Но сама по себе идея "успеть сделать открытие до важной конференции" была ему близка. Перед тем местом, из которого он уходил, он ощущал ответственность. Уходить - сложное искусство. Если уйти неправильно, можно не только лишиться полезных связей, но и нанести ущерб собственной душевной целостности. Миндаль отказался его учить, приходилось рассуждать самому, а ведь он не обладал навыком экзистенциального мышления. Нельзя просто зачеркнуть более десяти лет своей жизни, даже если считаешь, что прожил их неправильно. Их надо полностью вместить в память. Нельзя не прощаясь уйти из места, где ты был знаком и даже близко знаком с людьми. Это обман. Обман - это недостойно.

С утра Сергей учил немецкий, днем ехал на работу делать открытие, вечером был у Миндаля с Симеоном, где докладывал немецкие результаты, а в транспорте решал экзистенциальную проблему о модусе ухода.

Когда он накануне экзамена пришел к Миндалю, тот посмотрел на него несколько озабоченно:

- Мне кажется, ты скоро упадешь посреди улицы.

- Какое это было был легкое решение проблемы! - воскликнул Сергей. - Ох, уже не надо было был ни учить немецкий, ни делать открытие, ни разрабатывать уход, ничего.

- Ты устал, - мягко улыбнулся Миндаль и достал откуда-то водку (видимо, прятал от глаз Симеона). - Расслабься. Ты делаешь слишком большую проблему. Если не сдашь немецкий, ничего страшного не произойдет, наоборот, я буду иметь счастье заниматься с тобой еще целый год. Если не сделаешь открытие, может быть, в глобальном смысле человечеству станет даже лучше. А что касается ухода, то уходи просто, как получится. Разве обязательно изучать это методами экзистенциальной философии? Ты ведь уходишь не от супруга, не от родителей, а всего лишь с работы. Господи, сколько работ я бросил в период от 24 до 34 лет! Я работал почтальоном, курьером, регистратором, продавцом, грузчиком, сторожем, не говоря о том, что я несколько раз работал преподавателем; словом, я уходил в общей сложности не менее двух десятков раз. Правда, - добавил он, несколько изменив выражение, - между мной и тобой, я признаю, есть разница. Ни в одном из этих мест я, приходя, и не обещал работать долго.

Миндаль сочувственно кивнул. Потом предложил:

- Хочешь, я пойду вместо тебя на экзамен? Прикинусь тобой, буду называть себя Сергей. Покрашу волосы в светлый цвет, распрямлю их, нарисую несколько морщин на лбу, вставлю зеленые линзы в глаза, оденусь во все джинсовое, буду смотреть исподлобья и говорить сквозь зубы. Чтобы компенсировать рост, надену сапоги на каблуках. Конечно, твой длинный крючковатый нос останется неподражаем, но не станут же они, в самом деле, всматриваться в носы. А уж поджать губы трубочкой и презрительно прищурить глаза я сумею...

Сергей долго не мог опомниться от такого своего словесного портрета. Хотя, если вдуматься, он был вполне точен.

- Неужели у меня морщины на лбу? - наконец спросил он.

- А ты не замечал? - искренне удивился Миндаль. - Ну конечно, да они были у тебя всегда. Я помню их по Водолею. Особенно они становились заметны, когда ты играл на пианино или слушал, что играют другие, чтобы потом подобрать музыку под них. А когда ты улыбался, они исчезали. Но улыбаешься ты нечасто. В последнее время это стало еще реже, чем было раньше. Ну как, хочешь, я пойду вместо тебя?

- Нет, не хочу, - ответил Сергей недовольно. - Я не люблю врать, ты бы мог это тоже помнить по Водолею.

Миндаль улыбнулся еще мягче и сочувственнее.

- Конечно, помню, - ответил он. - Прости, что я посмел это тебе предложить. Просто я так давно не играл! А как хочется, о Господи! Я уже стал раздумывать, не поставить ли мне на сцене со студентами несколько диалогов Платона... Они крайне не драматургичны, но без игры я, мне кажется, сойду с ума. У меня копится внутри заряд, который мог включить воздух, но он пропадает зря. Или я поставлю диалог Фихте с Духом. И я буду Духом, и при том я изменю многие его мысли...

