К
философии
Прошла неделя. Сергей дочитал Адо и принялся за Бертрана Рассела. На биофаке никто не знал, что он задумал уходить. Открывались перспективы, научные и карьерные, Сергея они увлекали, но он несколько раз в день вспоминал или, лучше сказать, напоминал себе, что ему следует взирать на них отстраненно. Как обычно, на горизонте маячила Америка. Один коллега уже был близок к тому, чтобы туда поехать. Для среднего биолога Америка - это что-то вроде рая. У Сергея настолько невероятно изменилось сознание, что он не хотел в Америку. Но выдавать это было нельзя, потому что никто не понял бы.
Через неделю в воскресенье днем, раздался звонок. Оказался Миндаль. Он приветливо поздоровался.
- Ну ты и продвинулся, однако, - не выдержал Сергей, услышав его голос. - Сам звонишь по телефону!
Тот рассмеялся.
- Я сижу на кушетке, а Игорь сидит рядом и меня обнимает, - сказал он со своей обычной откровенностью. - Мне так хорошо и комфортно, что я готов звонить кому угодно. К тому же, мы только что из церкви. Вчера вечером и сегодня утром много часов службы. Ощущение почти физического счастья. Раньше я сам не думал, что так бывает.
Сергей мысленно пожал плечами.
- Рад за вас, - сказал он. - Я тебя перебил, извини. Чего ты хотел, когда звонил?
- Пригласить тебя к нам.
- Очень хорошо! - воскликнул Сергей. - Я мечтаю обсудить с тобой книгу Адо.
- Я тоже. Можешь прямо сегодня?
- Выезжаю, - тотчас ответил Сергей. - А Симеон не возражает?
- Боже, ну не стал же бы я звонить тебе, если бы он возражал, - ответил тот.
Симеон жил в районе метро Юго-Западная. Несколько лет назад Сергей довольно часто бывал в этой квартире. Тут было не так. Не было икон, теперь были. Кроме того, разительно посветлела атмосфера. Всегда превалировало неудовольствие жизнью. Теперь превалировало одобрение. Это было простое, элементарное ощущение: бытие хорошо; хорошо, что все есть; хорошо, что все есть так. Не то чтобы раньше был, например, беспорядок, а теперь стал порядок. Наоборот, Симеону удавалось поддерживать порядок и раньше. Он всегда объяснял это тем, что у него была очень дисциплинированная мать. Сейчас же было не все идеально убрано. Миндаль, сколько Сергей его знал, существовал обычно посреди живописного хлама. Но в то же время у Миндаля была удивительная способность создавать ощущение жизни там, где никто бы не смог создать такого ощущения. Впрочем, возможно, все было совсем просто: оба были спокойны, приветливо улыбались и искренне приветствовали Сергея.
Миндаль примечательно выглядел. Когда Сергей в первый раз увидел его после долгого перерыва, он был похож на английского лорда. В больнице он был несчастен. В монастыре - сливался с монахами. Теперь, вероятно, решил воспользоваться тем, что внешность ему пока позволяла. На нем были светлые брюки и белая рубашка с короткими рукавами, расстегнутая на груди. На всех пальцах, кроме больших, блестели кольца, на некоторых несколько. В ушах было по несколько сережек, на груди - пять цепочек разной длины: две с крестом и какой-то иконкой, три другие без содержания. В целом золота и серебра было так много, что лицо казалось темнее, чем обычно. У него были коротко стриженные волосы, которые сделались за время жизни менее вьющимися и поседели на висках, но не потеряли густоты (у Симеона, в соответствии с православной модой, длинные волосы были собраны сзади в хвост). Он был подчеркнуто худ и строен, даже шея, казалось, удлинилась. Черты лица были какие-то заострившиеся, во взгляде появился прищур; иногда взгляд даже останавливался; иногда Миндаль хмурился. В целом он держался менее живо, чем раньше, поэтому как интерпретировать подчеркнуто ювелирный имидж, Сергей не понял.
Впрочем, как только заговорили о философии, блеск золота сразу пропал. Миндаль иногда все равно снимал какое-нибудь из колец и перемещал его с пальца на палец, но делал это механически.
- Адо? - задумчиво спросил его Симеон, когда они сидели за чаем (перед тем, как сесть, Симеон прочитал Отче наш и перекрестил стол). - Я его не читал. Как твое мнение, Сережа: стоит?
- Мое мнение, что не особенно.
Миндаль посоветовал:
- Прочитай сначала еще что-нибудь для сравнения.
- Нет, я хочу сначала про Адо. Позволь высказать мое мнение? Мне показалось, что он очень хорошо знает, что думает сам, но он не очень пытается понять, что и как думали те, про кого он пишет.
Миндаль откликнулся:
- Еще бы; я согласен. Ты очень точно выражаешь мысли. Это у французов самое обычное дело. Скорее начинай читать немцев: они умеют даже понимать.
- Слушая вас, я что-то начинаю проникаться к этому Адо любопытством, - пробормотал Симеон.
Они напоили Сергея чаем в кухне, пошли посидеть в гостиную. Там было совсем много икон. Некоторые привлекали внимание (особенно те, которые были темного цвета).
Сергей сказал, что серьезно принял совет Миндаля поступить в аспирантуру на философский факультет.
- Получается, вы вместе будете учиться на философском: ты в аспирантуре, Саша будет получать диплом, - заметил Симеон. - Я, наверное, буду сидеть дома и вам завидовать. Гм... Мне там делать нечего. - Он помолчал. - Или поразмыслить о возможности второго высшего?
- Расскажи, пожалуйста, что ты делал вчера? - попросил Миндаль Симеона и объяснил Сергею: - Он что-то творил в стихах, но я не дождался завершения и уснул.
Симеон добавил:
- Даже не только в стихах, но и в нотах. - Затем взял гитару и стал петь.
По песне неожиданно оказалось, что он в хорошей поэтической форме (Сергею было как-то мысленно трудно совместить это с демонстративной набожностью). Слова были иронические. Шла речь о трех товарищах, из которых первый правдив, второй откровенен, третий искренен. Прототипы было установить несложно - Сергей, Миндаль, Симеон - хотя описание товарищей Симеон давал несколько замысловато, и судьбу, постигшую их, тоже излагал возвышенно метафорически. Во всяком случае, общая идея была такая, что всем им чего-то не хватает. Однако, Симеону удалось избегнуть осуждения. Сергей, дослушав, хмыкнул, а Миндаль рассмеялся.
- Великолепно! - похвалил он. - Ты ко всем нам несправедлив, конечно, потому что льстишь. Своим поэтическим восприятием ты удостаиваешь нас быть героями мира образов, а мы, несчастные, того не стоим. Но технически - на редкость изысканно.
- Вчерашний вечер и полночи, - повторил Симеон, откладывая гитару. - Я ее, наверное, нигде записывать не буду. Спою пару раз на концертах, а так - пусть будет мое посвящение вам.
Сергей задумался, что делать с таким посвящением.
- А ты что делал вчера, пока Симеон творил в стихах? - поинтересовался он у Миндаля. - Творил в прозе?
