Очень быстро ремонт квартиры на Ломоносовском проспекте был завершен. Сергею раньше приходилось сталкиваться с ситуацией ремонта квартиры, и ему она казалась едва ли не бесконечной. Симеон, видимо, выложил дополнительные деньги за срочность.

- Будем праздновать и новоселье, и твое поступление в аспирантуру, - сказал Миндаль. - Я надеюсь, ты не откажешься пожить с нами? Комнат много, я не считал, сколько именно.

Сергей, который жил с родителями, конечно, давно горячо мечтал о собственном жилье, но на это надеяться не приходилось. Биолог на биофаке получает не те деньги, на которые можно купить (и даже снять) квартиру (и даже комнату) в Москве. Он ответил:

- Я попробую, если будет не слишком много народа и Симеон будет не слишком деспотичен.

Миндаль усмехнулся:

- Ну, настоятелем нашего философского монастыря будет, вне сомнения, он. Но будет ли он деспотичен? Со мной-то, конечно, будет, но с остальными вряд ли, ему будет мешать ощущение собственной греховности, я думаю...

- А кто будет еще?

- Для начала мы втроем, но ведь несомненно кто-нибудь появится.

- Философы?

Тот кивнул.

- Я надеюсь, что это получится. Мы с Игорем мечтаем... Мы хотим еще, чтобы они были православные, но это не обязательно, лишь бы не мешали нам. Мы-то будем православными; чем больше грешишь, тем это делается очевиднее.

- Это ты о чем? - уточнил Сергей (не имея намерения узнать о грехах Миндаля, поскольку подумал в тот момент о собственных).

Миндаль усмехнулся.

- Представь себе, мы с Игорем до сих пор не любовники, - сказал он (с обычным своим спокойствием). - Но я практически уверен, что на новой квартире это произойдет. И быстро, если я хоть что-то понимаю в Игоре, а я в нем понимаю...

Сергей сказал с искренним удивлением:

- Я-то думал, вы давно...

Миндаль покачал головой и более не комментировал.

Квартиру Сергей увидел за два дня до новоселья, когда пришел помогать расставлять мебель. Кое-что Симеон перевез со старой квартиры, в том числе около десятка кресел. Но большую часть, видимо, купил заново. Планировка Сергея потрясла, хотя он, конечно, понимал, что квартира, составленная из двух, должна иметь много комнат. Однако он только зайдя в нее не меньше пяти раз смог составить представление, сколько их именно (восемь) и как они расположены. Одна была большая, как и рассказывал Миндаль. Остальные в среднем три на четыре метра - много для кельи, но мало для комнаты. Впрочем, пожалуй, для жилья в философском монастыре - как раз. Должно быть, Симеон рассчитывал это вполне намеренно.

Симеон выглядел усталым.

- Отдохнешь, - сказал Сергей, - передумаешь. Миндаль этого хочет, а раз он хочет, он тебя убедит.

- Да я сам хотел когда-то, это же была моя идея. А теперь думаю: зачем? Мы с ним вдвоем да ты. Зачем нам еще кто-то? Или философия по существу коллективна? Это он так говорит. Говорит, что нет ничего прекраснее, чем когда несколько человек беседуют об основах мироздания и при этом по очереди говорят и слушают друг друга...

В соответствии с таким умонастроением у Симеона, новоселье было малолюдным. Помимо них троих, был менеджер Симеона Антон с другом Алешей, артист Борис Панкратьев с другом Сережей, Миндаль привел какого-то нового приятеля Диму с философского факультета, а также, к сожалению Сергея, Княжна. Он увидел ее впервые за много лет и с трудом узнал. Она стала куда тише, чем была, и гораздо приветливее улыбалась. Более того, оказавшись в компании едва ли не одних голубых (скорее всего, не исключением был даже философ Дима), она вела себя как ни в чем не бывало. Впрочем, может быть, это было так потому, что Миндаль предусмотрительно посадил ее рядом с собой и занимал разговором. О чем они говорили, Сергей не слышал.

Что касалось Симеона, он с Борисом Панкратьевым и с Антоном обсуждал опыт покупки мебели, перепланировки комнат, юридических актов в БТИ и тому подобное. Сережа и Алеша говорили друг с другом. Сергей сидел рядом и краем уха слышал, что говорили они о музыке. Названия их любимых исполнителей (или групп?) были ему незнакомы.

Перед тем, как все разошлись, к Сергею подошла Княжна - вполне пьяная - и очень мило перемолвилась с ним парой фраз. Вроде бы теперь, после этого, они стали друзьями. Сергей тоже был не трезв и поэтому не представлял, как то же будет выглядеть в дальнейшем.

В ночь после новоселья Сергей остался ночевать, но затем все же уехал домой. Очень уж стремительно переселяться было ему не по силам.

Через неделю Симеон уехал петь куда-то на Украину, Миндаль остался в Москве, и Сергей решил для пробы пожить у него. В конце концов, даже если не брать философский монастырь, он тоже работал в университете, и идти до работы десять минут было ему куда удобнее, чем ехать на метро больше часа. Он приходил с работы поздно. Шеф уже знал, что Сергей уходит, но работы меньше не становилось.

- То есть я правильно понял, что постмодерн начался с теории относительности? - переспросил Сергей. - Постой, дай сообразить. Что между ними общего? Релятивизм?

Миндаль кивнул, потом заговорил медленно, как обычно, когда думал:

- Да, ты прав, корректнее будет сказать, что дело не в самой теории относительности, а дело в ее рефлексии. Видишь, из нее вытекало, что при высоких скоростях теряют смысл привычные понятия - во-первых, такие как длина и масса, во-вторых, такие как одновременность. Второе особенно важно, ибо с потерей длины еще можно как-то примириться, но как примириться с потерей одновременности, то есть абсолютного времени? По-видимому, надо сказать, что человек этого понять не может. Это же его априорная форма чувственности, так что невозможно помыслить ее относительность. Итак, в теории относительности отсутствует выделенная система отсчета и, соответственно, многие понятия, на которые, как ранее казалось, можно полагаться - в первую очередь, видимо, одновременность. И на вопрос, как это возможно, Пуанкаре ответил: все эти понятия по большому счету вообще не имеют смысла, они работают только у нас, нам с ними удобно, они - всего лишь наши конвенции. Пуанкаре стал основателем конвенционализма. Конвенционализм утверждает, что нечто, кажущееся действительным, является по существу конвенцией. Это форма кантовского априоризма, только субъектом в ней является не человек, а общество, внутри которого заключается конвенция. Или общество ученых, или вообще всех людей. Еще интереснее мне кажется то, что Пуанкаре не ставил под сомнение теорию. Его конвенционализм был конвенционализмом понятий. А другие склонялись скорее к тому, чтобы ставить под вопрос теории. Если я не ошибаюсь, в их числе был Эйнштейн, но могу ошибаться, потому что самого его я не читал, он еврей... Сейчас бы, наверное, все равно прочитал, но в молодости не мог, просто физически не мог читать евреев. Сразу вспоминался Севка, и что я не еврей для них, хотя еврей для русских, и все это, о Господи... - совершенно неожиданно Миндаль прервал свой рассказ о постпозитивизме, опустил голову и замолчал.

- Ну ладно, забудь о евреях, - попросил Сергей. - Неважно, что говорил Эйнштейн.

Тот опомнился.

Сергей прервал:

- А кто будет печатать твой реферат? Ты же будешь писать от руки?

Миндаль кивнул:

- Я об этом думал. Хочу попросить Игоря, чтобы он заплатил Алеше. Но это получится только если Алешенька согласится, вообще он не умеет печатать.

Сергей вызвался:

- Давай я перепечатаю. Только напиши это все. Это великолепно - то, что ты рассказываешь. Это как раз для меня. Я буду перепечатывать и запоминать. Буду учиться. Если тебе скучно писать в форме реферата, напиши в форме письма ко мне.

Миндаль ласково улыбнулся:

- Спасибо, Сереженька! - поблагодарил он. - Ты меня очень выручишь.

Сергей на это пожал плечами, а потом сказал:

- Какое счастье для меня, что ты есть! Благодаря тебе я понимаю философию. Я попробовал побеседовать с этим твоим Димой. Он, видимо, умный. Я не спорю. Но я, во-первых, у него ничего не понял. Он говорит о категориях, но я не узнаю в его речи знакомых мне категорий. Во-вторых, он высокомерен. Только когда есть с кем сравнивать, понимаешь, какой ты ангел!

