Несколько дней Сергей пребывал в недоумении. Логика была ему непонятна, Платон непонятен. В какой-то момент он раскрыл книгу по синтезу белка - ему и она показалась непонятна! Он мысленно ушел из биологии, но никуда не пришел. Считать себя готовым философом было слишком самонадеянно.

В воскресенье днем отправился к друзьям. Симеона не было. Первым делом он спросил Миндаля:

- Чем функтор отличается от предикатора?

Тот, как обычно, мило улыбнулся.

- Действительно, этот вопрос может возникнуть, особенно если учебник неважный. На первый взгляд и функция, и предикация работают с множествами, их аргументы - термы, оттого они могут показаться похожими.

Было ясно, что Миндалю они никогда похожими не казались. Тем не менее, Сергей ощутил, что благодарен ему за тактичность. Он пробормотал:

- Я выучил, что их аргументы - или имена, или термы. Кажется, я понял, что такое имя. Но не могу сказать, что понял, что такое терм.

- Ну, давай начнем с этого. Терм - это что-нибудь, что имеет постоянное значение. Допустим, Сергей - это терм. "Сережа и Саша" - тоже терм. А "Сережа, Саша и их друзья" - это терм другого типа, так называемый незамкнутый, потому что неясно, кто такие друзья. Не термы, конечно, глаголы, прилагательные, всякие словечки наподобие местоимений, например, "кто-нибудь", "все", "некоторые" и так далее. Но, в общем, для начала можно термы заменять именами.

Сергей кивнул.

- Теперь давай дальше. Возьмем любое имя, например, Игорь. Возьмем любое понятие, допустим: отец. Функция создает из имени другое имя. Предикация создает из имени предложение. Допустим, я говорю такую фразу: "Отец Олега - это Игорь" или "Отец Олега жив и здоров". - (Олегом звали сына Симеона.) - Здесь слово "отец" употреблено как функтор. Оно создает из аргумента функции, то есть мальчика Олега, значение функции, то есть его папу Игоря. Субъект этой фразы - Игорь, хотя он назван "отец Олега". Предикат в этой фразе тоже есть, но он другой, это сейчас неважно.

"Теперь возьмем фразы другого типа. Допустим, я скажу так: "Игорь - это отец, потому что у него есть сын". Здесь слово "отец" употреблено как предикатор. "Игорь - отец" - это целое предложение. "Отец Олега" - не предложение, а одно понятие. Чувствуешь разницу? Предикация - мысль, а функция - понятие (хотя и можно ее рассматривать как свернутый результат предыдущих мыслей).

Перед мысленным взором Сергея все прояснилось, и он почувствовал, что теперь надо новыми глазами перечитать учебник по логике.

- А где Симеон? - спросил он.

- Повез Олега домой, - рассмеялся Миндаль. - Мои примеры всегда из жизни! Весь день ребенок был тут. Мы с ним изучали переместительный закон сложения по-французски. Симеон возит его сюда вместо спецшколы, потому что ту французскую спецшколу, в которой мы с ним когда-то учились, сейчас, к сожалению, закрыли и переоборудовали.

- Что, разве он такой большой? - пробормотал Сергей, невольно удивившись. - Или его отец стремится преждевременному развитию?

- Ему пять лет, для того, чтобы овладеть аксиомами арифметики, вполне хватит, - хладнокровно ответил Миндаль. - "Его отец стремится к преждевременному развитию сына" - что такое в этой фразе слово "отец"?

- Функция, - ответил Сергей. - Я понял, спасибо.

- Раз понял, говори "функтор", потому что функция - понятие абстрактное. Каков предикат этой фразы?

- Наверное, "стремиться к преждевременному развитию", - несколько неуверенно предположил Сергей.

- Ну, можно согласиться, хотя то, что ты сказал, пожалуй, и предикат само по себе, но не предикат данной фразы. К тому же, сколько у него валентностей?

- Чего? - спросил Сергей. На лице у него отразился недоуменный ужас, отчасти невольный.

- В твоем учебнике, по-видимому, это называется "местность". Были у тебя одноместные предикаторы, двухместные? - (Сергей кивнул.) - Так вот, точно так же можно говорить об одновалентных и двухвалентных. Сразу становится ясна общность идеи с грамматикой и химией.

- Особенно химия тут уместна, - пробормотал потрясенный Сергей.

- А почему нет? - возразил Миндаль. - Та же идея связи. Так скольки-местный предикатор "стремиться к преждевременному развитию"?

- Двух, - сказал Сергей. - Понимаю. Одна валентность на подлежащее и одна на дополнение. Постой. Дай сообразить. Предикат данной фразы таков: "стремится к преждевременному развитию сына".

- Молодец! - воскликнул Миндаль. - Это не легкая тема, поверь. Ты заслужил выпивку. Но мне временно запретили пить, так что выпьем чаю.

Он накрыл на стол (Сергей ему открыл холодильник). Сидели они на кухне.

- Кто это умудрился тебе запретить пить? - спросил Сергей.

- Ты не завидуешь Игорю, что у него есть ребенок? - спросил Сергей. - Мне кажется, тебе бы очень пошло воспитывать детей.

- Только не своих! - с искренним ужасом воскликнул Миндаль. - Да, я обожаю воспитывать, учить, преподавать и вообще все модусы педагогической деятельности. Когда у тебя будут дети, имей в виду, что есть кто-то, кто хорошо научит их чему угодно, от французского до математики. Но делать детей? Ни за что в жизни. Это пусть Игорь делает.

- Детей и у меня, конечно, не будет, - сказал Сергей (почему-то не сдержав некоторого вздоха, хотя вообще-то не был этим расстроен). - Ведь и я теперь носитель идеи о философском монастыре. К тому же оно неплохо: если бы они у меня были, то к моменту, когда пришло бы время учить их иностранным языкам, мы жили бы, конечно, уже при торжестве капитализма. Я платил бы тебе деньги за обучение моих детей, и что-то, как ни глупо это признавать, оказалось бы нарушено.

- Не глупо, - печально сказал Миндаль. - Я тоже искренне ненавижу капитализм. Я, конечно, не брал бы с тебя деньги, однако согласен, что это потребовало бы сложной мыслительной деятельности по оформлению - хотя бы словесному - неких особенных отношений. А ты уверен, что жертвовать возможностью иметь семью и детей, стоит? Что ты не будешь жалеть, что отказался от этого?

- Уверен, что не буду жалеть, но не уверен, что мне будет очень уж легко, - ответил Сергей. - Кстати, я прочитал твою автобиографию примерно до четверти. Пока совершенно не понял реакции Симеона. Почему он сказал, что когда он читал, ему казалось, что это про него? Мне, наоборот, пока кажется, что в тексте присутствует очень конкретная личность автора.