- Нет, представь себе, варил кашу, - ответил тот, опять засмеявшись. - Хотелось бы похвастаться, что я ее сварил хорошо, но увы. На полпути я бросил и лег спать. - ("Да врет он все, прекрасная была каша," - прокомментировал Симеон тихо.) - Теперь мой расклад сложился так, что я творю в прозе исключительно с утра. К вечеру почему-то я не могу даже думать. Зато утром ко мне приходят мысли. Так было даже сегодня на службе. Видит Бог, сам я ни о чем постороннем во время службы не думаю. Но сегодня во время "Блаженны нищие духом" я вдруг понял, о чем я буду писать диплом на философском факультете.
- О чем? - спросил Сергей с неподдельным интересом (большая часть этого интереса была о том, поймет он это или нет).
- О существе абсурда, - ответил Александр. - И о том, какова будет его судьба далее. Пока я не знаю, как решить вопрос о его существе - это идея разума или нечто реальное? - и поэтому вопрос о его судьбе мне не ясен. Но он жизненно мучает меня. Отказаться от служения абсурду - хотя бы в каком-либо его виде - я не могу. Не только ему. Еще свиньям. Как, собственно, и Богу.
Симеон от такого соседства понятий поежился, но ничего об этом не сказал.
Сергею мельком подумал о другом. До сих пор он как-то невольно воспринимал Миндаля существом нежным. У него был нежный тип красоты, даже сейчас; он был мягок и деликатен; он совершенно естественно чувствовал себя в положении покорности; у него был тонкий ум. Ко всему этому Сергей привык, хотя помнил, что и раньше дело не всегда ограничивалось этим. Сейчас очень явно бросилось в глаза, сколько, в отдельных случаях, в нем железа. Даже черты лица ненадолго показались металлическими. Сергею показалось, он услышал мысленный скрежет идей друг о друга.
Сергею раньше доводилось быть свидетелем того же (такого же типа перемен) со многими людьми. Сначала это кажется ужасно, но затем даже начинает нравиться.
- Будешь писать об абсурде строго логически? - спросил Симеон.
Миндаль пожал плечами.
- Ну ясно, что не художественно, - ответил он. - Но насколько строго, не знаю. Строгость - очень часто иллюзия... Иногда она необходима, но не всегда. На математическом факультете я, понимаете ли, был на кафедре математической логики. И с тех пор к строгости у меня отношение профессиональное. Не везде она уместна. Но абсурд... не знаю... Может быть, строгость и абсурд как раз есть антонимы? Тогда их друг без друга быть не может.
- Я полагал раньше, к абсурду антоним целесообразность, - предложил Сергей.
Миндаль живо повернулся к нему:
- О, разумеется, так может показаться на первый взгляд, но не после того, как абсурд сам становится целью. Тогда абсурд целесообразен. А ведь я прошел через это.
Он уже снова был обычным: мягким, гибким.
- Хм, - пробормотал Сергей.
- Вообще-то, пожалуй, правильнее всего будет сказать, что к абсурду антоним система... - Тихо сказал Симеон. - Или, скорее, просто связь, отдельная связь. Может быть, даже случайная.
- Великолепно! - воскликнул Миндаль.
- Да я процитировал тебя же, - скромно сказал Симеон, - ты как-то раз сказал что-то подобное.
- И вот ясно, - продолжал Миндаль, - что вопрос о существе абсурда свелся к вопросу о природе связи. Связь, сама по себе связь - это идея разума? Или связь реальна? Это серьезный философский вопрос. В общем случае неясно, есть ли у нас доступ к реальному. В то же время определенно в некоторых связях мы уверены: в логических, аподиктических. Идея абсурда атакует любые связи? - Он помолчал и сам себе ответил: - Похоже, что все, кроме математических. Или их тоже? - Он обвел глазами друзей.
- Мы в абсурде не специалисты, - ответил за обоих Симеон.
- Логику, по крайней мере, она атакует, - решил Миндаль. - С абсурдом появляется возможность остроумия, которого сама по себе логика не допускает, вы замечаете?
И Сергей, и Симеон этого ранее не замечали и лишь кивнули.
Поразмыслив, Сергей спросил:
- Объясни, пожалуйста, что ты находишь в абсурде такого, что порываешься служить ему? Я понимаю, когда ты говоришь о философии. Но Бог, свиньи и абсурд как однородные члены предложения - это не понятно. Насчет Бога я бы помолчал, что тебе жаль свиней, я привык. А абсурду за что ты поклоняешься?
Миндаль кивнул в знак того, что понял вопрос, и задумался. Симеон тоже с интересом ждал, что тот ответит.
- Возможно, я поклоняюсь абсурду - а я действительно поклоняюсь ему, Сережа сказал совершенно верно - если можно так выразиться, вторично-тавтологическим образом, - медленно заговорил Миндаль. - Дело в том, что истинное поклонение ведь бескорыстно. Согласитесь, - он поочередно взглянул на них, - что поклонение, целью которого является внешняя выгода, не подлинное поклонение. Я, конечно, могу просить Бога о милости в тяжелой ситуации, но это не поклонение; молитва, содержащая просьбу - не молитва в собственном смысле слова. Я и человека - хотя бы Игоря, допустим, - могу в определенных обстоятельствах о чем-нибудь умолять. Это не религиозное отношение. Мольба, страх, благодарность - все это может присутствовать в обращении к Богу, даже, возможно, обязательно должно присутствовать. Но собственно религиозное поклонение, собственно отношение к Богу, состоит не из этого. Оно бесцельно и бескорыстно. Это чистая обращенность. По крайней мере я так это понимаю, и именно так переживаю отношение к Богу я сам. И вот поскольку поклонение Богу бесцельно и бескорыстно, и служение абсурду тоже про самому своему существу бесцельно и бескорыстно - даже Бог может оказать милость, но уж абсурд никогда! - то я сблизил их, из-за их бесцельности и бескорыстия. Если поклонение должно быть бескорыстно, а это так, то поклонение абсурду максимально бескорыстно из всех.
- Камю! - с восхищением произнес Симеон. - Но даже и у него не столь ярко и лаконично. А если Бог тебе по мозгам за такие слова? Ведь так уже происходило, и не раз. Опять Симеону тебя вытаскивать?
Миндаль вздохнул, тихо ответил:
- Согласен, это справедливый упрек, - и опустил голову.
Какое-то время все молчали.
- Это был не упрек, - наконец сказал Симеон. - Не молчи так. Это было несогласие, проиллюстрированное примером из твоей личной жизни. Но я не имел в виду упрекнуть тебя. Если надо - если будет надо тебе, даже если ты решишь, что так надо абсурду - я буду вытаскивать тебя опять, сколько смогу. Продолжай, говори, пожалуйста.
- Я думаю сейчас, прав ли ты, что Бог давал мне по мозгам за поклонение абсурду, - заговорил Миндаль. - Нет, я так не думаю, хотя ни ты, ни я, конечно, не знаем требования Бога наверняка. Но мне кажется, внутреннее ощущение совести, которое, я верю, согласно с волей Бога, судит иначе. Если ты скажешь, что я падал, потому что делал ошибки, я безусловно соглашусь. Я бывал часто неправ, и иногда сильно. Но не в том, что служил абсурду, нет. Абсурд заслуживает того, чтобы ему служили; другой вопрос, что, наверное, не стоит преувеличивать. Нельзя забывать о философии, религии, о близких людях и так далее. Свой смысл есть у всего этого.