Миндаль улыбнулся еще ласковее:

- Ну что за ерунда; будь снисходительнее. Не забывай, что Димочка еще очень молодой человек. А мне 40 лет, и жизнь меня достаточно потерла, чтобы излечить и от высокомерия, и от непонятности. Все молодые высокомерны и непонятны. И ты когда-то таким был.

- Я - может быть, но ты, кажется, никогда не был. Я все же помню тебя... Сколько лет тебе было, когда мы встретились? 25?

- Да, около того. Я, наверное, действительно был менее высокомерен и непонятен, чем многие, но это всего лишь потому, что жизнь начала меня тереть довольно рано...

Соавторство над рефератом продлилось далее. Оно свелось к тому, что Миндаль говорил, а Сергей записывал за ним. Записывая, он делал собственные пометки, а иногда, если переставал понимать, прерывал Александра. Они провели так три вечера, сидя на кухне за столом (в большой квартире можно было сидеть и где-нибудь еще, но у обоих осталась от молодости привычка воспринимать кухню как место разговоров): Миндаль говорил, а Сергей конспектировал. Говорил Миндаль медленно и понятно, как будто читал лекцию, и писать было легко. Он рассказывал про постпозитивизм. В первый вечер это было самое начало: Пуанкаре, конец 19 - начало 20 века, теория относительности, Эйнштейн (Сергей только тогда узнал, что теорию относительности Эйнштейн и Пуанкаре создали совместно), конвенционализм, инструментализм и теория интуиции. Миндаль рассказывал о Пуанкаре с увлечением - видимо, сказывался его математический бэкграунд.

- Пуанкаре заговорил об интуиции, видимо, рефлексируя собственное математическое творчество. Тогда ведь в математике тоже было не лучшее время. Появилось очень много очень разных математических теорий, которые иногда были слабо совместимы друг с другом и непонятно как связаны с некой "математикой вообще". Уже в школе геометрия и алгебра кажутся не похожими друг на друга, согласись. А когда попадаешь на мехмат и начинается анализ, теория групп и комплексные переменные, тут ты понимаешь, как мало общего у всего этого. Иногда кажется, что общее - определенный способ рассуждать, но и он не всегда один и тот же. Например, классическая арифметика обходится почти без доказательств. Вспомни, ведь никто не доказывает таблицу умножения. Там работают самые простые априорные синтетические суждения - трансцендентальный субъект накладывает свою схему, и все, незачем что-либо доказывать. Арифметику со временем аксиоматизировали, но это была роскошь, потому что по большому счету ей это не нужно. А вот неклассическая геометрия, наоборот, не допускает никаких априорных синтезов, ей необходимы аксиомы и правила вывода. Ну, а добила всех теория множеств, которая оказалась несовместима сама с собой, внутренне противоречива, хотя на первый взгляд она совсем не казалась противоречивой. Появилось желание найти все-таки для всей математики единое основание.

"Одна из программ такого единого основания была предложена Расселом-Уайтхедом, они предложили рассматривать математику как часть логики. Ну а логику ведь всегда можно модифицировать, она в своих основах куда гибче, чем математика, хотя Рассел, я подозреваю, не отдавал себе в этом отчета... Ну, не будем о Расселе, это нас уведет от существа дела. В общем, программа Рассела-Уайтхеда была логическая, формалистская. Пуанкаре был принципиально против господства формализма над интуицией, то есть, другими словами, дедукции над индукцией, или известного над неизвестным... Но я думаю, что для Пуанкаре главные враги были не Рассел с Уайтхедом, а французские формалисты, их там тоже хватало, там могучие формалистические тенденции. В общем, везде хватало тех, кто считал, что в математике главное - логика. У конвенционализма тоже по существу то же самое уверение: главное логика. Но Пуанкаре, думаю, был в глубине души не конвенционалист, он, можно так сказать, применял конвенционализм операционально...

- Не успеваю, - нахмурился Сергей. - Что это значит: "применял конвенционализм операционально"?

Миндаль легко остановился и улыбнулся:

- Ну смотри: есть два психологические выхода из тупика немыслимости, в который поставила теория относительности: конвенционализм (когда понятия считаются относительными, а теория абсолютной, по крайней мере, так было у Пуанкаре) и инструментализм (когда, наоборот, понятия не ставятся под сомнение, используются как "существующие уже", а теория объявляется относительной). Уловил это? Есть что-то одно из двух: или данное - то, что есть; или заданное - то, о чем можно мыслить. Это же по существу идея Аристотеля. Она почти всегда повторяется. То, что есть, мыслить нельзя.

- Кажется, уловил. Не уверен, ну ладно.

Сергей не выдержал и прервал Миндаля:

- Я ничего больше не понимаю. Это что-то гениальное, но я не могу понять, что именно. Я не могу удерживать в голове четыре слоя аналогии. Теория, понятия, Поппер, Гегель, анатомия, физиология, кости, адаптация...

Тот улыбнулся:

- Прости, я увлекся. Ты поймешь, когда перепечатаешь. Ты дойдешь сам до того же. Давай я завершу о более простых вещах. Итак, я сказал, что Пуанкаре провозгласил понятия конвенциональными, а теорию - произведением интуиции. Позже в математике и логике появилось целое течение интуиционизм, хотя непосредственного отношения к Пуанкаре оно и не имело. Но имело к появлению неклассических логик. Кратко говоря, интуиционисты требовали, чтобы некий объект назывался существующим только если его можно построить, а некое высказывание считалось истинным, только если известно, откуда оно взялось. Они на место истинности поставили известность генезиса. Чувствуешь родство с идеями психоанализа? И им пришлось отказаться от закона исключенного третьего, потому что нельзя же сказать, что все, генезис чего неизвестен, непременно ложно. Ну, впрочем, это уже не имеет отношения к Пуанкаре. Нам-то с тобой он интересен как конвенционалист и поклонник интуиции в обычном, а не в конструктивистском, смысле слова.

"Об инструментализме я уже сказал только что: инструменталисты считали, что теории ничего не говорят о реальности. Хотя он ведет свое происхождение не из математики, а из астрономии, в математике он тоже применяется очень часто, например, для осмысления комплексных чисел. Это теория, которая ничего не значит, но работает.

"Такова картина на момент появления Поппера. Теперь я предлагаю остановиться, потому что и ты устал, и я. Я вообще в последнее время могу что-то соображать исключительно с утра, вечером голова не работает. Какой контраст с молодостью! - Миндаль весело улыбнулся.

- Не могу сказать, будто я все понял. Не совсем понял про конвенционализм. Ты несколько раз сказал, что Пуанкаре и его последователи спасали теорию и жертвовали понятиями.

- Моя интерпретация, - предупредил Миндаль. - Может расходиться с интерпретациями других историков философии науки.

- Хорошо. Вопрос к твоей интерпретации. Как такое может быть, что теория дороже понятий, из которых она построена? Ведь без них от нее ничего не останется? Она же как дом из кирпичей?

Миндаль некоторое время молча думал.

- Я тоже не понимаю, потому что не знаю, что это такое.

Сергей кивнул, складывая листы с записями.

- Предписания для интерпретации, - повторил он понравившееся ему выражение Миндаля, но при этом ничего не имел в виду.

Вечером Миндаль готовил: жарил Сергею рыбу (сам не ел), варил картошку, тушил капусту с помидорами - в общем, проявлял житейские таланты. Один раз он просил Сергея открыть холодильник, чтобы все оттуда достать, второй раз - чтобы сложить туда результат. Он рано ложился, приняв на ночь какой-то из бензодиазепинов. В одиннадцать он уже спал. Сергей так рано ложиться не мог. Он до двух часов сидел за компьютером Симеона, перепечатывал то, что услышал от Миндаля. Поскольку сам он ничего не знал о Пуанкаре и очень мало о логических позитивистах, приходилось, чтобы избежать грубых ошибок, все время смотреть в энциклопедии.

Утром он спал до десяти и не слышал, как Александр уходил к первой паре. Он шел на биофак к одиннадцати (это рано) и возвращался домой в восемь (это очень рано).

Его ожидал ужин и следующие рассказы о постпозитивизме и философии науки.

- В прошлый раз дошло до Поппера, - рассказал Миндаль на следующий день. - Именно с него началось то, что называется классическим постпозитивизмом. Мы будем считать, что главные труды Поппера вышли в 30-е годы 20-го века. Вообще-то прожил он долго и писал до конца, но в последние годы он писал или не о науке, или, если о науке, то повторялся. Поэтому мы будем его считать философом первой половины 20 века.

"Поппер сделал несколько вещей. Сам он считал, что главная идея его философии науки - так называемый критерий демаркации, но начну не с него, а, если позволишь, с его понимания научного творчества.