Миндаль пожал плечами:

- Может быть, ему показалось, что у него есть со мной что-то общее, да к тому же, это впрямь так. Мне он этого не говорил. Однако вообще-то, мне кажется, когда искренне пишешь, то читатели легко видят общее с собой, люди ведь похожи.

- Но почему ты все время пишешь такими длинными предложениями? - не удержался Сергей.

Тот усмехнулся:

- А, ну раз так, спасибо, - сказал Сергей. - Но я не очень понял. Это интересно. Я и сам пытаюсь писать прозу. Однажды писал тоже про себя. И помню, что сначала тоже писал длинными предложениями, а потом мне как-то вдруг понравились короткие. И я очень четко думал тогда: длинные предложения для гуманитариев, а короткие - для естественников, я себя в то время относил к естественникам. А теперь не знаю. Теперь я себя никак не могу относить к естественникам, а короткие предложения мне все равно нравятся больше. Мне кажется, они энергичнее.

- Да ты, разумеется, прав, - повторил Миндаль и выразительно изогнул бровь. - Но не до энергичности мне тогда было!

- Нет, а скажи о гуманитарном и естественном типе. Вообще скажи об этом. Ведь мне это сейчас важно, а у кого спросить, как ни у тебя! Естественники обычно - как бы это сказать? - презирают гуманитариев. Гуманитарии тоже? Если да, то за что?

Миндаль пожал плечами:

- Ты так уходишь от ответа, как будто сам вопрос не о тебе, - заметил Сергей. - Но ты сам - одновременно и гуманитарий, и естественник!

- Да, - согласился Миндаль. - Будь моя воля, я бы их вообще не разделял. Я бы соединил то и другое. Это запрос жизни. Но проблема длинных предложений, как я ее вижу, другая, Сережа. Длинными предложениями пишут неопытные авторы, потому что это первое, что приходит им в голову. А потом, по мере совершенствования мастерства, переходят к коротким, потому что овладевают мастерством концентрировать смысл. Ты дочитал до того места, где я писал, что быть актером означает "включать воздух"? Так вот, писатели тоже по-своему включают воздух, и поэты тоже. Ты совершенно верно сказал об энергичных предложениях. Но я, когда писал, преследовал цель не включить воздух. Мне было нужно только собрать свою жизнь. Воздух я тогда хотел включить жертвоприношением свиньи...

Пришел Симеон. Садясь за стол с друзьями, сурово взглянул на Александра:

- Ты читал молитвы перед едой?! - прочитал "Отче наш" и перекрестил стол.

- "Молилась ли ты на ночь, Дездемона"? - тихо передразнил его тот. Но послушно прочитал "Отче наш" вместе с ним.

- Я только что узнал ужасную новость, - сказал Симеон, обращаясь к Сергею. - Приехала Княжна из города Парижа. Скоро, я полагаю, придется нам бежать отсюда: тебе к себе, а мне на улицу. Здесь будет гнездышко двух воркующих ангелочков, ты бы их видел!

- Я еще утром узнал, что она приехала, - заметил Миндаль. - Мне сказала по телефону Маша. Но, Игорь, право, всерьез ли ты? Почему ты решил, что я посмею пригласить ее сюда против твоей воли? Здесь я не хозяин. Посидеть мы можем и у нее.

Симеон махнул рукой:

- Да сидите здесь, я утрирую. Я буду тренировать христианское смирение. Просто вид Княжны невыносимо напоминает мне из тех лет кое-что, что я предпочел бы забыть.

- А кто такая Маша? - спросил Сергей.

- Моя бывшая жена, - сказал Симеон. - Они, понимаете ли, подруги. Может быть, ты Машу помнишь, она часто приходила на концерты, она из тех, что мечтают о ребенке от любимого артиста. Такая черненькая. Больше о ней ничего не скажешь.

Миндаль поморщился:

- Не отзывайся плохо о бывшей жене, это нарушает мировую гармонию Дао, - тихо сказал он.

- Что верно, то верно, - вздохнул Симеон. - Это даже грех. Да я ведь только что от нее, мне вся эта компания: она, Княжна - кажутся этаким темным фоном из прошлого. Сидят, обсуждают политику, обе демократки и американистки. Жаль Олежку, он там пропадет. Сходить в церковь, что ли, покаяться в раздражении, - он взглянул на часы, будто собрался идти.

- Посиди, - попросил Александр, удержав его рукой. - Тебя целый день не было. Если не хочешь, я совсем не буду встречаться с Олей. Позвоню ей и скажу: "Муж не разрешает," - представляешь себе, как она рассердится?

Симеон в ответ на фразу "муж не разрешает" выразительно показал ему кулак, но сказал не об этом, а обратился к Сергею:

- Представляешь? Вот так они и воркуют: "Оленька!" "Сашенька!" Если бы я их не знал, я подумал бы, что у них любовь. Ты помнишь Княжну? Она нисколько не изменилась: как была злобная ведьма и безбожница, так и осталась. Она одержима бесами. Ей самое место среди французских феминисток. Я всегда думал, что такие могут нравиться только Всеволоду. Так ведь нет, теперь у меня под боком эти две подружки!

- Игорь, ты гневаешься, - печально сказал Миндаль. - Пойди, правда, сходи в церковь, успокойся, хотя я и не знаю, где ты найдешь церковь, работающую в воскресенье вечером.

- Да в любом монастыре, - ответил Симеон, допил чай и поднялся. - Простите, друзья. Я был сегодня плохой хозяин. Меня одолел грех гнева. Я отправляюсь каяться. - и ушел.

- Как я хотел бы грешить так же, как Игорь! Какой это безгрешный, в сущности, тип греха! Смотри: рассердился - покаялся, совершил прелюбодеяние - покаялся, заподозрил себя в неверных мыслях - покаялся. А я грешу принципиально иным образом. Мне, если можно так сказать, свойственно принципиальное желание растлить цельность своей жизни. Нельзя, конечно, так сказать, но я не знаю, как сказать лучше, потому что не могу докопаться до глубин своей греховности. Так вот. Я подумал сейчас, что его тип греха можно назвать невротическим, а мой - психотическим. И какого Бога надо вообразить, чтобы он простил эти два типа? Бог, прощающий нервный тип греха, должен быть, так сказать, снисходителен, уравновешен сам. А Бог, прощающий психотический тип, должен сам довольно-таки странно думать... И можно пойти дальше и спросить себя, какого Бога можно помыслить? Я всегда считал, что простить мой тип греха, в общем-то, вообще нельзя, но в последнее время начинаю думать, как Игорь: Бог-то ведь, наверное, все может, в том числе и странно думать... Значит, может быть, он простит меня.