- Я был неправ, когда сказал, что я тебя вытаскивал; это были бестактные слова, прости. Но когда я сказал, что Бог против абсурда, я был прав, - непреклонно заявил Симеон. - Мне, понимаешь ли, полное согласие твоей совести с мнением Бога внушает сомнения. Я знаю, что ты во многих отношениях человек высоконравственный, но ты не святой, не пророк. Послушай и других, не только себя. Бывает, что за голос совести принимают своеволие.
Миндаль взглянул на Симеона, в его взгляде промелькнуло знакомое высокомерие (раньше оно мелькало чаще).
- Игорек, мысль "Бог против абсурда" и мысль "я не святой" - это две очень разные по содержательности мысли; на какую из них мне следует отвечать сначала?
- На первую, только я ее еще не сказал. Вот говорю: Бог един. Этому учит христианство. Бог есть. Бога надо любить. Других богов быть не должно. Понимаешь? Ты ставишь абсурд в один ряд с Богом. И ты часто всей жизнью доказывал, что служишь ему как Богу - бескорыстно, в чем никто и не сомневался, и очень увлеченно. Ты сам сказал, что Бог может оказать милость, а абсурд никогда. А я скажу больше: абсурд наказывает. Не следует ли произвести замену терминов и сказать, что твоей абсурд по всем признакам напоминает дьявола?
Миндаль взглянул на него широко раскрытыми глазами.
- Ты что, охренел? - тихо спросил он.
- А ты подумай получше. Отвлекись от своих увлечений, от того, к чему привык. Поставь свои ценности под сомнение.
- Пожалуйста, - откликнулся Миндаль довольно злым тоном. - Ставлю под сомнение. Бога нет.
- Вот-вот, - кивнул Симеон, скрипнул зубами, отвел взгляд и замолчал.
Затем Александр, тоже скрипнув зубами, опустил голову. Судя по его виду, он проглотил несколько мыслей.
Присутствовать при ссорах и напряженных спорах тяжело. Но Сергей слушал с неослабевающим вниманием. Оба говорили серьезно, без тени рисовки. Симеон иногда и раньше бывал серьезен. Однако раньше ему редко удавалось быстро выразить мысль. Обычно он терялся, сбивался, спасался иронией и старался казаться знающим. Сейчас этого не было. Поэтому, видимо, и Миндаль говорил с ним серьезно. Удивительно, что Симеон был настолько верен православию.
- Извини, Игорь, - вмешался Сергей. - Я вообще-то был больше на твоей стороне. Но твои последние слова - глупость. Когда ты несешь глупости, ты служишь абсурду получше Александра. Уж не знаю, что лучше, абсурд или глупость. А главное, что в них есть что-то очень родственное.
- Античное мышление! - тихо похвалил его Миндаль. - Я подумал точь-в-точь то же самое, но решил промолчать. - Он повернулся к Симеону: - Я неправ. Прости, Игорь. Я сказал ерунду. Я ни секунду не думал этого. Я разозлился на догматизм, а от злости ляпнул то, что хуже догматизма. А ведь ты, Игорь, просил меня поставить под сомнение ценности, а не внутреннее чувство, не веру; ты был прав в самом строгом философском смысле. Да, конечно, я обязан ставить под сомнение ценности! Я не вижу, правда, возможности поставить под сомнение абсурд - мне кажется, он неопровержим - но это сейчас не важно; главное, прости меня! Я сказал чушь. Я посмел назвать Бога ценностью! Нельзя злиться. Это грех. От гнева впадаешь в глупость.
Симеон смягчился и снова стал смотреть прямо.
- Вы, друзья, оба считаете мои слова о дьяволе проявлением глупости и догматизма, - заговорил он. - Я уважаю ум вас обоих, поверьте. Но я не согласен с этой вашей оценкой. Против того, что я глуп, мне, конечно, возразить нечего. Отчасти я с этим согласен. Но я не могу признать справедливым упрек в догматизме. Ведь я опираюсь на собственный опыт.
"В течение довольно долгого времени я практиковал смирение. То есть не могу сказать, что мне это удавалось, но я пытался смиряться. Я молился, чтобы Бог дал мне силы для этого. Постепенно мне удавалось смиряться все чаще и все основательнее. Мне открылись поразительные вещи, поверьте. Я стал умнее, а не глупее. Мне открылось, как часто я был неправ, как часто были правы другие; как я был слеп, как я был ослеплен. Как часто я принимал за собственные мысли то, что было шаблоном мышления, что было принято думать. Как часто мои мысли были искажены страстями.
"Среди прочего мне открылись две вещи. Во-первых, святые отцы и духовные авторитеты - очень умные люди. Они описывали опыт, который я стал узнавать на себе. А раз они говорят о дьяволе (и даже о бесах), к их словам стоит прислушаться. Умный человек не будет просто так нести глупости, согласитесь! Во-вторых, по мере привыкания к православному способу жизни у меня стали открываться глаза на многое из моей прошлой жизни, в том числе то, что я считал само собой разумеющимся. Половая распущенность, алкоголь, мат, бизнес, конкуренция, ненависть, насмешки даже среди друзей, анекдоты, принятый тип юмора, уход от родителей. Многое, не буду сейчас перечислять всего. И раздумывая над тем, как я мог не понимать ужаса всего этого - ведь не был же я глубоким идиотом? - я начинал все более всерьез относиться к предположению, что действует некая очень нехорошая сила. И ее действие все более увеличивается. Прежде всего, она находит путь к умам молодых людей через секс. Этим она их совершенно ослепляет. Не смейтесь. Гипотеза о дьяволе - одна из многих. Есть альтернативные гипотезы. Например, есть мнение, что зло заключено в самой материи, материи как таковой. Или зло все живое, потому что зла протоплазма - есть и такое мнение. Есть аргументы за, есть против. У каждой гипотезы есть что сказать. Но их надо обсуждать серьезно. Я берусь немного поотстаивать гипотезу о дьяволе, я знаком с несколькими аргументами за нее и против других. Но только при одном условии: вы не станете говорить со мной, как со слабоумным. Я в уме. И все это серьезно.
- Я согласен с тобой, Игорь, - тотчас сказал Александр. - Возможно, дьявол есть. Это серьезно.
- Я пока не очень согласен, - пробормотал Сергей. - Отчасти я понял в последнее время, что существует такая вещь, как страсти, и это зло. Следует ли так понимать гипотезу о дьяволе, что мои страсти - это дело его рук? Тогда я не виноват. Или есть дьявол, или есть виновность человека. Или на Страшном суде судят дьявола или меня. Разве не так?
- Прекрасно! - похвалил Миндаль Сергея. - Ты совершенно логичен.
- Представь себе, не так, - ответил Симеон. - Если ты совершил преступление в составе банды под руководством главаря, то судят тебя, а не его. (То есть его тоже судят, но это тебя не касается). Даже если он убедил тебя настолько, что ты был уверен, что он прав. Надо было думать. Думать доблесть, если думать под руководством Бога.
- Прекрасно! - похвалил Миндаль и Симеона тоже. - Если позволите, я бы тему о дьяволе временно завершил. Мы разобрались с абсурдом в философском смысле, осталось разобраться с ним в религиозном смысле; мы непременно разберемся, но чуть позже. Позвольте я прокомментирую еще слова Сергея о свиньях? Сережа очень агрессивно сказал мне, что Бог, свиньи и абсурд - не однородные члены предложения. Игорь довольно быстро доказал, что, по крайней мере, Бог и абсурд - однородные члены, потому что абсурд - это дьявол. Но свиньи все-таки выпали из рассмотрения, не правда ли? Практически никто до сих пор не говорил о них со мной серьезно.