- Против Фрэнсиса Бэкона, наверное, - оторвавшись от записи, ответил Сергей. - И против позитивизма, не логического, а обычного.

"Далее Поппер рассуждает так. Проявляться-то из интуиции теории, конечно, могут, но они не обязательно хороши. Некоторые из них соответствуют действительности лучше, а другие хуже. Большинство ученых, считал он, судит о гипотезе по тому, насколько она подтверждается (он говорил "верифицируется"). Но это неверный критерий. Судить о качестве теории надо по тому, насколько она опровергается (он говорил "фальсифицируется"). Она должна предсказывать много конкретных проверяемых протокольных наблюдений, и их проверки или опровергают, или не опровергают ее. Если она опровергнута - надо искать лучшую, а если не опровергнута, то будет опровергнута в будущем. Поппер в принципе не верил в абсолютно правильные теории, он считал, что человеческое знание всегда несовершенно. Это у него был не релятивизм, а вполне достойная философская скромность.

"Лично я думаю, что по большому счету он был не прав. Это тот же случай, что с описаниями внутренних состояний, о которых я говорил вчера. Предложение "я стою", конечно, и проверяемо, и опровергаемо и вообще сколь угодно протокольно. А как быть с предложением "я устал"? Проверить его нельзя или очень сложно. Опровергнуть, может быть, проще, но тоже непросто. Однако это стало бы просто, если бы был изобретен какой-нибудь - научно-фантастический, разумеется! - аппарат для чтения мыслей. Тогда было бы ясно видно, устал ли я на самом деле, или лгу ли я, говоря, что устал. Но надо обратить внимание, что этот аппарат, хоть он и научно-фантастический, философски, мне кажется, возможен. Его идея непротиворечива. И тот же самый научно-фантастический, но философски возможный аппарат помог бы верифицировать или фальсифицировать теорию Фрейда. Надо было бы только допросить мужчину после совершения им его геройского поступка или преступления: зачем ты это сделал? И оценить, правда ли то, что он говорит. Да для этого нужен даже не научно-фантастический аппарат, а детектор лжи, насколько я знаю, он уже изобретен! Другими словами, фрейдизм нельзя или трудно опровергнуть на практике, но можно в теории, а это уже означает, что он не тавтологичен. Уже не говоря о том, что - опять же насколько я знаю - он довольно убедительно верифицируется клиническими данными, попросту говоря, многим больным людям он помогает.

- Да, - прервал Сергей Миндаля. - Я даже рекомендую тебе самому сходить к психоаналитику.

- Да у меня есть Игорь, - ответил Миндаль. - В последнее время он довольно эффективно осуществляет со мной психоанализ.

Сергей усомнился, насколько такой непрофессиональный психоанализ может быть эффективен (как ни странно, потом оказалось, что сомневался он напрасно).

- Ну ладно, прости, что прервал, - извинился Сергей.

- Собственно, я вкратце рассказал почти все, что у Поппера имеет отношение к постпозитивизму. Осталось два слова об эволюции научного знания. Вообще-то у него были и другие теории, например, теория "третьего мира" (это мир идей и теорий), теория открытого общества, и так далее, но они про другое. Я думаю, мы не будем сейчас о них говорить, потому что они и тебе забьют голову, и мне для реферата не нужны. Более того, теория третьего мира вообще противоречит тому месту, которое я отвожу Попперу в своей концепции генезиса постмодерна. Общая совокупность мыслей у любого философа, понимаешь ли, неоднозначна. Даже мы с тобой не исключение. И Поппер был сложный философ. Его теория третьего мира и в особенности его теория взаимоотношения самости / мозга показывают, что он был не монстр, он был вполне приемлем как человек, как экзистенциальный мыслитель (хотелось бы мне сказать то же самое о Карнапе!). Но сейчас речь не об этом.

"Ну вот, я закончил о Поппере. Далее его последователи развили его мысли, и даже, если быть точнее, не столько мысли, сколько общее заданное им направление. Прежде всего востребовано оказалось то, что не теория зависит от фактов, а факты от теории. Это было перепето на разные лады сотней философов и составило едва ли не основной базис постмодерна. О том же без конца твердила герменевтика, но уже позже Поппера. Поэтому в этом я вижу его значение прежде всего именно в этом шаге к субъективизму. Но должен сказать, что сам Поппер ни в коем случае не относил себя к субъективистам. Он глубоко верил и в рациональность, и в то, что теории призваны описывать реальность, и, конечно, в само существование объективного, реального мира. Во что теперь, в постмодерне, уже совсем не считается обязательным верить и даже, наоборот, модно не верить...

- А ты веришь? - прямо спросил Сергей.

Миндаль кивнул в знак того, что сам об этом думал.

- Конечно, верю, - сказал он. - Я верю не только в реальность существования вещей в себе, но даже гораздо более, в реальность сверхъестественных, мистических вещей. У меня были мистические переживания. Это самый дорогой опыт моей жизни. Я унесу его с собой в могилу, уже не говоря о том, что это самое дорогое, что я могу подарить Игорю. Что будет, если безбожная наука найдет способ фальсифицировать мои мистические переживания? Например, с помощью того научно-фантастического аппарата, о котором я говорил. Я не знаю - наверное, я буду до какой-то степени сопротивляться, затем, наверное, при превосходящих силах противника капитулирую - но по крайней мере это будет сражение на равных. Но это сражение между мистикой и наукой. А сражение между мистикой и моим возможным цинизмом, то есть априорным неверием? Это сражение не на равных. Это, по большому счету, вообще не философский разговор. Философский разговор всегда на равных. Поэтому не верить - это не способ быть против мистики. Заниматься наукой - да. Но не не верить. Поэтому я, конечно, верю.

"Ну, так что, ты согласен продолжить завтра? Завтра мы увидим, к чему позже привело то, что сказал Поппер. И надо подчеркнуть, что сам он говорил это, вне сомнения, из чистого стремления к истине, но позже это стало чистой идеологией...

На следующий день Миндаль продолжал:

- Итак, мы дошли до Поппера, который утверждал, что научная теория рождается из озарения, затем какое-то время работает, а затем подвергается фальсификации.

- Что за болота в 60-е годы? - уточнил Сергей.

Миндаль, уловив в его тоне недовольство, наклонил голову набок, помолчал с неопределенной улыбкой на лице, затем произнес:

- Ты прав, в 60-е годы, выражаясь этой метафорой, был водопад. Река требовала выхода. Пуанкаре писал об интуиции в начале двадцатого века. А в 68 году молодежь вышла на улицы с лозунгом "Вся власть воображению". Это ведь то же самое.

- Понятно.

- А после водопада река разлилась и образовала болота. Чтобы ты понял, что я имею в виду, давай разберемся сейчас, к чему приводит это "воображение", когда ему дают "власть", и далее, когда это рефлексируют.

"Итак, из концепции Поппера следует, что в науке теория первична, а факты вторичны, поскольку они, во-первых, интерпретируются исходя из теории, во-вторых, что еще важнее, исходя из теории они фильтруются на релевантность, уместность. Они фильтруются на подходящие и неподходящие, смотря по тому, может теория с ними работать или нет. Трудно с этим спорить! - Ведь не будут же серьезные философы размышлять об абсурде. А теорию, которая работала бы со всеми фактами подряд, вряд ли можно представить себе даже в философии, а уж в позитивной науке совсем невозможно.

"Итак, третье действие нашей драмы начинается около 50-х годов. Оно представлено сразу несколькими направлениями. Постпозитивизм (поздний, 60-70 годов) из них не самое яркое, самый яркий, несомненно, постмодерн, не в смысле философии, а в том, что он ярче всего отражает духовную ситуацию времени. Интересны постструктурализм и герменевтика. Постпозитивизм привлекательнее других тем, что он сохранил черты рационального дискурса, которые были заложены основателями его традиции, то есть Пуанкаре и Поппером. Поздние постпозитивисты как мыслители в целом не ярки, но они пишут аргументированно, стремятся пояснить вещи так, как они их понимают. Очень ярок Фуко - их последователь - но у него с аргументативной стороной хуже, чем у них. О нем я скажу в конце несколько слов...

- Знаешь, извини, я тебя перебью, - сказал Сергей. - Я только что понял, что не понимаю у тебя одну вещь. Ты раньше назвал постмодерн "философской обидой" на теорию относительности.

- Скорее на ее рефлексию, то есть на слова Пуанкаре о конвенционализме понятий. Знаешь, довольно трудно представить себе, что у кого-то из постмодернистов хватило бы ума сделать какие бы то ни было выводы из самой теории относительности.