Сергей пожал плечами.

- Ничего не могу сказать, извини, - сказал он. - Не читал оригинальный диалог Фихте с Духом. Разве Фихте разговаривал с духами?

- О, еще как! - уверил его Миндаль. - Впрочем, я понимаю твое состояние. Давай еще поговорим по-немецки, чтобы тебя успокоить. А потом выпьешь водки и ляжешь спать. Я тебе дам одно вещество, - он достал из тумбочки какую-то маленькую желтую таблетку.

Сергей удивился.

- Я привык, что твои вещества выглядят по-другому, - заметил он, вспомнив свой единственный опыт встречи с ЛСД десять лет назад под руководством Миндаля.

- Нет, это вещество не из числа "моих", - улыбнулся Миндаль. - Оно для меня в истории моей жизни было внешним. Меня иногда им лечили. Попробуй, это маленькая доза.

Сергей дал себя уговорить, хотя обычно сопротивлялся.

Как выяснилось на следующий день, Миндаль перенес его на ближайшую кровать, вместе с Симеоном они раздели его и аккуратно уложили под одеяло. Он ничего этого не слышал.

Утром его покачали за плечо, и он проснулся.

- Плакал мой немецкий, - была первая его мысль.

- Ну почему же плакал? - невозмутимо отозвался Миндаль. - Сейчас выпьешь кофе, и поедем. Игорек нас отвезет.

- Да я же ничего не помню, - пробормотал он. - Как меня зовут, ты не подскажешь? И заодно подскажи, пожалуйста, как зовут это милое вещество, которые ты дал мне, как ты уверяешь, в маленькой дозе?

- Знаешь, вставай давай, - послышался голос Симеона. - Потом разберетесь.

Сергей с трудом встал, хотя спать больше не хотел. У него было странное состояние: будто он ничего не боится, будто он стал расчетливым и умным. Говорить и думать было гораздо легче, чем раньше. Правда, затруднительно было двигаться. Симеон оказал ему большую услугу, довезя до университета. Миндаль тем более: он пренебрег собственной учебой и проводил его до самой аудитории.

Вышел, пошатываясь, и прислонился к стене. Миндаль нашел ему стул, он сел.

- Ну что это было, скажи, наконец? - взмолился он. - Я же понимаю в веществах. Я хоть буду знать, чего мне до сих пор не хватало.

- Это был самый обычный реланиум, - ответил Миндаль. - Я сам его иногда принимаю, когда у нас с Игорем размолвка, и я не могу уснуть. Но он никогда не действовал на меня воодушевляюще. После него я все утро ничего не думаю и действую на автомате. А у тебя, хоть ты и шатаешься, признаки воодушевления.

Миндаль посоветовал тихо:

Конечно, когда Сергей пошел отвечать, его вербальный потенциал уже был не тот, что утром. К тому же мысли у него почему-то упорно были не о философии, а о бензодиазепинах. Почему реланиум, который обязан оказывать успокаивающее действие на того, кто возбужден, оказал возбуждающее действие на него, человека спокойного? Ему было не известно такое действие у бензодиазепинов. По биологической специальности он был не физиолог; он работал с ДНК. Но в веществах вообще и в реланиуме в частности он понимал достаточно, чтобы понять, что здесь произошло нечто неожиданное. "Открытия так и просятся, чтобы их сделали," - думал он.

Ему дали некий газетный текст и попросили высказать собственное мнение относительно того, что в нем изложено. Что именно в нем было изложено, Сергей понял примерно на треть. Это было что-то политическое про ООН. Кажется, Германия внесла в ООН какой-то законопроект относительно войны в Ираке, хотя исходя из других предложений можно было подумать, что она, наоборот, отказалась присоединиться к законопроекту, который внес кто-то другой. Может быть, это была Франция. В статье еще встретились названия таких стран, как США, Ирак и Россия - США и Ирак, подумалось Сергею, потому, что эти страны воевали, а Россия - потому, что в ней вышла эта газета. У России тоже было какое-то собственное мнение.