Сергей про себя согласился, но не успел ничего сказать. Симеон сказал:
- Может быть, свиньи действительно стоят того, чтобы им служить, но стоят ли они того, чтобы о них рассуждать?
- Это хороший вопрос, - согласился Миндаль. - Я тоже не знаю. Я совсем недавно сказал, что я понял, о чем буду писать диплом. Это было не о свиньях. А ведь о них я думал в жизни, наверное, больше, чем об абсурде.
"Сейчас я скажу два слова о том, как это началось. Однажды я услышал фразу "метать бисер перед свиньями". Я был в тот момент, пожалуй, буддистом. Это было в школе, примерно в седьмом-восьмом классе. У меня всегда, и в школе тоже, была интенсивная внутренняя религиозная жизнь, но в ту пору большей частью неортодоксальная. Это ведь было в советское время, когда уже сама по себе религиозность была видом внутренней жизни. Можно сказать, что даже сам я про себя не знал, что я религиозен. Это я сейчас говорю с легкостью.
"Как был то ни было, фраза меня резанула. Мне было, наверное, примерно 14 лет. Я был почти обычным подростком. Я рассказывал вам обоим, что вообще-то я был не совсем обычным, в том смысле, что у меня были сомнения, мальчик ли я, и вообще имеет ли все это смысл. Даже больше того: иногда я сомневался, что я человек. Может быть, я животное, а человек - это просто игра, думал я. Ведь вокруг одна игра. Буддизм меня привлек идеей общности всего живого. Но, конечно, я не мыслил философски. Я не знал, что все это и есть обычная философская проблематика. Я вообще не знал тогда, что философия существует.
"И поэтому фраза о бисере и свиньях не понравилась мне в каком-то более прямом, можно сказать, биологическом смысле. "Не метать бисер перед свиньями"! Ну конечно, думал я, кому-то жалко бисера. Это очень глупый человек. Мне жаль свиней. Не надо метать перед ними бисер - надо их кормить! То есть метать хлеб, овощи, мясо. Я могу сейчас поручиться, что это была мысль изнутри моего существа, органичная моей природе. Позже я узнал (собственно, Сергей рассказал), что свиньи по природе родственны человеку. Сережка рассказывал как шутку, что только у свиней кровь близка к крови человека, а я слушал его и думал: чего смешного? Опять жалко бисера? На самом деле надо просто понять, что свиньи тоже люди - может быть, чуть-чуть похуже, не такие красивые - и все встанет на свои места. И что не надо забивать их на кровь, и не надо забивать их на мясо, и не надо метать перед ними бисер. Надо кормить их, заботиться о них, как мы заботимся о своем собственном теле и его кормим. Мы не думаем, что мы - это оно. Но когда ему больно, и нам больно. Так же и со свиньями. Мы не они. Но когда им больно, нам больно. Они - наше тело. Есть их - каннибализм. Метать бисер перед ними - самообман.
"Что же касается вопроса, можно ли о них рассуждать философски, он остается открытым, поскольку неизвестен ответ на вопрос, насколько можно рассуждать о теле."
Жесты Александра руками, сопровождавшие его речь, как всегда, были красивы. Сергей еще находился в состоянии осмысления услышанного, когда Симеон сказал:
- Все прекрасно, мой ангел. Ты, как всегда, гениален. Но не забывай, что у тебя есть особенности, которые отличают тебя от других людей. Например, сколько я знаю тебя - а уж я-то тебя знаю - ты мало ел. Тебе не хочется есть. Где и как ты получаешь свое удовольствие от жизни, я даже не представляю. Какое бы оно ни было, это не еда. Легко тебе говорить, что свиньи люди! А я хочу есть в самом прямом смысле слова. Съесть человека - это одно дело, мне очень сильно мешает, что я с ним говорил до этого. Съесть свинью гораздо проще. Я ведь не говорил с ней.
Миндаль кивнул.
- Согласен, это правильные слова. Это показывает, как сильно мы зависим от того, чего хотим: не хотим есть людей - не едим; хотим есть - едим свиней; я хочу есть не так сильно, как ты - я могу не есть. Кстати, последнее совершенно не верно. После того, как я стал вегетарианцем, я обнаружил, что очень часто, едва ли не все время, хочу есть. Это мне страшно нравится. Я воображаю себя почти свиньей!
Симеон вздохнул.
- Я к тебе все-таки не пробился, - сказал он.
Александр неожиданно опустил голову.
- Прости, - прошептал он, - я неправ. Но я в самом деле хочу есть. Я теперь так серьезно боюсь растолстеть!
Сергею показалось, это не совсем ответ на вопрос, но Симеон кивнул и мягко ответил:
- Да что ты, не бойся. Подумаешь! Чего страшного в том, чтобы растолстеть? Ты же будешь теперь философом, а не актером.
- Вы изменили тему, - сказал Сергей. - Почему свиньи все-таки в одном ряду с Богом и дьяволом, я не понял? Если они тело, то телу ведь служить не стоит.
- Они не совсем свое тело, отчасти чужое, - ответил Миндаль. - Чужому телу служить стоит. Если тебя сейчас начнут резать, мне надо будет встать на твою защиту, а это то же, что служить твоему телу. Твоей душе я ничем не послужу, она и без меня бессмертна. Насколько я понимаю, надо служить телу другого, принципиально именно телу: иначе не было бы заповеди "не убий", наоборот, была бы заповедь "убий". Она была бы логична, ведь своим убийством, особенно садистским, ты сделаешь его мучеником и послужишь его душе.
"Кратко говоря, есть три полюса: полюс Бога (и дьявола), полюс Других и полюс Я. Все три полюса заслуживают серьезного отношения. Даже к себе надо относиться серьезно, и, естественно, к Другим. Почему я говорю о свиньях - потому что это пример Других, которые до сих пор были максимально отвержены, максимально не получили подобающего Другим отношения. Они не видели от человечества ничего хорошего. Их никто не жалел. Мышей мне тоже жалко, но не до такой степени: их, по крайней мере, не так оскорбляли, как свиней. Это, как я только что понял, все-таки вполне философское рассуждение. Оно не о долге (и уж, конечно, не о свиньях), а об истине.
"Ведь по существу, не свиньям нужно наше доброе отношение, а нам самим. Например, оттого, что я знаю, что такое справедливость, и стараюсь быть справедливым, то есть, другими словами, служу справедливости, справедливости как отвлеченному понятию - становится лучше не понятию справедливости, а только мне, но мне - безусловно. Это сквозная тема философии от стоиков до Канта. Вывод: служение нужно не тому, кому служат, а служащему. Так что когда я говорю, что надо служить свиньям, это я немного стоик и кантианец. - Он улыбнулся. - И, уж конечно, ученик Гегеля, поскольку все эти мысли для меня его мысли."
- Надо учить философию, ты чувствуешь, Сережка? - спросил Симеон.
- Я уже даже почувствовал. Даже давно.
- Тогда для нас это перестанет быть гениальностью Миндаля, а станет общефилософским понятием, то есть гениальностью Гегеля. - Симеон тихо посмеялся. - Друзья, сколько я песен напишу благодаря одной лишь встрече с вами!
Миндаль заметил:
- Или будь философом, или пиши песни, но не то и другое одновременно.