- Ну хорошо, на ее рефлексию. Теперь ты говоришь, что постмодерн или даже целый букет течений, среди которых некоторые были поярче, другие поумнее, вышел из Поппера прямым ходом, а Поппер, как выясняется - из Пуанкаре, то есть из рефлексии теории относительности. Так обида или прямая последовательность?

Миндаль весело рассмеялся.

- Ну ладно, - кивнул Сергей, сообразив, что по методологическим вопросам с Миндалем лучше не спорить. - Только не надо думать, что я специально желаю ловить тебя на противоречиях. Я хочу только сам понимать непротиворечиво.

- Нельзя понимать непротиворечиво, - сказал ему Миндаль с сочувствием. - Непротиворечиво понимать означает ничего не понимать. Только у мертвых нет противоречий в мыслях. Попперу следовало бы добавить это в программу постпозитивизма. Он писал, что если теория неопровержима, она ненаучна. Точно так же надо было написать: если теория непротиворечива, она ненаучна. Все настоящие научные теория или даже небольшие, самые скромные фрагменты понимания всегда противоречивы. Иначе они не о реальности. Вот продукт фантазии вполне может быть непротиворечив. Можно даже считать это критерием: если картина лишена противоречий - значит, ее автор все выдумал. И фальсификации в таком случае, кстати, будут выглядеть иначе, потому что к фальсификациям будут относиться не только опытные проверки, но и логические проверки на внутреннюю когерентность.

- Ну хорошо, для реферата это лишнее; давай о Куне.

- Я о нем вообще-то уже рассказывал тебе перед экзаменом. Его самая известная книга - "Структура научных революций", и главная идея в ней такая: есть периоды, когда господствующая научная парадигма не вступает в противоречие с фактами, а есть периоды, когда парадигма вступает в противоречия с фактами, и тогда наступает революционная ситуация, а в результате рождается новая парадигма.

- Для реферата, наверное, повтори.

- Попозже. Сейчас давай подумаем, что это значит. Это ведь по существу очень недалеко от идеи Поппера, которую он называл "эволюционная эпистемология", о том, что теории рождаются, живут и умирают и в течение своей жизни конкурируют друг с другом. Остается та, которая наиболее приспособлена. Но у Поппера в его оценке роли науки, в его отношении к вообще объективному познанию была скромность, но не было унижения. Его последователи идут дальше: они унижают знание. Они все более и более объявляют его зависимым не от его предмета, а от совершенно внешних по отношению к нему вещей: от парадигмы, от дискурса, от интересов власти, а самая последняя волна постпозитивизма породила в конце 20 века социологию науки, которая ставит результаты научной работы - например, опытов в биологии - в зависимость от совершенно случайных вещей: от структуры научного сообщества, властных отношений в нем и так далее, включая сюда и спрос на открытия. Грубо говоря, если ты работаешь в университете, то твои результаты по связыванию антиген/антитело более отрицательны, чем если ты работаешь в фармацевтической компании. Потому что университет будет терпеть твои отрицательные результаты дольше, а из компании тебя уволят, если не будет результатов. Или это зависит от частоты, с какой тебе надо в них отчитываться.

Сергей поднял голову:

- А откуда ты знаешь про антиген/антитело?

- Да ты же сам мне рассказывал, как стоял на пороге открытия и думал, как будешь уходить из биологии. Я это запомнил навсегда.

- Но разве я говорил, в чем именно было это открытие? - (Сергей был уверен, что не говорил).

- Ну, эти слова проскакивали в разговорах пару раз, я их поймал из воздуха, - сказал Миндаль. - А что, разве сильно промахнулся?

- Наоборот, попал в точку.

- Или, предположим, если работаешь в другом месте, ты избираешь себе иные объекты для исследования. Или с иной динамикой меняются гипотезы. Словом, то, что кажется познанием, представляет собой рационализацию, причем зачастую рационализацию самых примитивных вещей: зарабатывания денег, делания карьеры, одобрения начальства и коллег и так далее.

- Не так уж это далеко от истины, - заметил Сергей. - Знаешь, я об этом думал раньше... Еще когда был биологом. Что под всей этой наукой что-то есть. Что-то другое, чем она.

- Я не говорю, что постпозитивизм далек от истины. Истина релятивизирована, ты этого, пожалуйста, не забывай. Поэтому постпозитивизм точно так же не может быть истинен, как и все остальное. Все к ней немного близко и немного от нее далеко. Выражаясь другими словами, болото - тоже вода. Только эта вода никуда не течет. В сущности, это главное отличие болота от реки. Что в стоячей воде заводится тина - это, видимо, по существу вторичное явление.

- Можно поподробнее, почему все-таки болото?

Миндаль кивнул, подумал и произнес медленно:

- Это Попов-то?

Миндаль усмехнулся.

- Да, ты прав, пример с Поповым неудачный. Но я сказал о нем просто для примера. Допустим, Попов убежден в чем-то, во что ты не веришь. От этого никто не застрахован. Может быть такое, что ты поверишь ему не вследствие убеждения, а просто из-за того, что он имеет власть над тобой?

Сергей пожал плечами.

- Ну, не буду переоценивать свою смелость, но вообще-то это маловероятно.

Миндаль изогнул, говоря это, одну бровь, и прозвучало это простое слово с таким презрением, что не надо было подставлять на его место никакого более сильного ругательства. Он подвел итог тому, что думал о постпозитивизме, тем, что, в сущности, исключил его из философии.

Сергей кивнул, у него даже скорее получилось поклониться.

- Спасибо. Я все понял.

Тот улыбнулся, сразу сняв напряжение.

- Я еще обещал показать, что к этому привела идея Пуанкаре об интуиции, а не что-либо другое. Ну, оставим сейчас Пуанкаре, давай спросим себя вообще: к чему приводит идея о том, что теория - это продукт озарения, а не изучения предмета? Или, вернее, давай для начала зафиксируем правоту этого утверждения. Ибо я вовсе не собираюсь спорить с Пуанкаре и Поппером. Они оба совершенно правы в этом утверждении. Теория - продукт воображения. Это несомненно.

"Но что мы знаем о воображении? Видишь ли, ничего. Вернее говоря, все знают о нем разное. И все судят, прошу прощения, по себе. Пуанкаре, воображение которого показало ему теорию относительности (во всяком случае, многие математические идеи, которые были потом положены в ее основу Эйнштейном), знал о нем не то же, что знает о нем, грубо говоря, рядовой онанист; прости, ради Бога, за грубость; она тут уместна. Воображение - загадочная вещь. И на него очень опасно полагаться. Именно поэтому я заострил недавно такое внимание на событиях 68 года, когда был лозунг "Вся власть воображению!". Я спросил: к чему приводит вся власть воображению?

"Она приводит принципиально к разному. Творческое воображение таких людей, как Пуанкаре, во все века работает одинаково. Для того, чтобы у Пуанкаре власть принадлежала воображению, совсем не нужно, чтобы парижские студенты добились разрешения на это от властей! Поэтому там, где воображение действительно имеет власть (а оно у математиков и многих других ее имеет!), оно имеет ее и так. Вторая вещь: воображение начинает иметь власть у тех, у кого оно по видимости ее не имело, или, вернее, кто ранее скрывал власть воображения, у тех, кого я столь грубо назвал рядовыми онанистами. К чему это приводит? К господству порнографии на телевидении. По этому вопросу исчерпывающе высказывается Симеон, поэтому я сейчас не буду повторять его аргументацию, скажу только, что я с ней согласен. Это вопрос культуры, и в нашей культуре в этом аспекте победил дьявол. Сама по себе это интересная тема, но мы сейчас ее оставим.

- Постой, - попросил Сергей. - У тебя как-то получилось, что все настоящее происходит в математике, где Пуанкаре, а в философии все только онанисты. Ты, конечно, извинился перед Богом за грубость, но это и мне не совсем понятно. Карнап, если не ошибаюсь, тоже говорил про философию что-то похожее, но ты вроде бы раньше был не с ним?

Миндаль рассмеялся:

- Действительно!

Сергей продолжал:

Александр весело засмеялся и хлопнул в ладоши:

- Великолепно! За такой реферат я вылечу от Ивановой без всяких дальнейших разговоров! Какая прелесть!

Сергей присвистнул:

- От Ивановой? Этот реферат надо сдавать ей? О-о-о... Знаешь, я о ней кое-что знаю, один раз встречался...