- А в чем упомянутый тобой психотический тип греха заключается нынче? - удивился Сергей. - На вид ты думаешь самым обычным образом, как все люди, только умнее остальных.

Миндаль засмеялся, поблескивая золотом в ушах и на руках.

- Ты ко мне, видимо, очень привык в последнее время, - заметил он. - По правде говоря, и я тебе тоже. Княжна, я полагаю, отругает меня как следует. Хочешь, давай позвоним ей, позовем, пока нет Игоря? Он вернется, наверное, не раньше десяти.

- Меньше всего мечтаю увидеть Княжну, - признался Сергей.

Миндаль пожал плечами:

- Ну что же, тогда не будем звать. Тогда займемся немецким? Или Платоном?

- Получается, ты преподаешь сегодня весь день с небольшими перерывами, - смутился Сергей (сам он ненавидел преподавание).

Миндаль опять весело рассмеялся:

- С утра французский и математика, вечером немецкий и логика. Теперь я понял, почему я кажусь тебе нормальным: потому что учу тебя материалу, в себе несомненному. Ты сказал, что хочешь быть логиком? Тогда не хочешь позаниматься еще латынью? Я могу.

- А что, надо? - спросил Сергей. - Если ты скажешь, что надо, я буду учить и латынь.

- Помнишь, как ты решил учить немецкий? Ты был пьян, а я лежал в больнице. Ты спросил, что тебе делать прямо сейчас. Я сразу понял, что вопрос серьезный, но ошибся в том, кем тебе следует быть. Я подумал, что ты захочешь быть критиком науки. И порекомендовал немецкий. Мне в голову не пришло, что ты решишь быть логиком. Я даже не знаю, что тебе теперь делать с языками. - Он задумался. - Владея латынью, ты сможешь переводить средневековых логиков и жить на это. А современная логика сильнее всего, видимо, на английском. В Германии были когда-то Мейнонг и Гуссерль, не считая Фреге, но они, по-моему, переведены. Во Франции интересен пост-модерн, он тоже работает с логикой...

- А он-то как? - удивился Сергей.

- О, представь себе, он копает под логику, как под все на свете, - сказал Миндаль. - Это ведь березки на руинах, они пускают корни везде, где есть хоть какая-то пыль, то есть везде. Какой чудесный образ у Игоря! Он приписывает идею мне, но мне бы в голову не пришло так сказать - это его, конечно же, только его.

(Зазвонил телефон, Миндаль вздрогнул. - Снять? - предложил Сергей. Тот махнул рукой: - Да ну его, не надо.)

- Делез поставил себе почти ту же задачу, что я когда-то, - продолжал он. - Он едва ли не захотел математически выразить абсурд, по крайней мере, у него мелькают такие мысли. Но прочитав его, я не со всем согласился, не говоря о том, что я не все понял. Его абсурд не похож на абсурд, логика не похожа на логику. В целом все это литература. Но это же симптоматично, не правда ли: что литература, то есть область господства языка, рвется к абсурду и математике? После Делеза я принял пост-модерн. Не со всем согласился, но принял. Я буду писать почти о том же, и надеюсь, что мне удастся написать проще, чем удалось Делезу...

В августе они разошлись. Сергей уехал на дачу к родителям, Симеон отправился гастролировать по Забайкалью, с непреклонным видом взяв с собой Александра. Тот сначала был недоволен, вздыхал, жаловался, что не переносит самолет. Но разжалобить Симеона не смог: тот только пообещал ему перед самолетом успокоительное, а внутри - бутылку водки. Он покорился, и они улетели.

- Но я же не Платон, Саша, - пробормотал он.

- Это один из лучших способов начинать изучение философии: попытаться немного поразмыслить самому, - уверил его Миндаль. - В конце у тебя все равно получится не то, с чего ты начал.

Во второй половине августа Сергей стал писать. Вообще-то он любил писать, он писал часто - или дневник, или повести. Теперь, после периода растерянности, тоже пошло легко. Это был, конечно, не диалог Сократа с Расселом, а простое рассуждение наедине с собой. Мысленно он адресовал его Миндалю и иногда Симеону.

Поскольку чердак - пожароопасное помещение, и бабушка строго запрещала там курить, Сергей вылезал на крышу и курил, глядя в черное небо.

Спать он мог с трудом, засыпал не раньше четырех. Днем ходил по лесу, искал грибы и продолжал думать о том же. К концу августа написал длинный текст. Хотя он был и не на ту тему, что задал Александр, однако, думал Сергей, для реферата в аспирантуру это, может быть, подойдет.

В конце августа Сергей вернулся в Москву и, едва сдерживая нетерпение, позвонил Симеону. Подошел Миндаль, кратко сказал Сергею:

- Давай прямо сейчас, ждем, - и побыстрее положил трубку. Даже по одной фразе было слышно, что он задыхается.

Сергей вышел из дома тотчас и до метро едва ли не бежал, настолько соскучился по друзьям.

Александр открыл дверь и заключил его в объятия (вернее, учитывая, что Сергей был его выше, бросился ему на шею). Они три раза поцеловались в щеку - видимо, этому православному обычаю Миндаля научил Симеон.

- Сереженька! - несколько раз повторил он, разглядывая Сергея, из чего Сергей сделал вывод, что и он скучал.

- Как дела в Забайкалье? - поинтересовался Сергей.

Тот махнул рукой.

- Если не считать одной неожиданной встречи и устроенной моими руками судьбы, то совершенно ничего особенного, - ответил он. - Вечно надо было куда-то ехать, в транспорте я спал, ночью спать не мог, в общем, тоска. В самолете меня всю дорогу рвало, несмотря на лошадиную дозу аминазина. Бедный Игорь со мной измучился, мне так жаль его было.

- А сейчас он где?

- Представь себе, договаривается о следующих гастролях, на этот раз на Крайнем Севере. Но я больше не поеду, я теперь учиться буду, - он усмехнулся.

- А что за судьба, устроенная твоими руками?

- Я там встретил одного знакомого. Мальчик-хастлер, мы были знакомы в Москве, точнее я несколько раз его видел. Какой-то друг прихватил его с собой во Владивосток, по пути он ему надоел, тот его бросил, я его увидел случайно у гостиницы. Он пытался заработать во Владивостоке тем же способом, что в Москве, но спрос там не тот; он, по-моему, ночевал на улице, пил, глотал какие-то колеса; в общем, совсем плохо ему было, мне кажется, это Бог устроил, что я шел мимо. Еще неделю, и он загнулся бы. Может быть, для этого-то Богу и надо было, чтобы я поехал с Игорем.