- Почему? - спросили почти в один голос Симеон и Сергей.
Тот кивнул:
- Это прекрасный вопрос. Действительно, почему нельзя одновременно мыслить в искусстве и в философии? Для меня это одновременно вопрос о существе абсурда. Но для вас - чисто теоретический вопрос. Я точно не могу ответить. Мне ясно только примерно. Например, если вопрос чисто теоретический, то есть не важный, то почему вы все-таки его задаете? Другими словами, почему теория не интересна? Ведь она иногда даже определяется как неинтересная, а оказывается интересной. Она определяется как нечто существующее, но не действующее, а оказывается действующей. И это тоже вопрос всей философии. Что существует как ненужная выдумка, а что действует? И что означает в данном контексте слово "нужный"? Это даже "основной вопрос", как нас когда-то ему учили. Словом, мы говорим о философии!
- Когда-то ты был против того, чтобы о ней говорить, - заметил Симеон.
- Я был против "философского монастыря", - ответил Миндаль, - но совсем по другим причинам. И теперь я уже не против него.
- Я совершенно не понял цепи твоих ассоциаций, - сказал Сергей. - Почему нельзя одновременно мыслить в искусстве и философии? Почему теория бывает нужная, а бывает ненужная? Что в этом общего с абсурдом? Что общего у всех этих вопросов?
Александр рассмеялся. Смех у него был, как в молодости, очаровательный и заразительный.
- Ну ты хочешь сразу все, Сережка! - воскликнул он. - Я же не могу понимать столько одновременно, я не Гегель. - Затем он стал серьезен. - Это все приходит само собой в процессе речи. И часто потом, к сожалению, уходит. Хотя проходя по сознанию, оно оставляет следы, и в следующий раз возвращается уже гораздо легче. Итак, первый вопрос, почему нельзя мыслить одновременно в искусстве и философии. Я бы объяснил это тем, что у них совсем разная цель. В искусстве надо, чтобы было красиво, а в философии эта цель будет мешать, там надо, чтобы было правильно. Хотя остается вопрос о существе красивого, уже не говоря о вопросе о существе правильного. Почему теория бывает нужная, я сам не понимаю. Это тот же вопрос, что и почему я хочу служить абсурду. Как теории. Это загадка. Почему вообще что-то нужно? Зачем мы чему-то служим? У Аристотеля человек был по природе слуга, и это очень верно, но это же страшная загадка. Почему у нас такая природа? Если такими нас создал Бог, то зачем Богу наша философия?
"Что общего у всех этих вопросов, если поставить их по-другому, так это то, что все они - главные вопросы нашего бытия.
- Ну, давайте отложим постижение главных вопросов, - предложил Симеон.
Больше в тот день они о серьезном не говорили. Когда Сергей уезжал, оба пошли его провожать. Договорились, что он будет приезжать чаще. Александр, прощаясь, напомнил про немецкий.
Поэтому снова Сергей приехал через неделю, овладев приличным списком лексики и несколькими падежами. Кроме того, он дочитал до конца первый том Бертрана Рассела.
Миндаль был один, Симеон уехал выступать в Псков. Сообщив это Сергею, Миндаль добавил, что все утро без друга он плакал от одиночества. Этого по нему сказать было нельзя. Он выглядел по-обычному безупречно. Раскрыл тетрадь Сергея, провел глазами буквально по диагонали, и этого ему хватило, чтобы заметить несколько ошибок. Но в целом он, конечно, Сергея похвалил.
- Теперь рассказывай что понял из Рассела, - предложил он. - Начнем, допустим, с Аристотеля. Что он про него пишет?
- "Философия Аристотеля представляет собой попытку совместить философию Платона со здравым смыслом", - процитировал Сергей наизусть запомнившуюся фразу. - "Понять Аристотеля нелегко, потому что нелегко совместить Платона со здравым смыслом." - Оба посмеялись, потом Сергей не выдержал: - Неужели этот Рассел так тебе близок?
- О, разумеется, ведь Рассел - величина в математической логике, - откликнулся Миндаль. - Я был, благодаря ему, увлечен теорией типов, хотя в этом мне оказался ближе Тарский, не говоря об исчислении предикатов - это любимая тема, мне кажется, почти любого математического логика. У меня был диплом об исчислении предикатов: кратко говоря, как можно вписать в эту теорию понятие, которое вообще никогда не может быть предикатом... - он улыбнулся, видя уныние, с которым Сергей его слушал. - До этого ты дойдешь позже, - пообещал он.
- Какое отношение имеет тот Рассел, который был величиной в теории предикатов, к тому Расселу, который написал вот это? - Сергей показал на книгу.
- Ну, это один человек.
- Нет, формально я понимаю, что это один человек, но по существу книги?
- Вопрос, как всегда, в точку, - Миндаль задумался. - Давай подумаем... По существу книги, как ты, наверное, заметил, она очень логичная, очень атеистическая и очень веселая. Очевидно, что ее мог написать только человек с ясным умом. Его атеизм существенен в его изложении философии, но существенен ли он для него как логика? На первый взгляд, кажется, нет. Когда ты спросил, я задумался, мог ли создать исчисление предикатов верующий человек? На первый взгляд, вполне, но если смотреть глубже, не знаю...
- Средневековые схоласты, насколько я понял, были верующими логиками?
- Были ли они верующими, в этом имеются сомнения, - ответил Миндаль. - Однако, во всяком случае, они были не атеисты. Но и логика у них была совсем другая. Нет, я, конечно, понимаю, что для большинства логиков мой вопрос будет звучать крайне глупо. По-иному его можно сформулировать так: должен ли верующий человек быть хотя бы немного мистиком? Или можно верить без малейшего следа внутреннего переживания, без всякого религиозного чувства? Это серьезный вопрос. Я бы не догадался его задать, если бы не сталкивался с людьми, которые твердо уверены, что это возможно.
Сергей пожал плечами. Он не знал ответа на этот вопрос. Как ни странно, он не смог бы ответить, если бы его спросили, есть ли у него религиозное чувство.
- А какая связь между мистическими переживаниями и исчислением предикатов?
Миндаль был задумчив. Хотя обычно он отвечал сразу, сейчас, вопреки обыкновению, он помолчал, потом добавил: - И еще с абсурдом, - а потом неожиданно стал рассказывать: - Знаешь, в молодости я был искренне увлечен математикой. Я пытаюсь вспомнить, как это было - я помню не все, но само это увлечение помню хорошо. Сейчас я отношусь к математике не так. Сейчас она для меня - внешний предмет мысли. А тогда я в ней жил; пожалуй, я искренне верил, что доказать в исчислении предикатов можно все... Постой, сейчас ты поймешь, к чему я это рассказываю.
- Рассказывай; даже если ни к чему, это все равно интересно.