- Несомненно, я хорошо это помню, - кивнул тот. - Иванова умная баба и много знает, этого от нее не отнимешь. Да и догм у нее нет. Но не уверен, что кто-либо мог доказать ей то же про себя. Она из тех, кому бесполезно было бы это доказывать. Единственный способ, насколько мне известно, проскочить через нее - ничем ее не заинтересовать и не обратить на себя ее внимания. Тогда она поставит некий средний балл, и все. Но я, конечно, не из тех, кого легко не заметить. А уж мы с тобой в сочетании - это сенсация в масштабах студенческого круга профессора Ивановой.

Он продолжал:

"Ну что же, не будем уподобляться постпозитивистам, которые смеют считать, что содержание научного труда зависит от властных раскладов. Точнее говоря, не будем уподобляться тем, на кого эти постпозитивисты смотрят, когда приходят к этому своему выводу. Будем бескорыстно служить чистой мысли. Другими словами, будем думать.

"Ибо, безусловно, поздний позитивизм стал возможен, в числе прочего, в обществе, где наукой стали заниматься широкие слои населения, то есть самые заурядные люди, как по своим интеллектуальным, так и по своим личным качествам. В 19 веке, когда образованными были лишь аристократы, а наукой занимались единицы, выдающиеся даже среди образованных, конечно, для постпозитивизма не было почвы. Не было материала. Была наука. А сейчас ведь это не вполне наука, а что-то такое полунаучное. Ты когда-то сказал "чернь" о биологах, и мы с Игорем восстали против этого с этической и религиозной точки зрения, но сейчас я признаю, что в смысле духовной ситуации постпозитивизма ты был совершенно прав.

"Ты спросил, как образовалось болото - прямым путем от Пуанкаре или была какая-то радикальная замена. Как образовался твой биофак, Сережа? Давай подумаем. Нет, в философии радикальные подмены вряд ли были, хотя, возможно, господство атеизма можно назвать такой заменой. Но она произошла до Пуанкаре. Замена была в общественной ситуации. Чернь допустили до голосования об истине. Или, вернее, даже более обще: сочли, что истина достигается голосованием. По крайней мере, она локализуется в пространстве интерсубъективности. Вообще-то подобное можно вывести из Гегеля и даже из Спинозы, но это никогда не было распространенной точкой зрения. Для Пуанкаре, например, истина локализуется в конкретной душе. Вот, наверное, в чем радикальная подмена. В демократическом обществе в философии.

- Приехали, - констатировал Сергей. - Можно я не буду перепечатывать то, что касается твоей политической программы?

- Точен.

- И вот, в чем смысл этого изменения парадигм? По-разному толкуются факты, ставятся разные опыты, разные ожидания. Но для естественных наук характерен рост знания, и каждая следующая парадигма обычно бывает шире предыдущей, а старая остановится ее предельным случаем. Там же, где рост не особенно возможен, как в философии, приходится говорить о смене одного типа толкования другим, по существу равноценным. Такова же ситуация почти во всех гуманитарных науках. Если, правда, эти науки есть, в чем я не особенно уверен. Наука - это понятие, в самое существо которого входит то, что она естественна, другими словами, она о природе. Есть еще дух, но его познают не научным познанием. Поэтому в большинстве областей, касающихся духа, уже в древности было известно почти столько же, сколько сейчас. Слова могут быть другие, а знание практически то же самое. Правда, я не исключаю пограничных случаев. Обычно для размышления о пограничных случаях берут психологию, но я могу взять и что-нибудь другое. Например, этика как наука - это учение о духе, но мне кажется, что в этике, как ни странно, бывали ступени прогресса... Впрочем, это не о том.

"Я вообще-то закончил излагать то, что думаю о постпозитивизме. Мне для реферата этого хватит. Скажи, что бы ты еще хотел узнать для себя. Был еще Фейерабенд, тебе интересно?

- Я полагаюсь на тебя в том, что интересно, а что нет.

- Фейерабенд был анархист и последователь Франкфуртской школы. Во времена, когда я в первый раз учился на философском факультете, он был очень популярен. Но сейчас он представляется довольно незначительным мыслителем. Он довел постпозитивизм до того же скандального и вызывающего тупика, до которого Карнап довел позитивизм. В связи с этим Фейерабенд, конечно, представляется мне обитателем болота, но по-своему исключительным: он получал осмысленное удовольствие от того, что намеренно мутил воду. Не исключено, что у него были свои скрытые предрасположенности к абсурду. Так что я отношусь к нему без презрения, хотя и не исключаю, что в целом его позиция заслуживает презрения. Я никогда глубоко не вникал в его тексты. Возможно, стоило.

- Ладно, тогда не будем про Фейерабенда. Кажется, это у тебя конец постпозитивизма?

- На сегодня да, конец. Но пока я читал тебе лекции, я понял, что вообще-то тут есть о чем написать. Так что если ты напечатаешь, я сдам это Ивановой, но для себя напишу собственный текст.

Сергей кивнул.

- Хорошо, напиши, я прочитаю, потом опять поговорим...

- Слабая тройка. Тройка. Тройка с плюсом, если бы посидели подольше, могли бы сделать на четыре. (Адресат последнего отзыва был круглый отличник, если Сергей хоть что-нибудь мог понять в студенте по виду).

Около десятка рефератов вернула авторам со словами:

- Тут оценивать нечего, или работайте дальше, или подумайте о смене профессии.

Один стал спорить, возражал:

- Почему? Что конкретно у меня неправильно?

Это привело ее в шок. Она сняла очки, ее руки затряслись. Она покраснела, стала задыхаться и с трудом ответила:

- Первые пять страниц вы списали из энциклопедии, а остальные из Никифорова - это, по-вашему, работа над рефератом?!

Претендент счел за благо согласиться и побыстрее исчезнуть.

Иванова надела очки и продолжала раздавать рефераты.

"Нервы," - сочувственно подумал Сергей. Он вспомнил собственный опыт общения с ней на экзамене. Теперь он стал настроен менее пессимистически, чем тогда. Легко было заключить, что он далеко не худший среди остальных.

Когда Александр подошел и назвал свою фамилию, она достала текст, положила сверху свой отзыв, несколько секунд смотрела ему в лицо, как бы колеблясь, потом молча отдала и вроде не собиралась ничего говорить.

Миндаль глянул в конец отзыва, легко улыбнулся и сказал с очаровательной улыбкой, как умел:

- Спасибо, я-то думал, что вы поставите мне двойку.

Она опять посмотрела на него и тихо сказала:

- Я... я надеюсь, вы сами понимаете, насколько мало вы знаете по теме?

У нее был удивительно измученный голос. Только тут Сергей вдруг заметил в ее глазах затравленное выражение.

Миндаль ответил:

- Разумеется! Все это была почти одна фантазия. Благодарю вас, - отошел к Сергею и протянул ему отзыв. В конце стояло "4". Сергей покачал головой.

- А бывает у кого-нибудь 5?

Тот пожал плечами.

- Знаешь, а мне, собственно, и все равно. Я покажу ей потом ту статью, которую сейчас пишу. Вообще-то во всей этой проблематике у нас если кто и разбирается, то она...

- А что за статья?

- Ты это уже говорил на двадцать четвертой странице, - заметил Сергей, который после перепечатывания знал текст реферата наизусть.

Миндаль рассмеялся, но позже стал задумчив. Полистал страницы реферата. Там были в огромном количестве карандашные пометки Ивановой - примечания едва ли не к каждой строчке.

- Ну и работает! - вырвалось у него с изумлением. - Неужели она так с каждым?

Он углубился в их внимательное изучение.

- Потом дай тоже посмотреть, - попросил Сергей.

- Обязательно, - ответил тот. - Может быть, ты поймешь больше. Ибо я не понимаю... Пуанкаре? Разве?... Похоже, я действительно мало знаю...

(Позже он говорил Сергею, выразительно вздыхая и комично изогнув бровь:

- Эсфирь Борисовна... И Иванова, конечно, по мужу, а урожденная Левина...)

Впрочем, реферат был на какое-то время отложен.

В один из дней пришлось столкнуться с Княжной. Сергей вернулся с работы. Миндаль и она сидели в гостиной. И впрямь, можно было подумать, что они любовники: они сидели на диване, прижавшись друг к другу. Она курила.

Сергей в прошлый раз ее не разглядел. Он был пьян, в глазах двоилось, и женщины и мужчины казались одинаково прекрасными и соблазнительными. Он вообще мысленно не останавливался на различиях между ними.

Сейчас ему бросилось в глаза, как она изменилась. Пожалуй, это была уже не Княжна. Теперь к ней не подходило это имя. Теперь это была женщина по фамилии Крылова, по имени Ольга, а отчества ее Сергей не знал.