- Хотя я и не знаю термина "хастлер", но догадываюсь по контексту, - сказал Сергей. - И что с ним стало благодаря тебе?

- На русский язык этот изящный термин переводится грубым словом "пидорас", - усмехнулся Миндаль. - Я притащил Алешу к себе, стал отмывать и откармливать. У Игоря тоже проснулись отеческие чувства - мальчик-то совсем крошка, ему лет 17 - и тут заходит секретарь Игоря, Антон (мы же вместе жили в гостинице) и весь вечер не сводит с этого Алеши глаз. Антон вроде бы и не голубой совсем, но этот Алеша, он такой трогательный, хороший! Словом, я Антону велел о нем позаботиться, ну он позаботился, сейчас Алеша живет у него, - невозмутимо закончил Миндаль.

- Алеше, видимо, повезло, а вот Антону-то, - заметил Сергей.

- Игорь тоже беспокоится о его душе. Но, по-моему, это было свыше, все так удивительно устроилось. - Миндаль пожал плечами и посмеялся: - Этот Антон, ты бы его видел! Он православный такой, что по сравнению с ним Игорь - вольнодумец. От меня он все время шарахался, как от чумы. Как увидит кольца у меня на руках, сразу отворачивается и прямо слышно, как он про себя матерится. За один день он изменился так, что его не узнать: здоровается с заискивающим видом и обращается ко мне Александр Владимирович!

- А ты Владимирович? - как-то не смог сдержать удивления Сергей, потому что при нем еще никто не называл Миндаля по имени-отчеству.

- Вообще-то да, хотя я долго не мог понять, откуда он, Антон, это узнал. Мне казалось, этого не знает даже Игорь. Только позже я сообразил, что он держал в руках мой паспорт, когда брал билеты нам на самолет.

- Ты говоришь, стало быть, что у этого Антона произошла стремительная метанойя, но надолго ли?

Миндаль пожал плечами:

- Да, метанойя, это ты хорошо сказал, - задумчиво произнес он вместо ответа.

Они позанимались немецким. Потом пришел Симеон, они выпили чаю и ближе к вечеру, когда стало не жарко, пошли пешком в университет: Миндаль выяснять расписание занятий, которые ему предстояли 1 сентября, Сергей - необходимую последовательность действий для поступления в аспирантуру, Симеон вместе с ними. За спиной у него была гитара: он обещал спеть им на Ленинских горах пару новых песен.

Миндаль, идя по проспекту Вернадского, повторял:

- Господи, как хорошо в Москве! Как хорошо никуда не ехать, а спокойно идти по твердой земле! Как хорошо не лететь в самолете! Как хорошо идти в университет!

Из разговора между Симеоном и Миндалем Сергей узнал, что недавно произошла еще одна история, весьма подобная истории Алеши, с неким Сережей. Второй участник был известный артист Борис Панкратьев (Сергей ничего о таком артисте не слышал). Как и первая история, она заключалась в подбирании мальчика Сережи в нехорошей компании, поселением его у этого Бориса и так далее.

- А в этой связи ты какую роль играл? - спросил Сергей Миндаля, не поняв истории до конца.

Тот посмеялся:

- Ну да, вечером, когда я за тобой приехал, ты был вообще никакой, хуже, чем в самолете, - пробормотал Симеон.

- И пришлось мне Сережу успокаивать и учить готовить обед, этого он почему-то боялся больше всего, был уверен, что Борису не понравился. С Панкратьевым я было хотел поговорить, - Миндаль усмехнулся с многозначительным видом, - но неожиданно оказалось, что говорить-то, собственно, не о чем. Он вел себя как вполне нормальный человек. Я представления не имел, что он может настолько перемениться. Это, видимо, произошло еще до Сережи. Видимо, он бросил наркотики сам и теперь распространяет новый образ жизни на партнеров. Больше всего меня поразило, что он собрался держать Сережу у себя долго, буквально серьезно поселил его к себе. - Миндаль развел руками. - Кто бы мог подумать, я вообще был уверен, что мы с Игорем одни такие.

Симеон пожал плечами:

- Да нет, мне приходилось слышать кое-что.

- Наверное, у меня глубоко развращенное сознание, - сказал Миндаль. - Я этот мир знаю вроде бы хорошо и никогда не видел там ничего кроме разврата. А может быть, не замечал? Теперь начинаю замечать, и оказывается, что это возможно.

- Ну, и почему, когда я приехал за тобой, ты был в таком состоянии, если, как ты говоришь, вы с Панкратьевым так мило побеседовали? - спросил Симеон.

- Разве моральные ошибки вызывают рвоту? - удивился Сергей.

Миндаль пожал плечами:

- Конечно, надо стараться управлять мыслями, - сказал Симеон с выражением. - Об этом в Евангелии сказано: если тебя соблазняет твой глаз, вырви глаз, потому что лучше тебе с одним глазом попасть в рай, чем с двумя - в ад.

- Это несомненно, - согласился Миндаль. - Вопрос в том, как это звучало бы в нашем случае: если тебя соблазняет твоя мысль, вырви мысль, потому что лучше попасть без мыслей в рай, чем с мыслями в ад. Убедительно это для тебя звучит?

Симеон промолчал.

- И покажите мне, я умоляю, человека, который умеет управлять мыслями, - продолжал Миндаль. - Я попрошу его научить меня, и как только убежусь, что это в принципе возможно, тотчас буду считать это моральным долгом. Но не раньше.

- Это легче, чем ты думаешь, - заметил Симеон. - Читай 50-й псалом про себя почаще, и будет меньше проблем с нежелательными мыслями.

Миндаль изменил тон и благочестиво вздохнул:

- Я стараюсь, Игорек, поверь.

Симеон смягчился и одобрительно потрепал его по плечу.

Александр спросил Сергея:

- Ты написал реферат?

Сергей кивнул. Тот красноречиво протянул руку.

- Я еще не перепечатал, я же только вчера с дачи, - сказал Сергей. - Да, к тому же, это не то, что ты велел. Мне, наверное, все-таки ближе Риккерт, ты был прав...

- Кончай оправдываться, - велел Миндаль. - Давай неперепечатанное. Мне это безразлично, я не аспирантура.

Сергей вынул из сумки листочки, написанные на чердаке. При свете дня они показались ему совершенно нечитабельными в смысле почерка и бессвязными по содержанию.

Миндаль прямо на ходу углубился в чтение.

- Помнишь свою песню "Не смотреть на звезды"? - спросил Сергей Симеона. Тот кивнул. - Я все хотел тебя спросить, это серьезно или это все-таки ирония?

- Это цитата из Кураева, - ответил Симеон.

- Я понял, хотя я и не знаю, кто это такой. Но вообще вся песня?