Он, постаравшись сгладить свои морщины на лбу, презрительное выражение глаз, тонко поджатые губы и прочее, о чем ему сообщил Миндаль, задушевно сказал экзаменатору, пожилой достойной даме:

Пожилую даму такая жизненная позиция чем-то растрогала. Она спросила его, нарочно, как показалось Сергею, стараясь говорить понятно:

Сергей тут же согласился:

Кажется, дама поняла про него все. Во всяком случае, она кивнула и улыбнулась.

С этими словами - которые Сергей понял только в общем - она поставила ему общую пятерку за весь экзамен.

Когда Сергей выходил из аудитории, он был уже вполне в обычном состоянии.

Миндаль его ждал. Он улыбался. Вокруг него на этот раз никого не было. Он его сразу обнял. Объятие у него было легкое и ласковое.

- Ну, спасибо тебе, - сказал Сергей. - Если бы не ты, я бы сейчас тут не был. Я говорил с ней как будто с тобой. Она молодец. И ты меня великолепно подготовил. Такое ничтожество, как я, и говорит по-немецки!

- Мне повезло, - от души сказал Сергей.

Он не запомнил имени той дамы, которая его экзаменовала. Он дал себе обещание узнать его. Во-первых, надо было узнавать это имя, если его упомянули другие. Во-вторых, вообще надо было знать, кто та дама. Мало ли какие встречи предстояли в будущем.

- Я тебе узнаю, - пообещал Миндаль. - Я тоже хочу на нее посмотреть. Но сейчас пойдем отсюда. Пойдем отдыхать и праздновать. Ты устал. А меня сейчас поймают какие-нибудь посторонние согруппники. Поэтому пошли скорее.

Они купили около метро "Университет" несколько бутылок вина, несколько кусков сыра, оливки, корейские салаты и торт.

- Ты совсем не можешь ехать? - спросил Сергей. - По правде говоря, мне чертовски не хочется идти пешком. Или я устал, или это еще не прошло от реланиума.

Миндаль вынул из сумки сотовый телефон и протянул Сергею:

- Будь добр, позвони Игорю. Он за нами приедет, если не занят.

Сергей повертел в руках трубку и вернул Миндалю:

- Нет, не могу, извини. Симеон мне все-таки не шофер. Лучше пойдем тогда.

Миндаль наклонил голову.

- Ну, мне, конечно, он тоже не шофер, но он столько раз меня возил и туда, и обратно, что я привык. Впрочем, ты прав. Давай поедем. Я тоже не в настроении идти, слишком долго. Только, если не возражаешь, не на метро, а на троллейбусе. На метро меня точно стошнит, а троллейбус я выдерживаю без тошноты, только извини, я буду молчать, не смогу поддерживать праздничную беседу, хотя по ситуации надо бы...

Сергей хотел отказаться, но троллейбус уже подходил к остановке, и они сели. Пришлось Сергею двадцать пять минут смотреть, как Александр, бледный до синевы, вцепившись в поручень, опустив голову, сжав зубы и закрыв глаза, стоит в углу и молчит. Лица его почти не было видно, но Сергей догадывался, какое на нем выражение. Насколько он бледен, было видно даже по уголку шеи и виску. Сергей несколько раз тянул его к выходу, но тот мотал головой. У него с плеча упала сумка, он не отреагировал. Сергей ее поднял.

Когда, доехав до Юго-Западной, они вышли, Миндаль распрямился и глубоко вздохнул.

- Теперь минут пять на то, чтобы прийти в себя, и все в порядке, - прошептал он, слабо улыбаясь. Выглядел он жалко.

- Послушай, прости, может быть, я вмешиваюсь не в свое дело, - сказал Сергей. - Но этот вопрос надо как-то решать. Решить его мне кажется более насущной задачей, чем писать философские дипломы.

Они шли вверх по улице 26-ти Бакинских комиссаров. Миндаль стремительно возвращался к своему обычному виду. Он уже готов был улыбаться, как всегда.

- Я имел в виду не это, хотя и это интересная новость. Но это не решение проблемы. Не кажется ли тебе, что надо обратиться к психоаналитику, психотерапевту, по крайней мере, куда-нибудь?