Интересно, что Симеон для него оставался Симеоном, даже несмотря на то, что Миндаль звал его Игорь, а Миндаль был Миндалем, несмотря на то, что Симеон звал его Сашей.

Сергей поколебался при входе в комнату. Миндаль вскочил.

- Сереженька, садись, - велел он. - Сейчас будем ужинать. Мы тебя ждем, - и он отправился на кухню.

Сергей проводил его глазами, размышляя, кто откроет ему холодильник, но сел, как ему было сказано.

Княжна смотрела на него, усмехаясь. Потом заметила:

- Мы все уже приготовили. Холодильник открывала я. Я даже нашла у Симеона электрическую мясорубку, так что мы сочинили безмясные котлеты. Не знаю, что выйдет, автор состава Сашка, я тут ни при чем, я только нажимала на кнопку.

- Как твои дела-то? - спросил Сергей.

- О-кей, - ответила она. - А твои? Ты не изменился совершенно. Хотела тебе сказать тогда, но не вышло. Абсолютно тот же Агафонов, что был всегда. Вообще как будто не прошло 10 лет.

- Это хорошо или плохо? - поинтересовался Сергей. - Меняться ведь тоже можно к лучшему.

Она ответила:

- Хо-хо, меняться к лучшему... Разве только внутренне.

- Ну, например, внутренне, почему бы нет?

Она пожала плечами. Помолчала, докуривая, потом сказала:

- Внутренне из всех нас, видимо, не изменился только Сашка, и то я не уверена. - Потом рассказала: - Недавно я была в гостях у Левенштейна, его вообще невозможно узнать. Совершенно лысый, растолстел до невозможности, пьет, весь какой-то сутулый... - Она поежилась.

- Где это было? - спросил Сергей.

- В Нью-Йорке. Господи, как играл когда-то! Ты помнишь?

- Помню. И что, больше не играет?

- Нет, как раз играет. Играет по-прежнему. Мастерства не пропьешь, как я ему сказала, - она усмехнулась и закурила новую сигарету. - Но выглядит как человек, которому недолго осталось играть.

- С чем ты связываешь эту перемену?

Она пожала плечами.

- Может быть, наказание ему за то, что бросил Сашку когда-то, - предположила она (к крайнему удивлению Сергея). - Он же был влюблен в него. Когда Севка уехал, ему же было хреново просто до смерти. Ты не видел, как он тогда мучился.... Я хотела на свои деньги отвезти его в Америку, но он отказался. Сказал: да зачем я ему там нужен, а один я не выживу; лучше умру здесь... В результате он-то выжил, а Севка - посмотреть страшно! - И она поежилась опять.

Сергей отметил, что слышит уже третью версию того, как происходило знаменательное в прошлом саморазрушение Миндаля.

- Мне казалось, ему помог Симеон, - сказал он.

Она кивнула, потом ответила:

- Конечно; но какая разница, кто. Это все загадочные вещи: кто пропадает, почему, за что... - Она все продолжала курить. - Знаешь, я в последнее время стала мистиком. Все, что происходит, мне кажется, не случайно.

Сергей чуть было не ответил: "А ты поумнела," - но вовремя удержался.

- Все-таки насчет интерпретации состояния Левенштейна на первый взгляд я не могу с тобой согласиться, - сказал он. - Всеволод ведь не может отвечать за чувства, которые к нему испытывает кто-то другой. Да он о них не знал, я думаю.

Княжна быстро ответила:

- Ха! Очень хорошо знал! - (тоже к крайнему удивлению Сергея), но тут вошел Миндаль с тарелками, и пришлось прекратить сплетничать.

За ужином обсуждали способы приготовления вегетарианских видов пищи. Оказалось, Княжна знает их больше, чем Миндаль. Тот то и дело с явным вниманием прислушивался и, судя по выражению, пытался запомнить.

- Ну, Миндаль буддист, ему жаль свиней, если конечно, я правильно понимаю, а ты-то с чего не ешь мяса? - спросил Сергей.

- Я не буддист, - тихо сказал Миндаль.

- Я так это обозначил просто для краткости.

- Да мне тоже жаль свиней, - ответила Княжна, улыбаясь. - Разве можно рядом с ним остаться равнодушным к этому? - она ласково потрепала Миндаля по плечу. - А потом, ты знаешь, Сереж, в Европе это практически обычное дело! Там очень многие не едят мяса. Мысль об общности живого распространяется повсюду. А некоторые не едят, потому что это вредно. Кто почему, но это модно. В любой забегаловке есть вегетарианская пища.

- То есть это культурное явление? - спросил Сергей.

- Несомненно.

- А ты согласен? - спросил Сергей Миндаля.

Тот улыбнулся:

- Самая дальняя заграница, в которой я был - Рига, если не считать Владивостока, - ответил он. - В Риге я был в три года, а во Владивостоке все едят мясо и, по-моему, ничего кроме мяса, я там чуть не умер с голода от отсутствия приемлемой для меня пищи! И Игорек мучился.

- Владивосток - провинция, - сказал Княжна. - Центр мира - Париж, хотим мы этого или не хотим. Вот в центре мира это все зарождается, а потом распространяется по направлению к периферии. Вторая очередь, после Парижа - Брюссель, Цюрих, Женева, Вена, Лондон, Нью-Йорк. Третья очередь - Москва и Питер, вернее, сначала Питер, потом Москва. Четвертая - большие города России, типа Владивостока, пятая - маленькие, шестая - деревни...

- Я понял, - кивнул Сергей. - Я хочу спросить Александра: ты согласен, что вегетарианство - культурное явление?

Тот взглянул на него с удивлением:

- Ну Оля же только что это сказала, с чего бы мне быть не согласным? Она все видела своими глазами, она может судить.

- Но ты понимаешь, что если мы назовем некое этическое решение культурным явлением, мы тем самым его скомпрометируем? Переведем его из разряда автономных в разряд гетерономных по Канту?

Миндаль кивнул в знак того, что понял, и задумался. Княжна не поняла.

- Скомпрометируем? - переспросила она. - Почему?

- Это вопрос чисто философский, - ответил Сергей. - У этого автономного на вид решения есть подозрение на гетерономность.

Миндаль заговорил:

- А ты от себя отличаешься? - весело спросила Княжна - Мы с Сережкой обсуждали, пока тебя не было, и пришли к выводу, что нет.

- О, что ты, очень, очень отличаюсь, - тотчас ответил Миндаль, но впал в задумчивость и не стал объяснять, чем.

После ужина Княжна уехала. Сергей не выдержал и поделился с Миндалем:

- Вот кто поразительно изменился! И притом явно в лучшую сторону.

Миндаль посмеялся.

- Я так смогу сказать не ранее, чем буду присутствовать свидетелем на ее свадьбе! - он это произнес с комической напускной серьезностью. И добавил: - Я, видишь ли, теперь категорически против невенчанных браков, уже не говоря о беспутном сожительстве.

- А, да, конечно, - кивнул Сергей. - А что, она предается беспутному сожительству? Раньше у нее было много пороков, но вроде бы не этот.

Миндаль объяснил:

- В Москве она живет одна, но в Париже у нее есть друг. Один, и, как она говорит, ее любит, но... - Он прервал сам себя: - Нет, я не обсуждаю ее, нет, нет, не думай... Кто я такой, чтобы осуждать! Но, знаешь, так и тянет спасти всех вокруг, когда сам только что спасся! - Он смущенно улыбнулся.

- Какие способы ты избрал для ее спасения? - поинтересовался Сергей. - Любопытно было бы узнать. Когда сморишь на вас рядом, действительно трудно удержаться от впечатления, что вы любовники.

Миндаль сразу серьезно ответил:

- Нет, что ты! - А потом, засмеявшись, добавил: - У нас ведь если какой-то секс и возможен, то разве лишь лесбийский, а она не лесбиянка. - Потом снова стал серьезен и сказал: - Я ни разу в жизни не спал ни с одной женщиной, поверь.

Сергей тоже. Он ответил:

- Я помню, что ты говорил это раньше, и вполне тебе верю. Я только сказал, что таково впечатление.

- Ну, мы обнимаемся, чего тут особенного, - ответил Миндаль. - Нет, к ее спасению это не имеет отношения. Напрямую я, конечно, ничего не делаю, чтобы ее спасти. То ли не осмеливаюсь с ней спорить, то ли не хочу расстраивать. Но просто она постепенно понимает, что я думаю. А когда оно воздействует без слов, оно воздействует сильнее... Воздействует просто силой своей внутренней правды. В конце концов, я верю в Бога. Он сделает, как Ему надо.

