавателям, которые ограничиваются интеллектуальной передачей и избегают человеческих контактов со студентами.

 

Валентина на занятия приходила не часто. Зовут ее на самом деле не Валентина, я назвала ее Валентиной только для того, чтобы скрыть, о ком на самом деле идет речь. Приходила она, по правде говоря, так редко, что я без затруднений изменила ей имя. Ее настоящее имя мне пришлось произнести всего один или два раза. Если я правильно понимаю, по складу она относилась, с одной стороны, к тем гениям, которые понимают существо дела, с другой стороны, к тому отстою, который не может встать с утра.

Вообще говоря, насколько студент понимает существо дела, преподаватель, конечно, оценить не может. Невозможность эта принципиальная. Можно оценивать только то, что студент произносит вслух, а это, в свою очередь, подлежит у преподавателя интерпретации. Если студент нравится, кажется, что он понимает, даже если ему просто удается вовремя сказать что-нибудь уместное (или похожее на уместное). Если студент не нравится, то может казаться, что он не понимает, даже если он в состоянии написать по соответствующей теме труд. Более того, проблема понимания и в философском смысле не окончательно ясна. Написать труд ведь вообще может кто угодно о чем угодно. Соотношение текста с пониманием скорее обратно пропорциональное: чем хуже ты что-то понимаешь, тем легче об этом писать. Очень часто то же самое касается речи. Слова - скорее инструмент, чем результат. Поэтому единственный случай, который преподаватель может оценить вполне адекватно - это когда студент совсем не ходит на занятия.

Чем меня потрясла Валентина, когда появилась на семинаре в первый раз (произошло это, конечно, примерно через полтора месяца после начала занятий) - это тем, что смогла сформулировать одну идею Аристотеля. Аристотеля мы в курсе у Гиренка не проходили, скорее совсем наоборот, Федор Иванович конгениально Аристотелю прозревает собственные истины. Я просто предложила перевод одной мысли Гиренка на такой язык, который, мне казалось, должен быть более знаком студентам. Но Аристотеля никто из них обычно не воспроизводит. С классикой у них больше проблем, чем с современностью. Мне за Аристотеля обидно, я его очень люблю. Поэтому, конечно, когда появляется студент, который знает Аристотеля, это потрясает и запоминается.

Вот в чем основа любви преподавателя к студенту: в общей любви к одним мыслям.

Потом я ждала, когда Валентина опять появится, и это произошло еще примерно два раза. Оба раза она отвечала - обычным образом, не лучше всех. Но для меня она уже была единственная. Каждый раз, когда я ее видела, я заставляла себя на нее не смотреть. Нехорошо, когда преподаватель смотрит на одного студента. Лучше, когда он смотрит на всех по очереди. Но на всякий случай еще лучше вообще не смотреть на того, кто тебе очень нравится.

Иногда я позволяла себе помечтать, что я ей тоже нравлюсь. Что мне удается иногда сказать то, о чем она позже думает. Но трезво говоря, это, разумеется, совсем не так. Если бы я ей нравилась, она побывала бы у меня больше, чем три раза.

Семестр закончился. Я ее больше не увижу. Придется встать лицом к лицу с тем, что в новой группе будут новые лица, и кто-нибудь из них тоже, может быть, вспомнит что-то из Аристотеля.

 

2. Группа Х2.

Там была чуть другая ситуация. Я читала спецкурс, в содержании которого меня никто не контролировал. За спецкурс преподаватель несет большую ответственность, чем за семинары. Не знаю, что мне больше нравится. Я сейчас сравниваю, и мне кажется, что это зависит не от содержания курса, а от группы. Но если бы какое-то одно из содержаний было намного лучше другого, стало бы ясно, что зависит и от него. В общем, мне все нравилось. По сравнению с семинаром у спецкурса есть специфика локальности. Студенты чувствуют, что находятся лицом к лицу не с вечностью и не с одним из лиц Истины, как это бывает в случае общего курса, а с ограниченным отрезком времени и  частным мнением одного философа. Это их ощущение, мне кажется, мало связано с тем, как именно обстоит дело с истиной на самом деле. Общий курс может быть очень глупым, а спецкурс - очень умным. Так бывало, например, в советское время. Однако они воздействуют не только своим действительным содержанием, но и своим жанром. Жанру, как ритуалу, нельзя совсем не подчиняться. Он может вызывать намеренное отвержение (как и было в советское время), но даже в этой ситуации он действует. Общий курс - это то, что надо знать, а спецкурс - это то, что может быть интересно или не интересно.

Поскольку преподаватели, интуитивно или сознательно, это понимают, обычно они стараются читать такие спецкурсы, которые интересны. Проблема заключается в том, что преподаватель не обязательно хорошо знает то, что интересно студентам. Я решила эту проблему, избрав психоанализ. Поскольку Фрейда и то, что он открыл, нельзя сейчас обойти вниманием, студенты слушали.