- Да молиться больше надо, само пройдет, - Миндаль махнул рукой с поразительной беспечностью. - Пока ехали, я раз десять прочитал 50-й псалом и еще по разу несколько десятков других, и все в порядке...

- Ничего себе "все в порядке"! - воскликнул Сергей. -  Эти нечеловеческие мучения называются "все в порядке"? - Он стал говорить с необычной для себя горячностью: - Послушай, это явно выраженное психическое явление. Если бы, предположим, у тебя была депрессия, ее можно было бы лечить таблетками, сном, как угодно; в конце концов, можно было бы вообще не лечить. Природа нам как бы дана, понимаешь? Депрессия - это дело природы. Но в природе я, биолог, кое-что понимаю. Депрессия имеет химическую природу. Есть вещества, которые за нее ответственны. Но нет и не может быть веществ, которые были бы ответственны за непереносимость троллейбусов, телефонов и холодильников. Твое состояние - не биологическая болезнь, понимаешь? Твоя болезнь имеет мысленную природу. Не знаю, как она называется. Но ее понять - значит излечить. Ее надо исследовать мысленно, понимаешь?

Они дошли до дома и остановились перед дверью. Миндаль улыбнулся Сергею, слегка обнял его и сказал:

- Я понимаю, что ты имеешь в виду. Спасибо. Будь добр, вынь ключи у меня из сумки или позвони, пожалуйста. Я ведь не переношу еще открывать дверь.

Сергей посмотрел на него сердито:

- Ты не считаешь нужным работать над своим состоянием с помощью своих мыслей и психотерапевта?

Он достал ключи и открыл дверь.

- Да ты прав, прав, - сказал Миндаль. - Я только хочу понять сам. Не хочу я идти к психотерапевтам. Они мне не помогут. Сам я, может быть, пойму... У меня бывает такое, что мне кажется, что я уже почти понял... Но потом уходит.

Симеон был дома и накинулся на них с порога:

- Почему вы не позвонили? Я сижу как на иголках, ..., ... - он выругался матом, очень агрессивно (Сергей содрогнулся, потому что ему показалось, что он сейчас ударит Миндаля), но тут же осекся, перекрестился и пробормотал: - О Господи, прости меня, грешного! Ну, Серега, ты-то хоть бы догадался позвонить! Надо было сказать, что все кончилось, я бы приехал, встретил бы вас, выпили бы, погуляли...

Миндаль погладил его по руке:

- Не сердись. Я просил Сережу позвонить, а он застеснялся. Ну, мы решили проехаться на троллейбусе; все в порядке, проехались...

Симеон многозначительно проговорил:

- Если бы не Сережка, я бы тебе объяснил, что сейчас думаю. Ну погоди, ужо объясню...

Сергей сказал Симеону:

- Знаешь, я сейчас тоже было наехал на него, а потом как подумал: он и так страдает, бедный, и он же вынужден еще терпеть нас, уговаривать нас не сердиться; хоть бы мы его пожалели, что ли... Знаешь, наше сострадание так близко к агрессии, что, наверное,  лучше бы его не было.

- А что, очень плохо было в троллейбусе? - спросил Симеон.

- Да, по правде говоря, хуже некуда, - ответил Сергей.

Симеон скрипнул зубами.

- Нашли о чем сокрушаться! - с искренним удивлением сказал Миндаль. - Давайте, наконец, праздновать, отмечать, есть, пить и веселиться! Сережка получил 5 по немецкому, он поступил в аспирантуру! Даже жаль, право, что мы больше не будем заниматься немецким. Мне искренне это нравилось. Впрочем, впереди еще кандидатский минимум. Пошли-ка на кухню, - велел он Сергею, - ты откроешь мне холодильник, и я накрою на стол. Мы купили изысканных закусок, я умираю от голода. А ты, папочка, отвинчивай пробки от бутылок, - велел он и Симеону.

Тот усмехнулся и стал доставать вино.

За столом печальная тема больше не вставала. После обстоятельного отмечания успеха Сергея Симеон рассказал ему о новой квартире. Оказывается, это были две, соединенные в одну посредством пробивания дыры в стене. Судя по всему, перспектива философского монастыря приближалась.