- Гм, хорошо сказано "когда воздействует без слов, воздействует сильнее", - заметил Сергей. - Однако, возвращаясь с пище без мяса, все же культурный аргумент меня смущает. Будь добр, развей мой сомнения. Мне не хотелось говорить об этом при ней, потому что мне казалось, что ее слова будут невпопад.

- Ну ладно, верю тебе, - сказал Сергей. - Она, кстати, сказала мне, что она мистик. А Игорь говорил, что она безбожница.

- Игорь называет неверующими и безбожниками представителей любых вероисповеданий, за исключением ортодоксального православного, - ответил Миндаль. - Впрочем, не замечал, что она мистик, мне она этого не говорила. Думаю, это не очень серьезно. Если да, то странно - мне всегда казалось, что взгляд ее направлен преимущественно на внешнее.

"Гегель бы не сказал, что активная социальная позиция, например, проповедь - это именно то, что нужно от меня Абсолютному духу. В его философии нужно только чтобы я был, а уж Абсолютный дух найдет способ заставить меня быть таким, каким я ему нужен. Но тут нельзя полостью верить Гегелю. Ибо, конечно, у меня есть автономия. Я не могу отвергать эту идею, будучи религиозным человеком! Мне надо сделать так, чтобы, так сказать, и гегели были сыты, и канты целы...

Сергей засмеялся.

Миндаль сказал другим тоном:

- Правда, конечно, прежде всего совершенно непонятно, кого я, собственно, должен спасать, то ли свиней, то ли свою душу. Но это, по-моему, при любом подходе будет непонятно. Это, насколько могу судить, обычная этическая антиномия.

Сергей сказал:

- А может быть, это одно и то же.

- Да, конечно, - кивнул Миндаль. - Скорее всего, так и есть. Спасение собственной души есть служение телам других душ. При таком подходе остается еще масса антиномий, ну да ладно. Итак, ты сказал, что, по существу, выражать собой, своими действиями, некое внешнее культурное требование не есть автономное действие. Я правильно тебя понял?

Сергей пожал плечами.

- Наверное. Ты, кажется, уже успел понять намного больше, чем я. Да, я имел в виду: если нечто в моде, то оно не настоящее.

- Конечно, когда так сформулировано, хочется согласиться, - сказал Миндаль. - Я даже думаю, что не ошибусь, если скажу, что у самого меня большой опыт избегания моды! Но сейчас давай спросим себя, что, собственно, мы понимаем под "быть в моде". Я могу дать определение из театральной области: спектакль в моде, когда много посетителей и много откликов в прессе. Подходит ли такое определение к этической мысли?

- Не очень.

- Да нет, хорошие заповеди, мне нравятся, - сказал он.

Миндаль усмехнулся.

- Мне тоже они чем-то нравятся, - сказал он. - А еще больше, я думаю, они начинают нравиться после того, как их нарушишь... Но будем же рассуждать дальше. В этике, к сожалению, мало что можно сказать относительно всеобщности. Они там, рискну сказать, под неустранимым вопросом. Поэтому всякая частная идея, в основе которой лежит идея добра, всегда вызывает подозрение, как ты выразился, в гетерономности. Почему, например, я испытываю сострадание к свиньям? А может быть, такова вокруг меня социальная система ценностей! Сказать: тебе это внушили, ты не пришел к этому своим умом - все равно что сказать "ты не сам принял это решение", "оно не абсолютно верно". Но давай подумаем: разве это одно и то же? Например, математик может доказывать теорему в рамках, допустим, дифференциального исчисления - теории, к которой он не пришел бы своим умом, которой его научили. Но разве от этого теорема теряет свою абсолютность? Ну, например, простейшая теорема Ньютона-Лейбница об определенном интеграле. Она очевидна, и так же очевидны многие другие теоремы, которые, может быть, менее очевидны и известны, но несомненны, хотя до того, чтобы их открыть, совокупная математическая мысль человечества двигалась довольно долго. Нет ли чего-либо подобного и в этической мысли? Она тоже движется, и отдельные мысли зависят, конечно, от того уровня, которого достигла общая мысль. Эта их зависимость не компрометирует их. Если я хоть что-то понимаю - нет.

- Видишь ли, теорема, когда ее доказали, абсолютна не потому что математик сделал это сам или не сам, а потому что правильна. А в этике ты частную идею добра как будешь доказывать?

Миндаль кивнул.

- Совершенно верно. В этом вся проблема. В этике, к сожалению, мало что можно доказать, и сам способ доказательства будет зависеть от того, кому я это доказываю и зачем. Сейчас я вроде бы отвел от себя подозрение в гетерономности и следовании моде, показав, что это, в сущности, вообще не обвинение. Но вот обвинение в том, не преследую ли я скрытым образом собственную частную корысть, прикрываясь идеей чужого блага - это обвинение мне было бы не просто отвести.

- Интересно, какую собственную корысть может преследовать тот, кто не ест мяса? - спросил Сергей.

- Какая разница какую? Главное то, что она, может быть, есть. И я затрудняюсь ответить на вопрос, можно ли доказать, что ее нет. Боюсь, теория Ницше, как и теория Фрейда, нефальсифицируема по Попперу. Она, в общем-то, тоже предписание для интерпретации.

Сергей усмехнулся:

- Ты же только недавно рассуждал о том, что философски возможен аппарат для чтения мыслей. Давай изобретем философски возможный "аппарат для замера корысти". И если окажется, что возможны решения, при которых корысть понижается, то теория Ницше окажется фальсифицированной по Миндалеву.

Миндаль расхохотался.

- Тогда уж по Агафонову-Миндалеву! - воскликнул он. - И ведь такой аппарат, по-видимому, действительно философски возможен. Если счесть, что после некоторой тренировки я имею гарантированный доступ по меньше мере к знанию о собственной корысти. Это не факт, конечно. Всегда можно себя обманывать, думать, что ты альтруист, но прятать от себя собственную корысть. Но при некоторой тренировке... Аппарат для чтения мыслей, по-видимому, философски все-таки невозможен. Но корысть - не мысль. Она скорее чувство. А чувство замерить всегда можно.

- О, несомненно, и даже не только философски, а и практически, - сказал Сергей, знавший о разработках в этой области куда больше Александра.

Позвонил Симеон из Киева. В Москве было около 11 часов вечера, в Киеве на час меньше.

- Поёшь? - спросил Сергей.

- Нет, в Киеве не пою, просто заехал посмотреть, - ответил Симеон. - Пел вчера в Одессе. Но в целом Украину мне одному не одолеть. А у Вас как?

- О, мы вдвоем почти одолели Ницше, - ответил Сергей.

Симеон присвистнул.

- Большой же философский подвиг вы совершили, - с завистью произнес он. - Хочу к вам, послушать, как у вас это получилось.

- Ну, ты же приедешь через три дня, насколько мне известно, - сказал Сергей.

- О, да за три дня вы все забудете и будете говорить совсем о другом, я ли вас не знаю.

- Обещаю, что ничего не забуду, - сказал Сергей. Что ему было всегда свойственно - это хорошо помнить.

Миндаль сделал знак, что посылает ему поцелуй.

- Александр тебя целует, - передал Сергей.

- О, я его тоже, - ответил Симеон и отключился.

- Ты рано празднуешь победу над Ницше, - заметил Миндаль. - Его так просто не одолеть. А Игорь что сказал? Поет?

- Сказал, что ему не одолеть Украину, - ответил Сергей. - Я так понял, что там православные песни не идут. Наверное, униаты забросали его помидорами.

- Да вряд ли, не сезон сейчас для помидоров, - пробормотал Миндаль. - Хоть на Украине и теплее, чем здесь, но не настолько же.

Был декабрь. В Москве было около -15.

- Хорошо, не над самим Ницше, а над его нефальсифицируемостью, - сказал Сергей.

Миндаль кинул.

- Сережа, я пошел спать, ладно? - сказал он. - И молиться на ночь за Игоря. Спокойной ночи. Ты будешь сидеть? Писать что-нибудь?

- Например, запишу вот эту беседу с тобой. Для истории хроники нашего философского монастыря будут незаменимы.

Тот весело улыбнулся, помахал рукой и ушел.

Хронику Сергей стал вести на компьютере. Начал конспект с Княжны. Ее слова о том, что Париж - столица мира, показались ему достойными фиксации.