Симеон задумался:

- Понимаешь, - сказал он. - Ты требуешь так прямо ответить, и я знаю, что прямой вопрос требует прямого ответа. Конечно. Но прямой ответ я дать не могу. Ты будешь сердиться, скажешь, я прикидываюсь, как и всегда все поэты, когда они загадочно делают вид, что сами не ведают, что пишут. Но это то, что поэт в принципе не может отдать: право не ведать, что он пишет. Только если он не ведает, он может писать. Если ведает, он будет писать реферат, а не стихи. Спроси у Сашки, - он кивнул на Миндаля, - он говорит то же самое.

- В общем, возноситься к небу спиной вперед, - пробормотал Сергей.

Симеон рассмеялся:

- Точно!

- Мне эта песня не очень нравилась, - пробормотал Миндаль, не отрываясь от листков Сергея. - Тут, по-моему, вопрос не или-или, а и-и: она одновременно и ироничная, и депрессивная. - Но, Сережа, помилуй, Рассел этого не говорил...

- Чего? - спросил Сергей.

Миндаль повернул листок и махнул рукой:

- Потом.

Они уже подходили к университету. Миндаль просмотрел оставшиеся листки, вернул их Сергею и устремил на него задумчивый взгляд.

- Ты силен, - наконец сказал он. - Эк ты с ними расправился. Я, видимо, думал что-то подобное, но чтобы вот так лихо связать науку с развратом, а ложь с моральной чистотой... Это, пожалуй, позволяет по-новому увидеть проблему. Я в основном согласен с тобой. Действительно, когда науку и истину объявляют высшей ценностью, о морали забывают. Но сказки, мифы... Основывать мораль на них? Это как-то унизительно, тебе не кажется? Сразу возникает очень большой вопрос, а мораль ли это? Я бы предпочел, наверное, вариант Руссо, религия сердца... - он говорил задумчиво.

- Да это просто невозможно, кто теперь поверит в мифы? - сказал Сергей. - Наш мир обречен на науку.

- Но ведь имеем же мы какое-то понятие о морали, - заметил Миндаль. - Вроде бы не мне это говорить, но вот ты, Игорь.

Сергей поморщился:

- Понятия у нас слабые, а морали вообще никакой. Некоторое ее жалкое подобие в мыслях объясняется, насколько я понимаю, только тем, что наша страна еще не приобщена к науке как следует. В Америке, да и в Европе тоже, уже давно мир науки. Вот там мораль что надо. Я в основном, в общем-то, о половой морали.

Симеон обернулся к нему:

- Сережа, я всей душой с тобой, - сказал он.

Миндаль пожал плечами:

- Хорошо, - кивнул Сергей.

- Ты настоящий философ, Сережа, - продолжал Миндаль. - Как большинство философов, ты очень глубоко копаешь. Но есть еще проблема широты. Пора, тем временем, кончать с Платоном и двигаться дальше. Надо приобрести базовую эрудицию.

- Хорошо, - кивнул Сергей. - Я и сам это чувствую, и полностью готов следовать твоему руководству.

Они подошли к университету. Народа почти не было. Поднялись на факультет, списали что хотели. Прошлись по длинному коридору.

- Ты не чувствуешь, что тебе не по себе, что придется учиться? - спросил Сергей Миндаля.

- Я не чувствую, как ни странно, ни ностальгии по тем годам молодости, когда я здесь учился, ни страха опять тут оказаться. Те годы прошли как в тумане, а сейчас я прихожу сюда как будто при ясном свете. Я буду тихо сидеть в уголке и надеюсь, что моим одногруппникам тоже не будет не по себе от моего присутствия.

Симеон покосился на него.

- Ювелирный магазин только сними, - пробормотал он.

Миндаль глубоко вздохнул и некоторое время смотрел на свои кольца, наверное, мысленно прощаясь с ними.

Они пошли на Ленинские горы. Сели на траву. Симеон достал пиво из сумки (Сергей не понял, когда он успел его купить). Взял гитару и стал тихо петь. Песни, как ни странно, были любовные.

Хотя он этого не ожидал, в три часа в дверь его лаборатории заглянули. Аспирант, работавший с ним за соседним столом, кивнул ему:

- Это к тебе, Сергей.

Он вышел и увидел обоих друзей. Миндаль, как обычно, улыбался: в незнакомых местах он был всегда очень приветлив. Он снял большую часть украшений, но некоторые оставил. На лице у Симеона было скептическое выражение, с которым он заглянул в дверь лаборатории и окинул взглядом столы, пробирки, планшетки, пипетки, приборы, вытяжные шкафы.

- Безбожная наука, - тихо прокомментировал он. Они с Сергеем поздоровались за руку.

- Бросай на сегодня, пойдем гулять, - велел Симеон. - Мы намереваемся отметить. Ты должен нам показать, где здесь можно отметить максимально по-университетски. Саша хотел в простом буфете, но я проголодался, и мне одного-двух бутербродов не хватит. Где здесь можно поесть по-настоящему? Ты это знаешь лучше нас.

Сергей сказал коллеге-аспиранту, что уходит, перевалив на него задание вовремя выключить прибор. По-настоящему, склянки следовало бы сразу промыть, но он махнул рукой, хотя вообще-то отличался аккуратностью. Очень хотелось побыть с друзьями.

- Одного не понимаю: в каком смысле вы собрались "отметить"? - спросил он. - Если с выпивкой, то ее в университете не купишь нигде.

Они направились с биофака в главное здание.

- Выпить мы можем и дома, - махнул рукой Симеон. - Я хочу ощутить университетский дух, понимаешь? То есть я вообще-то хочу есть, но рестораны, бары, клубы, кафе, вечеринки, пьянки - всего этого я видел в своей жизни достаточно. Это сложное чувство, я не могу его объяснить. Сашенька понял с полуслова. Ну, если можно так выразиться, я хочу поймать иллюзию, что возможен некоторый безгрешный тип обеда: где-нибудь в студенческой забегаловке, где на столах у всех вперемешку суп и учебники, и слышно, как над столами летают мысли, понимаешь? Или как летают научные факты. Конечно, ты скажешь, что я ведь тут учился когда-то, разве из своей молодости я не помню этих студенческих забегаловок? Но нет. Тогда не было ничего подобного. Тогда мы мечтали о грехах: о выпивке, о девочках, о непристойных стихах, о том, чтобы не учиться. Я совершенно не поймал этого университетского духа тогда. Наверное, это в принципе возможно только задним числом. Сейчас ждал Сашу, и так ему завидовал! Зачем я учился когда-то? Какая, Боже, непростительная глупость! Ведь мне это было не нужно. Если бы я был умный, как Сашка, я тогда бросил бы, а сейчас поступил бы, как он, учиться осмысленно и по-настоящему, и тогда слился бы с этим университетским духом. Вот как надо жить...