- Спасибо, - тот улыбнулся. - И вот я, такой юный увлеченный логик, вечером жил богемной жизнью, спал с Игорем (в те годы мы были еще верны друг другу), играл на сцене, писал пьесы абсурда, был не в состоянии не то что поговорить по телефону, а дверь открыть ключами; днем приходил на мехмат и думал: ну как это выразить в числах? Как доказать? Как сформулировать строго? Помню, на первом курсе, под впечатлением первых ночей с Игорем, я вычислял формулы любви. - Он усмехнулся. - А ведь потом почему-то решил, что не любил его тогда... Слава Богу, на первом курсе не пишут курсовых работ, а то я непременно сделал бы это своей темой и вылетел бы из математики гораздо раньше. Потом тема любви отошла на второй план, к тому же я выяснил, что, в общем-то, что-то подобное уже разработано в прикладных областях, и успокоился. И стал думать более глобально. Большая половина преподавателей была евреи, - он поморщился. - На Рассела-Уайтхеда меня сориентировал на третьем курсе один из них. Его фамилия была Гершензон. Я тогда предпочитал теорию типов, потому что она казалась мне соблазнительным подходом к теме абсурда, ведь она работает с парадоксами. Кроме того, мне внушали надежды Пуанкаре, Гротендик... Но Гершензон сказал, что это будет исчисление предикатов. И вот это с трудом мыслимое сочетание: руководитель Гершензон, абсурд по ночам в театре, уже начинавшийся промискуитет, исчисление предикатов... И я сказал своему Гершензону: я буду строить исчисление для такого понятия, которое вообще никогда не может быть предикатом. Гершензон что-то промямлил, потом стал мне приносить литературу - впрочем, почти все по мат.анализу, предельным переходам. Идея совместить исчисление предикатов и мат.анализ ему казалась перспективной. А потом меня вызвал к себе один тамошний гений, тоже еврей, и сказал: ты в курсе, что ты занимаешься апофатическим богословием? Я ответил: нет, не в курсе - я полагаю, что занимаюсь постмодернистским театром абсурда. Мы проговорили часа три, с формулами, с интегралами, и он доказал мне, что единственный субъект, который никогда не бывает предикатом - это Бог. Попутно, в том же разговоре, я ему все о себе рассказал, вплоть до особенностей личной жизни и психического заболевания. Он стал мне ближе отца. И почти сразу после этого он умер, он был, оказывается, болен раком. Короче говоря, он мне посоветовал тему абсурда сформулировать математически по-другому. Но с этим невозможным предикатом мне уже было так многое ясно, что я решил довести дело до конца и написал диплом. Только в самом конце пятого курса, я понял, что этого делать не следовало. Мой диплом был неудачен. Я не выразил ничего через невозможный предикат - ни абсурд, ни Бога, ни вообще что бы то ни было. Математически все было правильно, но я упустил какую-то экзистенциально важную мысль. Я часто вспоминал Литвинова, и все, что я делал, казалось мне предательством его, сплошной капитуляцией перед Гершензоном, который по-настоящему ничего не понимал (хотя так мне казалось тогда; сейчас я думаю, что он был по-своему прав с его мат.анализом).
"Потом меня осенило, что надо было быть философом, а не математиком. Тем более, думал я, ведь и на философском факультете изучают логику, я могу заниматься почти тем же, только там будет больше слов, больше смысла, больше понимания настоящего предмета. Меньше "как" и больше "что". И я, не защитившись, отчислился и поступил на философский. Все очень удивлялись, потому что ведь диплом был готов, защитить его ничего не стоило, и он был, по мнению Гершензона, неплох. Но я боялся, что с высшим образованием меня не возьмут на философский факультет, а он был мне тогда важнее диплома. Я думаю, покойный Литвинов меня одобрил бы. Сначала учиться на философском мне было очень легко, легче, чем на математическом. Мне были уже очень хорошо знакомы слова "субстанция" и "истина". Я был старше большинства студентов и понимал больше, чем они. Мне был ясен ход мысли Лейбница, Гегеля; мне казалось, я понимал, чего они хотели. Пять курсов у меня уложились в три года, и опять я уже почти начал писать диплом, но снова пришлось выбирать, на этот раз между философией и театром, и я выбрал театр. Там уже ничего нельзя было надеяться понять строго, там было только сплошное служение, без всякого смысла. Довольно долго я был уверен, что нашел правильную позицию: абсурду служат, а не вычисляют его и не понимают. Я сам не должен ни в коем случае понимать, что делаю. Уничтожить из своих мыслей всякую идею правильной связи, открыть сознание полностью бессмысленному. Вот тогда, думал я, я буду служить абсурду. Как пифия, может быть, как шаман. Мне было примерно 25 лет, когда я решительно отказался от попыток как-либо связать понимаемое мною в ментальной вселенной с тем, что я понимал в жизни и что было известно вокруг меня. Я ведь не просто гулял по ментальной вселенной, нажравшись ЛСД и водки, как делали многие другие. Я знал, что я там ищу: свиней, Христа, мост этот, про который вы тогда, по-моему, не захотели слушать - об этом, пожалуй, я сейчас распространяться не буду. Я сражался с Богом, который создал мир и его связи, а связи эти неправильные, и их надо рвать, решительно пересвязывать. А может быть, связи создал не Бог, думал я, и так мысленно метался. В конце концов я ушел и из театра. Я хотел превратить свою жизнь в тотальный абсурд и умереть - или заразившись СПИДом, или скормить себя свиньям, словом, лишь бы вообще не иметь дела ни с каким подобием смысла. Я не мог терпеть смысл. Я все время оказывался с той стороны, где жертвы этого смысла, а не с той, где те, кто им наслаждается. Симеон думает, что дьявол - это абсурд. Он не понимает. Дьявол - это смысл! Во всяком случае, у смысла есть оборотная дьявольская сторона. У всякого смысла есть жертвы. А абсурд обороной стороны не имеет, он чист...
"Итак, как бы ни было дело с философией абсурда, сейчас я хотел вспомнить не это, а то, как я случайно, не собираясь, наткнулся математически на идею о Боге. Мне было нужно понятие, которое не может быть предикатом, я не знал, что философы давно уже провел эту связь: субстанция - не-предикат - Бог. Позже в философии я часто встречал эту мысль. Но на третьем курсе я думал ее сам. И вот этим рассказом я, собственно, предлагаю тебе один из ответов на вопрос: сказывается ли религиозное чувство логика на типе логики, которая у него получается? Если не ошибаюсь, да. Логика атеиста имеет право быть полной и непротиворечивой, по крайней мере стремиться к этому. Она хочет быть описывающей и доказывающей все. Но логика мистика обязательно будет содержать вопрос о невыразимом. Такова математика, допустим, Николая Кузанского, Ньютона, Лейбница, это же все были религиозные люди. У них появляются пределы, интегралы, абсолютные максимумы. Поэтому я и спросил еще, возможен ли верующий без религиозного чувства? Я прикидывал, какая математика должна быть у него.
Сергей кивнул.
- Твой рассказ был впечатляющ, - сказал он. - Чтобы я понял суть происшедшего с тобой на мехмате несколько лучше, не мог бы ты объяснить, что такое "предикат"?
Миндаль улыбнулся.
- Примерно то же, что сказуемое. Формула "А есть Б" называется субъектно-предикатной. А - это субъект, то есть, говоря по-русски, подлежащее; Б - предикат. Давай возьмем для примера тебя. Ясно, что ты можешь быть субъектом, например, если я скажу "Сергей умен" или "Сергей сидит напротив меня". Можешь ли ты быть предикатом? Или в искусственной обращенной формуле, в которой не совпадает логический и грамматический субъект, например, "тот, кто сидит напротив меня - Сергей". Или в тождественной формуле: "Сергей - это Сергей". А вот про Бога нельзя сказать даже тождественную формулу "Бог есть Бог", он вообще никогда не бывает предикатом, то есть сказываемым о ком-то другом.
- М-да, - сказал Сергей. - Кажется, я не против апофатического богословия.