Отчасти их внимание было уменьшено тем, что по расписанию мой спецкурс был в девять часов утра в субботу. Такая особенность расписания полностью блокировала присутствие представителей того отстоя, который не может рано просыпаться. Тем более отсутствовали те, которые принадлежат к богеме. У них самая главная жизнь начинается в пятницу ночью, и в субботу утром им не до учебы. Еще труднее пришлось бы им, если бы надо было учиться утром в воскресенье. Поэтому одна из интересных мне студенток почти никогда не являлась. Я знала ее с прошлого года, когда читала в той же группе спецкурс по экзистенциализму. Не то чтобы я ее очень любила, скорее думала о ней с уважением. Она тогда обратила на себя внимание тем, что сумела прочитать Гуссерля. Когда я летом ждала, что буду читать психоанализ в этой группе, я мысленно построила едва ли не весь курс в расчете на нее (даже писала об этом в дневнике). Я спланировала его так, что он кончался Лаканом и Делезом, чтобы было близко ее тематике, чего я по собственной воле ни за что не стала бы делать! (Правда, потом оказалось, что мне самой оказалось полезно прочитать и того, и другого. Но это совсем иное дело. Да в общем смысле вообще полезно читать все).

Итак, как только утра суббот начались, я поняла, что ее мне не увидеть. Я постепенно сориентировалась. На ходу я перекроила курс так, чтобы он был без Делеза. Конечно, Лакан остался. Он всех  нас - и меня, и студентов - сильно помучил. Надеюсь, что им это было полезно так же, как, в конечно счете, и мне, но не уверена. Пришлось смотреть по утрам в субботу на другие лица. И очень явно выраженных Алкивиадов у меня там не было.

... Есть много решений вопроса о любви философов, то есть (1) любви как сексуальном явлении и (2) философской любви, которая заключается в притяжении друг к другу тех философов, которые любят одно и то же. Все эти решения встают перед вопросом, который трудно решить: любовь - явление природное (первая посылка); философия - явление духовное (вторая посылка); (природа и дух - не одно и то же; третья посылка, она заключена в культуре); почему один философ неслучайно любит другого философа (эмпирический факт)? (Далее вопрошания:) Может быть, любовь не природна? Может быть, философия не духовна? Может быть, природа и дух - это одно и то же?  По тому, какое решение они избирали, философские школы разделялись на (1) идеализм; (2) материализм; (3) пантеизм.

Вот что думал Платон: мужчина более возвышен потому, что он мужчина. Философ особо возвышен и любит возвышенных. Поэтому философ любит мужчин (мальчиков).

В отличие от него Кант, кажется, рекомендовал мужчинам проводить наблюдения за женщинами.

Рассел, будучи воинствующим материалистом, не поддерживал идею воздержания, поэтому, насколько я знаю, у него было много подруг. Не знаю, насколько они были близки ему в философском смысле.

Что касается теоретиков Франкфуртской школы, то они, насколько мне известно, рекомендовали сексуальную революцию.

 

Да, но вот почему, интересно, особо неравнодушными оставляют студенты одного с преподавателем пола? Платон, конечно, мог это объяснять возвышенностью мужчин, а мне чем объяснить? Не возвышенностью же женщин; все-таки это, как бы сказать помягче, очень глупый ход мысли; такие вещи интерпретируются не из объекта, а из субъекта.

Какой-то неуспокоенностью, быть может?

 

3. Виртуальные Алкивиады

Как  прекрасны студенты философского факультета по сравнению с региональными порождениями эпохи постмодерна! Еще более важная характеристика эпохи, в данном случае - виртуальная коммуникация.

Идеологический пафос постмодерна кратко сформулировать, конечно, сложно, но примерно я бы его оценила так: не следует стремиться к познанию истины. Причин называется несколько: во-первых, истина недостижима, во-вторых, достижения неверифицируемы, в-третьих, само понятие истины внутренне агрессивно и репрессивно, в-четвертых, стремление к истине - это лицемерие, на самом деле все стремятся только к деньгам (или власти), и так далее. Обвинения, которые бросает постмодерн позитивно настроенным мыслителям - прежде всего это касается обвинения в лицемерии - с таким же успехом можно бросить обратно ему. Большинство тех, кто прикрывается идеологией постмодерна, лицемерны. Они делают вид, что истина и недостижима, непроверяема и неприсваема, потому что им не хочется к ней стремиться. Гораздо соблазнительнее эротическое функционирование, но оно в философском смысле бесполезно.

На философском факультете, по моим наблюдениям, сейчас идеология постмодерна не распространена. Люди работают честно. Это касается и преподавателей, и студентов. Честная мысль, конечно, тоже может быть по содержанию постмодернистской (например, можно работать над анализом идей Делеза), и отличается от нечестной она тем, что требует усилий и ведет к результатам. Результаты эти внутренни у мыслителя. Надо специально подчеркнуть: они не имеют отношения к его эротическим намерениям.

Что происходит в других местах, мне судить трудно. Периодически я получаю письма с предложениями меня интеллектуально соблазнить. Вступая в переписку с соблазнителями, я прихожу к выводу, что по периферии ситуация близится к тому, чтобы принять запущенные формы.