Все это время Миндаль молчал, улыбался и держался позади Симеона. Когда они вошли в ГЗ, он впервые произнес тихо и без улыбки:

- Господи! Как давно я здесь не был!

Только тогда Сергей вспомнил, что здесь, в ГЗ, размещается мехмат. Они поднялись на второй этаж в столовую. Во время, когда учились Симеон и Миндаль, она была профессорской, но при Сергее - уже нет.

Постояли в очереди, сели за стол. Симеон перекрестил еду, но громко читать молитвы не стал. И он, и Миндаль не ели мяса.

Тот опять улыбнулся и обратился к Сергею:

- Больше всего в моей памяти от этого дня останется ужасное воспоминание, как я сидел в аудиториях и слушал возвышенные вещи, а Игорь все эти пять часов просидел в машине около подъезда и ждал. Боже, какой героизм! До сих пор я был твердо уверен, что из нас двоих психически ненормален я, но сегодня, ей-богу, я в этом засомневался. В таком подвижничестве есть что-то невротическое.

- С кем поведешься, - отозвался Симеон. - Ты про себя рассказывай, а не про меня.

Миндаль пожал плечами:

- Лекция по эстетике, лектор рассказал, что эстетическая концепция Гегеля - это не то же, что пост-модерн. Затем сразу же был семинар, мне удалось промолчать, это было мое главное достижение, но не скрою, что с трудом. Судя по всему, с этим предметом у меня будут трудности, которые будут заключаться в том же, в чем сегодня: молчать. Семинарист - молоденький мальчик, знает, кроме слова пост-модерн, еще слова "перформанс", "хеппенинг" и "инсталляция". Дети записывали под диктовку... - голос у Миндаля почти дрожал. Сергей затруднился определить, чего в нем было больше: горечи или презрения. Симеон посочувствовал ему столь живо, что, вопреки обыкновению держаться благопристойно, прямо за столом обнял его и поцеловал в лоб.

- Главные трудности с этим предметом у тебя будут не в том, чтобы молчать, а они начнутся, когда расползутся слухи, что ты - бывшая культовая фигура пост-модерна. - сказал Сергей. - Дети будут хором просить тебя рассказать, а семинарист возненавидит.

Миндаль кивнул:

- Очень возможно. Или лектор предпримет публичное аутодафе.

- Не будем о грустном, - предложил Симеон. - Все-таки Сашенька может быть очень обаятелен, надо надеяться, что ему удастся проявить эту свою способность. Что было еще, кроме эстетики?

Миндаль расслабился и с видимым облегчением сказал:

- История зарубежной философии, там рассказывали о позитивизме, и спецкурс по Куайну - тут я был просто на седьмом небе от счастья, ведь Куайн - логик.

- Было ли во всем этом хотя бы одно слово, которого бы ты до этого не знал? - поинтересовался Сергей.

- О, разумеется, нет! - невозмутимо ответил тот. - Но это пустяки. Подумаешь, еще раз послушаю. Это, по крайней мере, не то же, что когда мне объясняют, что главное содержание пост-модерна - это хеппенинг и инсталляция...

- Успокойся, - велел Симеон. - С эстетикой что-нибудь придумаем: или не будешь ходить, или перезачтешь. А вот расскажи о детях. Сколько их, каковы они?

Столовая закрывалась. Они доели, запаслись пирожными и пошли гулять вокруг корпусов университета.

- Сегодня с утра я делал научное открытие и одновременно с этим раздумывал, как я уйду из биологии. Это, наверное, выглядит немного странно, да?

Миндаль улыбнулся:

- Это выглядит необыкновенно мужественно. Большинство, я убежден, не смогли бы это сделать. Я, например, ушел из математики, когда понял, что открытия не совершил. Когда все получается хорошо, хочется продолжать все дальше и дальше.

Симеон внезапно вмешался и произнес тихо:

Миндаль тотчас согласился:

- О, безусловно! Или вообще никак не принимаются. Думаю, чаще всего это объясняется так: если тебе светло, значит, вероятно, решение принимают за тебя другие. Или ты принимаешь его совместно с ними. Например, ты действуешь согласно уже известному правилу. Соборные решения всегда светлы, но индивидуальные - никогда, потому что сам человек для себя свет создать не может.

- Мне кажется, что мне уже начинает светлеть, - сказал Сергей. - Помнишь, ты говорил мне, что свет светит в философии? Я его не увидел, когда прочитал Рассела, но когда написал реферат, увидел, по крайней мере, его отблеск.

- Соборный свет и философский - это не совсем одно и то же. - улыбнулся Миндаль. - Впрочем, если ты захочешь спросить у меня совета, то я бы тебе порекомендовал подождать. Если же ты спросишь меня опять через месяц, то вполне вероятно, что я отвечу тебе определенно: философией продуктивно заниматься в одиночестве, а не в институциях. Сегодня я заподозрил это довольно основательно.

- Игорь, я ведь не о себе, а о Сергее. Возможно, ему следует писать диссертацию, не бросая работу.

Они погуляли по Ленинским горам, обогнули Ботанический сад и с обратной стороны подошли к биофаку. Сергей, мучимый угрызениями совести, решил все-таки промыть стеклянные части прибора. Они поднялись к нему в лабораторию. Там уже никого не было.

- Вот-вот, всегда приходится принимать в расчет еще социальное давление на константность, - прокомментировал Симеон, глядя на Сергея. - У него ведь тут, в лаборатории, свой собор, - обратился он к Александру. - И свой, приходится признать, свет.

Тот кивнул. В незнакомой обстановке он, как обычно, на всякий случай вежливо улыбался. Совершенно не чувствовалось, что ему где-то может не хватать света.

- Не унывай, - посоветовал ему Сергей. - Когда дети тебя раскусят, они сделают из тебя гуру, и ты, возможно, изменишь свое мнение об институции: ты ее скрасишь им, они - тебе.

Тот улыбнулся еще более ласково. Симеон же усмехнулся уголком рта.

Тут Сергею бросилось в глаза, каким Симеон выглядит усталым.

- Я подозреваю, Александр тебя не просил его ждать, - заметил Сергей, садясь рядом.

Тот кивнул:

- Ты выглядишь здорово уставшим, - сказал Сергей. - Выступления на крайнем Севере дадут тебе возможность отдохнуть?

Симеон пожал плечами:

- Не знаю. Может быть. Я не знаю, устал ли я, и если да, то от чего. С Сашкой тяжело... - он вздохнул. Потом, помолчав, возразил себе: - Но без него я теперь вообще не могу. Мне удалось очень быстро забыть, что я и сам по себе что-то значу.