- Да пожалуй и я тоже, - согласился Миндаль. - Вернемся к Расселу?
- Нет, давай лучше к абсурду. Есть ли у него математическое выражение?
Миндаль кивнул.
- Я много об этом думал, - ответил он. - На самый поверхностный взгляд абсурд описывается через понятие случайности. На более глубокий - через понятие отрицания. Литвинов - это тот гений, о котором я только что рассказывал - быстро набросал мне, как построить исчисление предикатов с только отрицательными формулами. Смеялся и говорил: вы еще совсем мальчик, вы негативный подросток, вам должно подойти исчисление отрицаний: отрицательных терминов, формул с отрицанием и так далее. И предложил доказать, что для таких-то условий некоторое множество можно исчерпывающе описать апофатически, через отрицание. Но это тоже не абсурд. Это, конечно, теория Иного, как ее понимают в пост-модерне, но не абсурд, нет... Абсурд куда живее, чем отрицание. Он позитивен, он не только негативен. Он - что-то вроде зазора между причинностью и случайностью. Может быть, какая-то незаконная попытка заглянуть за границу причинности. Может быть, я думаю, привлечь теорию спонтанности. Это ведь загадочное понятие у Канта, как-то связанное с конечностью... Гегель бы с этим, наверное, не согласился. Ох я сам не знаю, - он взглянул на Сергея с улыбкой. - Абсурд нелегко увязать с логикой, понимаешь? Они не любят друг друга. Может быть, их проще всего объединить через эстетику. Тип красоты у них разный, но что-то прекрасное есть в том и в другом, ты чувствуешь? В самом грубом приближении это как симметрия и асимметрия.
- Какая музыка соответствует абсурду? Атональная?
- В начале века считали так, - задумчиво ответил Миндаль. - Но что-то атональная музыка долго не жила. А абсурд живет. Нет, я думаю, скорее это джаз. Такой, знаешь, с импровизацией, чтобы с трудом понять, откуда взялись именно такие звуки, как в Водолее играл Севка. Но задним числом понимаешь, что какой-то смысл в этом есть...
Зазвонил телефон. Миндаль вздрогнул, поморщился и смущенно попросил:
- Сереженька, если не трудно, сними трубку.
"Полного излечения не предвидится," - подумал Сергей.
Звонил Симеон из Пскова.
- Мы обсуждаем математическое выражение абсурда, - сказал Сергей.
- Бесовщина! - уверенно сказал тот в Пскове. - Сашка не может взять трубку в руки? Это все из-за таких разговорчиков. Когда я уезжал, он был почти нормален. Если непременно надо выражать что-нибудь математически, выражайте философию, что вы еще там любите? - хоть свиней. Но абсурдом без меня лучше не балуйтесь, я серьезно говорю.
Миндаль, видимо, поняв по лицу Сергея, что дело плохо, протянул руку, и Сергей дал ему трубку.
- Ты сердишься? - спросил он. Некоторое время слушал, что тот говорит. Одна бровь у него поднялась столь скептически, что Сергей едва не рассмеялся. Но вслух он лишь кротко произнес:
- Хорошо, как скажешь.
Повесив трубку, пожал плечами и налил водки Сергею и себе.
- Давай выпьем за философию, - предложил он. - Чтобы и из тебя, и из меня получились философы, чтобы мы ей послужили, а она бы нас утешила, как Боэция, и осветила нашу жизнь.
- Утешить может, верю, - сказал Сергей, отпивая от своей водки. - А осветить?
- О, безусловно, - горячо уверил его Александр. - Когда начнешь понимать, что к чему, свет моментами становится буквально ослепительным! И Рассел - далеко не худший проводник до того места, откуда свет уже начинает быть виден. Почему он тебе не понравился, ума не приложу. Мне казалось, ты должен был оценить логику, ясность, остроумие, ведь ты логичен и остроумен сам.
- Я это, безусловно, оценил, - сказал Сергей. - Но видишь ли, в своей жизни мне посчастливилось встретить одного великого философа и одного не такого великого, но тоже неплохо умеющего выражать мысли, услышанные от первого, метафорически. Так вот у меня не идут из памяти слова этого второго: мы находимся на руинах замка, на которых произрастают некие березки, слишком убогие, чтобы жить в них, и нам надо строить себе дом - в полном смысле заново, сажать вокруг него лес и так далее. Так вот, видишь ли, у меня создалось во время прочтения Рассела устойчивое ощущение, что он, со всем его пафосом и всей логичностью, для той задачи, которая стоит перед нами, абсолютно бесполезен.
Миндаль с восхищением смотрел на него.
- Не пей много! - воскликнул он. - Тебе достаточно двадцати грамм, насколько я вижу, и ты начинаешь говорить как оратор. И, главное, начинаешь уметь льстить, а ведь в трезвом виде - никогда.
- Я тебе не льстил, - сказал Сергей. - Врать я не смогу, даже если напьюсь как свинья. Представь себе, я искренне так думаю.
- Ну спасибо, - ответил Миндаль. - Нет, напрасно - философ я посредственный, ты просто не видел других, это естественно... Но я очень рад, что ты так позитивно воспринял слова Симеона. Я не верю в то, что способен что-то построить. Логически описать абсурд, может быть, но это не дом, не лес, это такая маленькая частная работка. Я не верил до сих пор в глубине души и в философские способности Игоря. Он прекрасный поэт, но не философ, думал я. Но теперь, когда нас трое... И ты ссылаешься на Игоря... Это его слова тебя, выходит, потрясли. Я его недооцениваю. Я систематически ценю его ниже, чем он заслуживает! Даже сейчас, сколько ни пытаюсь смириться.
- Знаешь, сказал Сергей, - когда я назвал тебя великим философом, что я имел в виду? Я ведь и сам прекрасно понимаю, что, наверное, еще несколько сотен человек понимают философию так же хорошо, как ты, какие же они все великие? Но ты, понимаешь, не просто умен, не просто умеешь ясно мыслить и красиво говорить. В тебе, если можно так выразиться, особая святость. Ты живешь философией. Для тебя она - не внешний предмет мысли, что бы ты о себе ни говорил. Ты ей служишь всем собой.
Миндаль пожал плечами.
- Когда не думаю о любви, - уточнил он. - Впрочем, еще раз спасибо. Ты верно сказал: философ должен быть готов служить философии. Именно служить, это хорошее слово. Ты-то готов?
- Готовлюсь, - сказал Сергей.
- А где ты сейчас живешь? Мы на руинах замка, в березках, я согласен. Это хорошая метафора. Игорь пытается вытащить из руин материалы для будущего строительства дома, иначе его догматическое православие я истолковать не могу. Это же была одна из самых похороненных комнат, а оказалась вдруг одной из самых восстанавливаемых. Я ищу, где нет березок, выбираюсь на уступы среди руин, чтобы оказаться под дождем и ветром. Наверное, это я так ищу место для строительства. Словом, нас с Игорем этой метафорой можно описать. А ты, пока ты еще не ушел из своей биологии? Расскажи, где ты.
- Я из нее мысленно уже ушел.
- А где был?
Сергей задумался.
- Видишь ли, вы, философы, описываете сразу и задачи своей души, и собственное место в мироздании. А у тебя, насколько я тебя понимаю, твое место даже первично по отношению к задачам души? Но я не таков, или был не таким. Я знаю, зачем мне когда-то была нужна биология. Но ты спрашиваешь, где место биологии в мироздании. Да ее там спокойно могло вообще не быть.