- Общее количество комнат там пока пять, но будет больше, поскольку они большие, - сказал Симеон. - Одну большую я, очевидно, оставлю для общих встреч.

- Кто у вас там жить-то будет? - пробормотал Сергей.

- Мы трое, а остальные по идее должны набраться сами собой. Хотя тут есть одно сомнительное обстоятельство: первой прибежит богема, а ее я видеть как раз не стремлюсь. Я в своей жизни навидался достаточно богемы. Будем отбирать по критерию философского таланта и христианского благочестия.

- А сами-то мы выдержим собственные критерии? - усмехнулся Миндаль, искоса взглянув на Симеона.

Тот тоже усмехнулся.

- Ну пусть только будут хотя бы не отпетые развратники, - попросил он. - Я вообще-то полагаюсь на тебя. Но бабников и особенно голубых буду гнать в шею.

- Я пока не видел на философском факультете ни одного голубого! - вскричал Миндаль. - Я там совершенно одинок.

- Ну ладно, выпьем за то, чтобы все получилось, - поднял тост Симеон.

Выпили также за будущие философские достижения Сергея и Миндаля, за устойчивое возрастание популярности Симеона и за несколько абстрактных предметов поклонения, наподобие логики, метафизики, искусства, православия, а также истины, добра и красоты.

- Я еще выпью за свиней, можно? - сказал Миндаль. - Вы можете не присоединяться, если не хотите. Но я не забыл о них, хотя и вспоминаю, по правде говоря, все реже, по мере того, как сам становлюсь все более счастливым и благополучным. Но совсем я о них не забыл. Я не допущу, чтобы я это забыл. Мы тут пили за истину, добро и красоту, но нельзя забывать о том, что в мире есть зло, страдание, несправедливость и уродство. Об этом помнить наш долг, поскольку в мире существует не только познание - которому подлежат прекрасные вещи, - но и долг, которому подлежат, или, вернее, который вызывают вещи безобразные.

Симеон неожиданно присоединился к нему и чокнулся с ним.

Миндаль в ответ сел с ним рядом и прижался к его плечу.

- Сережка, ты представляешь, когда-то я не мог подумать, какой золотой человек Симеон! - воскликнул он. - Ты представляешь? Он же благороднейшая, чистейшая душа, рыцарь, поэт, герой! Боже, сколько он делает для меня! Он, наверное, святой. А я еще смел его в чем-то упрекать, чему-то учить, чего-то требовать... - он как бы в приступе стыда спрятал лицо на плече у Симеона.

Тот покосился туда и пробормотал:

- Ладно-ладно; твои упреки мне обычно весьма на пользу.

Миндаль поднял голову и заметил:

- Только не надо приписывать мне буддизм. Мое неубивание свиней не имеет к нему никакого отношения. В последний раз я думал, что я буддист, в 10-м классе. Я радикально отличаюсь от буддистов тем, что верю в личного Бога.

Симеон обнял его и похлопал по плечу.

- Хорошо, - одобрил он. - Для православия этого маловато, но понимаю, что от тебя вряд ли можно пока требовать большего. Кстати, квартиру, прежде чем в нее въезжать, надо не забыть освятить.

На это Миндаль пожал плечами. Он, видимо, задумался о свиньях, и мелкие вероисповедные вопросы не привлекали его внимания.

- Какие у тебя планы? - спросил Сергей Симеона. - Куда едешь в ближайшем будущем?

- Пока никуда, занят квартирами, хотя, конечно, все делает риэлтер. Но я мыслю, стараюсь понять, чего сам хочу, уже не говоря о том, что надо оценивать варианты, торговаться. В общем, ты можешь представить. Вбираю опыт. Опыт, по правде говоря, на редкость отвратительный, но приобретать его придется.

- Почему отвратительный? - спросил Сергей.