- Странно, - удивился Сергей. - Ты великий поэт. Ты более знаменит, чем он. Разве тебе не напоминают о твоей знаменитости чьи-нибудь звонки, письма, толпы поклонников у дверей, как это было раньше?

Симеон покачал головой:

- Постой, мне еще рано на работу, - сказал Сергей. - Пойдем пройдемся. Расскажи. Ты сильно чем-то недоволен?

- Всем я доволен, - устало ответил Симеон. - По большому счету важно только то, что я пишу песни, о чем хочу: это ли не счастье! Саша... да... это просто мой крест. Я знал это еще 20 лет назад. Я жаловаться и не думаю.

- Я вижу, Игорь, что ты не думаешь жаловаться, - сказал Сергей. - Ты с благородством выносишь, но я что-то не могу сообразить, что именно. Вроде он сейчас не пьет, не занимается промискуитетом, даже не играет. Что тяжело: философия?

- О, Сашенька умеет каждую минуту жизни делать неповторимой и насыщать ярким содержанием, - усмехнулся Симеон. - Соскучиться с ним невозможно. Но на самом деле мне это нравится. Я прихожу, и мне не хочется быть одному. Я жду его. Мне совершенно не интересны те, о которых ты сейчас сказал, для которых я знаменитость. Что они мне скажут? Да, собственно, зачем я это говорю, - он поморщился. - Я всем доволен.

- А ты не преувеличиваешь опасность? - помолчав, спросил Сергей. - Я, правда, слышал от него какие-то странные рассуждения о психическом и нервном типе греха, но в целом он, мне кажется, производит впечатление совершенного здорового, вполне нормального. Может быть, ему не так нужна опора, как ты полагаешь?

Симеон усмехнулся:

- Ох, если я в чем-то в этой жизни уверен, то в этом. Очень нужна. К тому же ты не видел его во Владивостоке (и хорошо, что не видел). Какой уж тут здоровый и нормальный...

"Вообще говоря, бросить его в принципе можно. Далее возможны два варианта. Или он поплывет туда, куда ему было свойственно раньше: там где эта сложная эйдетическая группа из мостов, свиней, СПИДа, самоубийства - ты помнишь. Но не обязательно. Может быть, он удержится в философии. Правда, последствия для философии непредсказуемы. Но это не важно. Важно, что это для него будет такая жизнь... Как бы это сказать? Я чувствую это где-то в глубине души, но не могу сказать в словах. Это жизнь человека взрослого и относительно нормального. Он не сможет, точнее, тот, кто сможет, будет не он. У него что-то умрет. Какая-то фантазия, которая основана на доверии к миру, и это доверие возможно только тогда, когда есть опора. Я сам как-то двигал свою фантазию с одной опоры на другую, и я это понимаю, но как-то очень смутно.

"И что бы я выиграл, если бы он это смог? Даже если предположить, что я мог бы что-то выиграть вне зависимости от него. Ведь если эта фантазия (назовем это фантазией, хотя это не совсем правильное название) его умрет, мне совершенно незачем будет жить. Эта фантазия в нем - для меня источник ощущения жизни. У меня своего собственного ощущения жизни мало; у меня сильная вербальная фантазия, но такой, как у него - экзистенциальной, эйдетической - у меня нет, я живу в этом смысле его жизнью. Поэтому я и не жалуюсь. Хотя и трудно быть опорой, но выигрыш огромный. Когда он счастлив, у него сияют глаза и искрятся необыкновенные идеи. Чего еще желать! Я вспоминаю девятый - десятый класс, тогда и в помине не было такого счастья. Он считает, что тогда бы счастлив, но я - нет.

- Почему? - поинтересовался Сергей.

- Заплати Антону, чтобы он его обслуживал: утром отпирал дверь, вечером запирал, - предложил Сергей.

Симеон кивнул:

- Я думал об этом. Увы, они не очень ладят. То есть Сашенька, разумеется, ладит со всеми, но Антон - с трудом. И я его даже понимаю...

- А мальчик Алеша из Владивостока?

Симеон встрепенулся:

- Гениальная мысль! Алешка будет его обслуживать по первому классу, он же ему чуть ли не жизнью обязан! О, теперь поеду на Север, - он повеселел.

Симеон кивнул:

- Да, он был склонен смешивать все со всем. Вообще-то это женское свойство, но у него получалось хорошо. Он мог показать, зачем математика, зачем философия, какая связь у всего между собой. Он это по-настоящему понимает. Чем больше я думаю, тем яснее понимаю, что надо у него чему-нибудь учиться. Ты прав. Но я не знаю, чему. Ни логика, ни философия меня не интересуют. Хотя что-то где-то есть, что я сейчас упускаю. Но не знаю, что это.

Сергей развел руками:

- Не могу тебе сказать. У него-то ты спрашивал?

- Мне, понимаешь, и так стыдно: вечно он, бедный, что-то преподает. Я ведь к нему привожу Олежку, чтобы Сашенька его учил французскому. Сашка, конечно, тут же взялся учить его математике, ребенок в нем души не чает, рвется учить что угодно, только папаши им и не хватало... Но он всегда сам напрашивается на то, чтобы преподавать. Ты правильно сказал, что однокашники из него сделают гуру, когда раскусят. Только скорее не гуру, а толмача, чтобы он им переводил Канта на русский, - Симеон усмехнулся. - Мне теперь пришлось вспоминать французский: сын говорит со мной только по-французски, но я же все забыл, я ничего не понимаю.

Сергей поинтересовался:

- А мать как?

Симеон ехидно усмехнулся:

- Хватит-хватит, - остановил его Сергей. - Я-то вообще никогда не учил французский.

- Миндаль же интересовался, - заметил Сергей.

- И что потом сделал со всем? Все превратил в сплошной абсурд! - воскликнул Симеон. - Да, он вообще всем интересовался: как огонь интересуется дровами, чтобы сжечь. Он сжигатель, разрушитель. - Помолчав, добавил другим тоном: - А я зато мракобес.

Сергей подумал.

- Мне кажется, что я чем-то интересовался, - сказал он. - Биологией, как это ни смешно звучит. Но во всем этом была изрядная доля низменных побуждений: я хотел сделать открытие, хотел прославиться, хотел разбогатеть, хотел превзойти всех.

- Ну, прославиться, я, конечно, тоже хотел, это свойственно, мне кажется, всем. Правда, Саше это, опять же, не свойственно, но его лучше вообще не включать ни в какую статистическую выборку.

Сергей кивнул.

Они обошли главное здание, дошли до философского.

- Я поднимусь, посмотрю, как он там, - не выдержал Симеон. - Жутко любопытно. Пойдем?