Для соблазна эти Казановы регионального постмодерна пользуются, как правило, каким-либо средством из арсенала современной неклассической философии. Средства, которыми пользуются, они трактуют в иррационалистическим (вплоть до шарлатанского) ключе. Иногда это философия Бодрийяра, иногда - неклассическая логика^[1].

Еще охотнее эти люди пользуются средствами из арсенала Интернета. Редко кто из них пишет под собственным именем и без легенд о себе. Впрочем, такое бывает. Чего не  бывает почти никогда - это качественного русского языка. Если мыслитель не нашел возможности испортить его безграмотностью (иногда попадаются грамотные), он портит его сетевыми знаками препинания:  :),  :))),  ;),  :о),  и тому подобное.

Стоит специально обратить внимание, что в своем большинстве региональные мыслители независимы или считают себя независимыми от местных образовательных и научных структур. Это касается в том числе и Санкт-Петербурга.^[2] Оттуда у меня был юный романтический корреспондент. Он был, казалось, не глуп. Как и я, он интересовался философией психоанализа. Сколько же он, бедный, пожертвовал сил на то, чтобы донести до меня мысль, которая казалась ему очевидной: академическая философия препятствует творчеству! Он убеждал в этом даже мою подругу, которая и не думала с ним спорить.

Меня он не убедил. Я не думаю, что моя философия несовместима с любой другой. Он был не прав. Я была с ним не согласна, не потому, что я не разделяю его мысль, а потому, что я не разделяю его ценности, и, кроме того, у меня перед глазами другая ситуация. Каковы выводы? То ли в Питере не все так хорошо, как в Москве, то ли лично у данного корреспондента что-то не сложилось с академическими структурами.

В Алкивиады все мои корреспонденты, конечно, намереваются поместить меня. Они с большим или меньшим искусством применяют ко мне майевтический метод, чтобы извлечь из меня те мысли, соответствующие их собственным, которые у меня как бы должны быть, только вроде бы я про это не знаю. Они считают себя умнее меня, обычно на том основании, что я работаю серьезно, а они - по моему ощущению - в основном халтурят.

Глупо ли работать серьезно? Или, другими словами, умно ли работать плохо? Это зависит от того, какова цель работы. Если речь о рабском труде, то, может быть, умно. Если речь о работе для себя, то нет. Но даже работая для себя - они философствуют в письмах; для кого они, спрашивается, это делают, не подневольно же! - эти люди халтурят. Они передергивают и чужие, и собственные мысли; приписывают собеседнику то, чего он не говорил; ссылаются на несуществующее и так далее. Насколько я понимаю, их подвигает на халтуру постмодерн. Он зачастую как бы ее санкционирует. Кроме того, они, конечно, стараются произвести впечатление. В этот момент они сами превращаются в Алкивиадов. Видимо, дешевая халтура им самим кажется убедительнее серьезной работы. Это выдает их большие проблемы с правильным выбором референтной группы.

Для чего нужно мыслить и для чего нужно мыслить правильно? Это важнейший вопрос для всей философии.

По всей видимости, в ситуации Сократов / Алкивиадов - ни для чего. Это мое заявление может показаться парадоксальным. Ну конечно, понятно, что Казанова или Дон Жуан - не философы, но Сократ и Алкивиад - это, казалось бы, пример истинно философской пары! Тем не менее, при всем уважении к Платону, я убеждена, что эрос и соблазн не помогают, а мешают мыслить. Иногда, конечно, приходится прибегать к майевтическому методу. Более того, сама я на семинарах им часто пользуюсь. Но он применим к ситуации обучения, к моменту рождения философской мысли у детей. Между двумя зрелыми философами соблазну не место. (Может возникнуть вопрос: а место ли между двумя философами общению? Это вопрос. Но есть много причин, почему философы общаются). Соблазн несет с собой побочные цели. Мышлению как таковому вообще-то больше всего идет на пользу одиночество и самостоятельность.

Так для чего мыслят те, кто делает это самостоятельно?

Чтобы это как-то обосновать, я не нахожу ничего убедительнее, чем обратиться к Аристотелю. Все люди от природы стремятся к знанию. Некоторые из них совсем никак не действуют согласно этому стремлению. Некоторые что-то делают, но довольствуются догматическими знаниями. Некоторые в знании не догматики, но довольствуются догматической идеологией. Таковы почти все мои виртуальные Алкивиады. И только изредка - и только в благоприятных условиях - некоторые, бывает, мыслят действительно независимо, как от догм, так и от идеологии.

И такие, конечно, всегда будут работать в своей мысли серьезно: халтурить ведь не в их интересах, если они мыслят для себя. Но они не бывают, по всей видимости, ни Сократами, ни Алкивиадами, по крайней мере, намеренно.

 

PS

О Боже, скорее бы семестр начинался; увидеть лица наших студентов, услышать, как они говорят; какие же они (особенно когда готовы к семинару) серьезные, умные, честные, не извращенные постмодерном, по сравнению с виртуальными Алкивиадами!