"Лето 2003 от Р.Х., 16 декабря. Настоятель Симеон в Киеве, куда заехал посмотреть, а до того пел в Одессе, которую ему, по его свидетельству, не удалось одолеть, - писал Сергей. - Насельников двое, раб Божий Александр Миндалев и р.Б. Сергей Агафонов, ведущий эту запись и стремящийся быть максимально ничтожным с целью точнейшей передачи. Посетила монастырь Ольга Княжна. В беседе изложила мнение о том, что Париж - столица мира, и что вегетарианство (в т.ч. неядение свиней) - культурное явление. Миндаль с этим согласился и собственное решение не есть свиней вписал в культуру посредством обращения к идее Абсолютного духа. Я не согласился и поставил вопрос об автономии..."

До трех Сергей излагал, потом распечатал и оставил на столе для Александра.

Вечером на следующий день нашел его смеющимся.

- Когда мы в старости будем это перечитывать, то, наверное, уже мало что поймем, - сказал Миндаль. - А другие, скорее всего, уже сейчас ничего не поймут. Что такое мысль без контекста? Ответ без вопроса, по крайней мере, без большей его части. Все равно, что сказать в математике: 2, - не указав, какое именно уравнение ты решил таким образом.

- Весь контекст мне не записать, - ответил Сергей. - Но это не повод не записывать ничего. Вот и приходится отбирать мысли, как я умею.

- Да ты великолепно отобрал! - воскликнул Миндаль. - Мне бы ни за что не выразиться так точно. Ты прекрасно пишешь. Как я тебе завидую! И даже твой нарративный позитивизм вызывает у меня как читателя полное доверие.

- Летописец обязан быть нарративным позитивистом, если, конечно, я правильно понял, что ты имеешь в виду, - сказал Сергей.

Миндаль кивнул рукой в знак того, что, несомненно, Сергей понял правильно.

Вечером они вернулись к этому разговору.

- Меня больше беспокоит, кто здесь будет вести эту хронику, когда меня не будет, - сказал Сергей.

- А почему тебя не будет? - Миндаль взглянул на него с беспокойством.

- Но не все же время я буду здесь жить, - ответил Сергей. - Иногда буду жить дома. Иначе мы друг другу смертельно надоедим. Я удивляюсь, как вы с Симеоном друг другу не надоедаете.

- О, надоедаем! - уверил его Миндаль. - Это совершено нормально для супружества. Надоесть супругу - все равно что надоесть себе, а это, согласись, случается. И это - вид депрессии, вернее говоря, уныния, а оно, в свою очередь - наказание за то, что ты что-то сделал неправильно. Вероятнее всего, мало молился. А может быть, попустил своим греховным помыслам. Но это лечится. Молиться больше надо и больше работать.

Сергей не сдержал желания поморщиться.

- Ну ты и благочестив, я просто диву даюсь, - сказал он.

Самому ему слишком высокая концентрация благочестия всегда казалась неприятной.

Миндаль стал очень серьезен.

Сергей вздохнул.

- Пытаюсь понять, - честно сказал он. - Ты все говоришь, как обычно, красиво и правильно, но знаешь, если бы забыть о том, что я называю про себя "злокачественная противоестественность", если бы забыть о том, что ты мужчина и имеешь в виду любовь к другому мужчине!

Александр говорил спокойно и печально. Что он умел всегда - это нужным образом говорить.

- Прости, Саша, - сказал Сергей. - Я не должен был говорить этого. Прости. Я не знаю, зачем я тебя оскорбил. Поверь, я и не думал осуждать тебя, я люблю и уважаю тебя до глубины души. Это как раз знак, что мне пора пожить дома.

Миндаль стал смотреть на него с окончательным ужасом, его лицо исказилось, глаза наполнились слезами.

- Сереженька, - прошептал он. - Сереженька, не уходи, ради Бога, я умоляю!

Сергей поймал себя на том, что забыл, что Миндаль не может жить один.

- Да не беспокойся, - пробормотал он. - Игорь же приезжает послезавтра, сдам тебя ему из рук в руки и уеду.

Тот закрыл лицо руками, какое-то время тихо плакал, потом поднял голову и проговорил тихим, охрипшим от слез голосом:

- Нет, Сережа, если хочешь, уезжай, конечно, не думай обо мне, я тебя не держу. Не беспокойся, я проживу два дня один, я не умру.... За два дня не умирают...

Сергей покачал головой, про себя искренне сочувствуя Симеону.

- Напрасно ты ушел из театра, - сказал он. - Тебе надо играть. У тебя этот потенциал пропадает впустую.

Миндаль кивнул, опустил голову и затих. Трудно сказать, понял он то, что сказал Сергей, или согласился просто из общей подавленности. Оба замолчали. Затем Сергей нарушил молчание.

- Чем тебя в таких случаях полагается отпаивать? - спросил он. - Коньяком? Водкой?

Миндаль покачал головой и прошептал:

- Ничего не надо. Не обращай внимания на меня. Сейчас пройдет. Прости...

Сергей сходил к метро, купил в ларьке вина, а в аптеке - валерьянки. Вернулся. Заставил Александра выпить того и другого. Сунул ему в рот сигарету и закурил сам. Столь комплексное воздействие в конце концов заставило того слабо улыбнуться.

Сергей почувствовал сострадание. Действительно, здоровому человеку бывает трудно вообразить особенности жизни инвалида.

- Саш, ты бы лег спасть, - посоветовал он. - У тебя, наверное, есть на этот случай какой-нибудь бензодиазепин? А что до зависимости, то все мы друг от друга зависим, только некоторые это плохо понимают. Мы без тебя жили бы ненамного лучше, чем ты без нас. И безответность твоя куда больше нашей: ты никогда никому не говоришь ни одного дурного слова, а я тебе сегодня запросто нахамил. Прости еще раз. Спокойной ночи.

Как фиксировать такие происшествия в хронике? Как ни открещивался Сергей от утрированного благочестия Миндаля, но по совести он был с ним согласен. Уж меньше всего на свете ему хотелось бы одобрять аморальность.

Пришлось создать жанр покаяния.

"Сегодня, 17 декабря лета 2003 от РХ, я, недостойный р.Б. Сергей, гнусно оскорбил брата моего во Христе и в философии Александра, обвинив его в злокачественной противоестественности. Он же, превосходя меня неизмеримо как в душевной доброте, так и в воспитании, достойно мне ответил, что является таким, каков есть, и согласен пытаться быть лучше, но не согласен пытаться казаться. Красоту его слов передать, к сожалению, не могу. Каюсь всей душой в неверном употреблении слова "злокачественный" и бестактности и душевной черствости и прошу у Бога помощи, чтобы исправиться".

Симеон приехал вечером следующего дня, на день раньше, чем планировал.

Сергею понравилось, как встретились Симеон и Миндаль: Симеон его обнял, наклонился к его лицу и тихо и просто произнес:

- Я скучал без тебя. Очень. - А потом спокойно выпрямился. В этом не было никакой рисовки. Раньше Симеону довольно редко удавалось вести себя естественно.

Миндаль в ответ прислонился лицом к его плечу. Он, наоборот, всегда был естественен, так что это уже Сергея не удивляло.

От хроники Симеон пришел в восторг.

- Это то, что надо, - воскликнул он. - Не волнуйся, когда тебя не будет, я все, что надо, запишу. А какой стиль! Я с удовольствием буду его поддерживать. В нем выдержана точная пропорция между религиозным языком и юмором, между религией и философией, верой и разумом, длинными предложениями и короткими - в общем, всем. Уже не говоря о пропорции между точностью и личной позицией автора. Не уверен, что смогу выдержать это столь же удачно. У меня будет преобладать или одно, или другое.

Он покосился в сторону Александра:

- Что, плохо себя вел?

- Виноват был только я, - поспешно предупредил Сергей.

- Да я как будто не знаю, как это все было, - ответил Симеон. - Вижу все так, как будто сам при этом присутствовал. Ну ладно. Разберемся. - И сказал Миндалю: - Завтра едем к о. Владимиру. Как я давно там не был!

Тот послушно кивнул. Вероятно, не исключал со стороны Симеона возможность репрессий.

О своих впечатлениях Симеон почти не рассказывал. Он вообще обычно был не рассказчик.

- Сегодня устал, а завтра спою пару песен, который я там написал. Из них все станет ясно, - пообещал он, хотя из песен Симеона ничего обычно ясно не становилось.

- Я домой поеду, - сказал Сергей.

- И тоже немного потеряешь, - ответил Симеон. - Но лучше сходи завтра с нами в церковь. А потом поедешь, куда хочешь.

У о. Владимира в церкви Сергей был уже много раз. Эта церковь для него не отличалась от других. Но он согласился, чтобы доставить удовольствие Симеону.