- Менять квартиры? О, это ужасно, - с глубокой неприязнью произнес Симеон. - Сашка думает, что я не хочу лишаться своей квартиры, но это не имеет к этому отношения. Нет, это отвратительно по существу, это что-то глубокое, какое-то глубоко порочное в самой своей основе - сфера продажи жилья. Продавать продукты собственного огородного труда на рынке - это не то же, что торговля квартирами, это совсем, совсем другое... По сравнению с рынком продажи жилья овощной рынок - это место самой настоящей святости.  Не знаю, как объяснить. Вообще любая деятельность, связанная с деньгами, отвратительна, но не настолько, как торговля квартирами. Впрочем, по ночам хорошо пишется. Новый опыт всегда добавляет мыслей. Я написал балладу о риэлтере, как он молится в церкви, а потом продает все, что вымолил, а потом, впрочем, вымаливает обратно то, что продал.

- Что именно? - спросил Сергей. - Вымаливает-то ведь он прощение, а продает квартиры.

- Ох, если бы квартиры! - горько усмехнулся Симеон. - Совесть они продают, а не квартиры.

- А кому они продают совесть? - удивился Сергей. - На этот товар разве много покупателей?

- У тебя интересная такая теологическая политэкономия, - заметил Сергей. - Торговля овощами от Бога, торговля квартирами - от дьявола. Если не возражаешь, я хотел бы что-нибудь понять, чтобы не думать, что это у тебя бред. Помню, раньше у тебя было что-то подобное относительно культурологии, что современная молодежная культура от дьявола. Я верно передаю твою мысль?

Симеон задумчиво кивнул.

- Да, ты знаешь, пожалуй, можно сказать и так. Если только не любая культура порождение дьявола. Наверное, правильнее всего будет сказать, что любая культура - это результат компромисса дьявола и человеческого стремления к Богу... Или наоборот: компромисса Бога и человеческого стремления к дьяволу. И надо различать эти два случая, хотя не знаю, как. И все эти компромиссы могут быть до разной степени. Иногда дьявол выигрывает больше, иногда меньше. В той культуре, где мы все побывали когда-то, он выиграл очень много. Не знаю. Дьявол борется со стремлением к Богу в душе человека. Я имею в виду, душа - арена борьбы. С другой стороны, душа и формируется культурой, этого нельзя отрицать. - Он вздохнул. - Мне трудно долго рассуждать строго, я ведь не философ. Сейчас я с Сашей слегка привык, он-то может рассуждать часами. - Саш, - окликнул он Миндаля.

Тот оторвался от своих мыслей, перевел глаза на Симеона и засмеялся.

- У меня в глазах двоится, какая прелесть!

- Чего тут прелестного? - осведомился Симеон.

- Я так давно не напивался, что отвык от алкоголя. Вы представляете? Выпил совсем чуть-чуть, и уже абсолютно пьян! - он опять засмеялся, откинулся на спинку кресла и прошептал, видимо, замирая от наслаждения: - И голова кружится...

Симеон махнул рукой.

- Нет, он сейчас вряд ли способен сообразить, в культуре действует дьявол или в душе. Мне кажется, то так, то этак. Это сложно. Ведь чувствует человек душой. Я могу чувствовать в душе, что вот это - от дьявола, вот это - от Бога, а это - вроде бы нейтрально.

- Практический разум, - подал голос Миндаль со своего кресла. - Только не знаю, возможны ли суждения разумом о единичных вещах, как ты сказал. Аристотель считал, что только об общих.

- Ладно, с культурой сложно, - подытожил Сергей, - а экономическая теория? Как там насчет торговли от дьявола?

Симеон пожал плечами.

- Мир движется к тепловой смерти, - опять раздался голос с кресла. - Удовлетворенное вожделение, видимо, следует считать выделением энергии, возрастанием энтропии. Покой... - голос вздохнул и замолчал.

Сергей обернулся к креслу. У Александра на лице было выражение самого полного покоя, какой можно представить.

- А вот понятая мысль, - спросил у него Сергей. - Это ведь тоже движение куда-то. И если я хотел ее понять, то даже, может быть, это желание можно назвать страстью. Вот событие мысли, если можно так выразиться - оно тоже приближает тепловую смерть вселенной?

Миндаль мгновенно и без видимых усилий очнулся, вскочил со спинки и воскликнул:

Симеон пошевелил бровями.

- Бог все-таки не для того создавал мысль, чтобы она катилась к той же чертовой матери, что и все остальное, - заметил он. - В рай стремиться надо...

Миндаль кивнул. Сергей пожал плечами.