Они поднялись. Было тихо. Шли занятия.

Симеон долго изучал расписание, наконец определил, в какой аудитории должна быть группа Александра.

В двери была просверлена дырочка. Симеон заглянул и тотчас отпрянул, тихо смеясь. Сергей тоже заглянул. Дырочка вела в конец аудитории. Лектора не было видно. Александр сидел прямо напротив дырочки, на последней парте. Он положил ногу на ногу, на них аккуратно сложил обе руки, как образец безупречной студенческой дисциплинированности. Рядом с ним лежала тетрадь и ручка, но он ничего не записывал. Даже в профиль было видно, какая у него - на аристократическом лице с прекрасной линией носа и лба - вежливая улыбка. По-видимому, лектор нес чушь.

- Подождем до перемены? - предложил Сергей.

- Тогда я уже просто заберу его отсюда, - пробормотал Симеон.

Они почитали расписание, дождались звонка и встали напротив двери. Миндаль выходил последним. Увидев друзей, он, невзирая на народ вокруг, кинулся сначала к Симеону, обнял его и поцеловал в губы, а потом обнял Сергея и поцеловал в щеку. Народ покосился на них.

- Сумасшедший, - прокомментировал Симеон. - Ну что, пойдем отсюда?

- Ох, Игорек, я бы еще немножко поучился, если можно; у меня еще две пары, - сказал он.

- А ты выдерживаешь?

- О, без труда, - уверил он. - Сейчас слушал про политику, экономику и капитал, столько мыслей пришло в голову!

- Тогда пошли, - сказал Игорь Сергею. Велел Миндалю ждать его в три часа внизу. Они вышли.

- Может быть, я хочу сидеть там, на лекции, вместе с ним? - риторически спросил себя Симеон.

- Я, к сожалению, не особенно, - признался Сергей. - Я бы, пожалуй, предпочел читать книги.

Они дошли до биофака. На прощание Симеон пожал Сергею руку и сказал:

- Спасибо тебе, Сергей. Мне было неважно, но после того, как я встретился с тобой, резко получшело. Спасибо и за идею насчет Алеши, и просто за то, что поболтал со мной.

- Да ладно, - ответил Сергей. - Я точно хотел поговорить с тобой не меньше, чем ты. Ты, когда опять будешь его ждать, заходи ко мне. И когда решишь, что будешь делать с философией, тоже.

- Ну, - откликнулся Симеон с сомнением, - вряд ли я это решу скоро.

Когда они расстались, Сергею было еще более очевидно, чем раньше, что поблизости от Миндаля все могут теперь заниматься только философией.

***

- Я хотел только вам сказать, Владимир Александрович, что Сергея вам просто так уговорить не удастся, - Миндаль заглянул в лицо профессору с самым учтивым, ласковым и нежным видом, на какой только был способен (а он был). - Это на редкость упорный тип. Я за него ручаюсь. Этим летом он написал реферат по Платону и Расселу, я был просто потрясен!

Владимир Александрович опять усмехнулся:

- Видишь ли, я привык думать сам. Я думал, о чем хочу, читал, что считал нужным. В молодости я учился, но тогда учиться естественно. А сейчас мне иногда кажется, что меня учат чему-то хуже того, что я сам знаю. Я пытаюсь, с одной стороны, смириться, с другой стороны, не повредить своему уму. Понимаешь? Мальчик с эстетики, который знает, что такое хеппенинг - это пустяки. А вот профессор по философии религии, который знает, как надо философски подходить к религии - это и впрямь серьезно. Если бы я захотел доказать мальчику, что он не знает ни черта про хеппенинги, мне это было бы просто. А вот доказать профессору я бы не смог ничего. Беда, что он по-своему прав. Что я ему скажу: что надо бы самому пережить иногда религиозный опыт: прийти в церковь, помолиться, попытаться обратиться к Богу; что это обогащает? Его уже ничего не обогатит. Да, впрочем, тут не все ясно... Слава Богу, что есть Владимир Александрович! Он все понимает.

- Сначала я хотел "Бог и абсурд". Помнишь, как Симеон сказал когда-то, что абсурд - это дьявол? Я хотел написать про это. Ведь это совершено верно. Сначала я не понял, но чем дальше думаю, тем все больше проникаюсь этой мыслью. Конечно, вообще-то можно показать все то же самое и на примере классической логики, так что особенной репрессии со стороны Владимира Александровича не было...

***

- Да, я это понимаю. И еще я думаю, что желать совсем не иметь врагов - это своего рода нечестно, какая-то принципиально ущербная позиция. Благороднее желать самому не быть никому врагом, но ведь и это не всегда возможно; вот эти люди, возможно, считают меня врагом. Кто знает, может быть, я их все-таки чем-нибудь обидел, не отдавая себе в этом отчета. Все это так. Не знаю, впрочем, как, поскольку это очень сложно. Но в то же время есть еще что-то... Какое-то странное обязательство сделать что-то. Может быть, сделать что-то против себя. Дело не в гениальной монографии. Да просто, скорее всего, я не смогу ее написать. Если бы мог, наверное, сейчас бы не было этой проблемы. Но если не можешь написать гениальную монографию, жить-то ведь все равно надо продолжать. Сам по себе ведь от этого не становишься хуже, менее дорог Богу. Что же делать тогда? И вот тогда появляется какое-то обязательство саморазрушения... Понимаешь?

- Не знаю... Я ведь хотел именно об этом писать диплом. Бог хочет, чтобы ты был, а абсурд хочет, чтобы ты не был. Точнее говоря, как экзистенция ты, с точки зрения абсурда, можешь быть. Но ты не должен быть как сущность. Ты не должен иметь в себе содержания. Абсурд разрушает цельное содержание. А Бог требует этого цельного содержания, недаром же религия содержит в себе догматы... В общем, абсурд - это дьявол, то есть в это в некотором смысле анти-Бог. Так говорит Симеон. А я говорю, что этот анти-Бог в любом случае уже дан, он уже действует, выбираю я его или нет. Поэтому постичь абсурд - это просто постичь некоторый вид реальности. Ну, словом, богословское рассуждение о смысле жизни... Я экзистенциалист и всегда им останусь. Ни классическая логика предикатов, Гегель, ни постмодерн этому не помеха. Несмотря на то, что на вид все эти учения довольно разные, все они вполне сходятся в одну точку...

***

- Не преувеличивай, - посоветовал Миндаль. - Это сложный вопрос. В том, что ты сейчас говоришь о своем решении, есть нечто, что говорит о твоих чувствах. А чувства связаны с реальностью. Нельзя думать в состоянии аффекта. Аффект материален, а мысль идеальна. Правда, это самый поверхностный слой связей, но самый существенный.