Александр смотрел на него серьезно и сочувственно.
- Хорошо, а тебе было зачем, или как ты когда-то думал?
- Потому что когда-то я хотел что-то понять и думал, что ключ к этому - в биологии. Это были детские мечты, о них сейчас не стоит вспоминать. Меня спрашивали, кем я хочу быть и почему, надо было что-то говорить, и я помню, что всегда отвечал: не знаю, почему, но знаю, что просто хочу, и все. Уже позже я сформулировал это так: в биологии, в отличие от философии, что-то есть. Что-то, что можно пощупать, и не сразу, а только после того, как оно появится, после того, как ты его откроешь. Хотя бы что-то, какое-то позитивное утверждение. Вот ты, например, философ и математик. Ты работаешь с одними пустыми фразами. Допустим, тебе сказали: 2у=4х, или что-нибудь в этом роде; что ты ответишь? Ты ответишь: если 2у=4х, то у=2х. И будешь прав. А наука, думал я, настоящая наука, ставит опыт и говорит тебе конкретно: х=3, допустим, а у=6. А если х=3, но у=5, а не 6, то не верна твоя формула, а не мои данные. Они - такие как есть, они настоящие. И это меня привлекало. А теперь это же - именно то же самое! - отталкивает. Теперь я думаю: ну, я знаю десяток значений для х и несколько десятков для у, и что? Да ничего! Ничтожное знание. Оно не стоит того, чтобы его знать. Оно достойно какого-нибудь познавательного автомата, но не человека.
- Ты говоришь, как настоящий философ, - заметил Миндаль. Он смотрел на Сергея так сочувственно, как будто ему хотелось его погладить, чтобы утешить. - Я это подозревал насчет биологии. Еще это можно выразить так: все конкретное меняется, оно не обязательно. А пустое вечно и неизменно. За счет этого оно, кстати, и светится.
- Ладно, ты спросил о месте биологии, - продолжал Сергей, допивая свою водку. - Пожалуй, можно сказать, что некоторые бывшие жители руин - причем это были самые презренные сословия, потомки, так сказать, дворовой челяди - после его падения занялись тем, что копают в окружающем пространстве траншеи, какие-то трубы: горячая вода, отопление, канализация...
Александр нахмурился и покачал головой:
- С трудом верю. Зачем им это делать?
- Да это ведь чернь, - настойчиво повторил Сергей и поморщился. - Им надо одно: чтобы платили. И чтобы алгоритм действий был не слишком сложный.
- А кто платит?
- Бывшие жители замка из высших сословий. Они переселились в двадцатипятиэтажный пятиподъездный дом неподалеку. Почему вы в своей метафоре не уделили этому места? Вокруг руин стоит целый квартал многоэтажных домов. Где жить-то дикарям с наркоманами? Не в березках же.
Александр сделался еще более хмур и кивнул:
- Теперь верю.
- Кстати, не потому ли ты всегда так ненавидел технику, что тебя звали в эти многоэтажные дома, а ты не хотел?
Тот пожал плечами:
- Возможно. Я не думал об этом. А ведь ты прав... - Он задумался, потом изменил тему: - У Игоря сейчас начинается выступление. Будет петь свои православные песни.
- Не будешь плакать от одиночества, когда я уйду?
Тот ответил:
- Сегодня нет, конечно, кто же плачет, выпив водки? Теперь завтра. - Говорил он это очень спокойно и мило улыбался.
Сергей на прощание помахал рукой.
Сергей был пьян. Когда он ушел от Александра, было семь часов вечера. Заехал домой за книгой, сел на троллейбус, который шел к ВДНХ, и стал читать.
Иногда от алкоголя хочется спать, иногда является творческое вдохновение, а иногда проясняются сложные тексты. Возможно, эта ясность обманчива. В данном случае это был Риккерт. Речь у него шла о биологии. Сергею в первый раз в жизни показалось, что он понимает философский текст. Риккерт - не философ науки, не антисциентист, у него нет критики биологии. Речь у него шла только о том, что биологи не могут сами ни понять, что такое жизнь, ни решить, что для нее хорошо, а что плохо. Это могут только философы.
Сергей читал быстро. До сих пор любой философский первоисточник, который ему доводилось открывать, он был в состоянии читать только с бесконечным замедлением. Сначала он начинал в обычном для себя темпе, потом обнаруживал, что не понимает смысла абзацев; возвращался к началу, перечитывал, обнаруживал, что не понимает смысла предложений, возвращался; наконец, обнаруживал, что не знает даже смысла слов, и останавливался. Облегченные тексты, вроде Адо и Рассела, помогли ему сделать первый шаг. Второй он сделал в пьяном виде, катаясь вечером на троллейбусе. Он прочитал целиком настоящий текст и что-то понял! В будущем он познакомился с философской традицией, в которой считалось хорошим тоном отрицать философские достижения неокантианцев, особенно Риккерта. Но он сохранил к Риккерту теплые чувства на всю жизнь за тот вечер в троллейбусе.
Доехав до ВДНХ, он протрезвел и пошел пешком домой. Он шел через выставку, Ботанический сад, перелез через речку и окружную железную дорогу. Или он почти ни о чем не думал, или прикидывал, как построить философское самообразование дальше. К сожалению, свет, о котором говорил Александр, не светит из будущего в прошлое. До него надо дойти. Миндаль начинал с математики и был гений, что бы он сам о себе ни говорил. Только в гений в 17-19 лет может искать ответ на вопрос об абсурде в исчислении предикатов. Кроме того, вокруг него имелись гении Литвинов и Гершензон.
У Сергея не было ничего: ни хорошей науки, ни гениальных руководителей, ни таланта. Впрочем, он был старше. По крайней мере, он мог целенаправленно перемещаться по жизни. В жизни Миндаля слишком большую роль играло отрицание, недаром гений Литвинов предложил ему из чистого отрицания строить какое-то исчисление (Сергей точно не понял, но понял общую мысль).
Наконец, уже когда он подходил к дому, его осенило. Он понял, какое средство даст ему возможность действительно перейти от биологии к философии. (И ведь за сегодня было сказано достаточно, чтобы он понял это раньше. Но пришлось очень долго подводить обе мысли друг к другу, чтобы между ними возникла связь.) Он понял, что прежде всего он должен овладеть логикой.
Дело тут, конечно, не в исчислении предикатов. Насколько понимал Сергей - насколько он уже успел сориентироваться - есть два способа философствовать. Условно их можно назвать "естественный" и "гуманитарный", хотя оба они, конечно, не имеют отношения к наукам, которые называются так же. "Естественный" подходит для людей, мыслящих логически, гуманитарный - для тех, кто одарен языковым чутьем. Загадочный термин "пост-модерн", смысл которого Сергей не понимал, но который он часто слышал, кажется, склонялся к гуманитарному типу. Но Сергей хотел мыслить логично. Ему надоела биология за ничтожность тех сведений, которые она дает, но он совершенно не хотел перейти от нее к литературе. Последняя точно так же ничтожна, вдобавок у Сергея не было к ней способностей и не лежало сердце. Строгое мышление. Вот что ему было надо. Надежный, честный тип информации, без двусмысленности и необязательности - не такой ничтожный, как х=3 или х=4, но такой же несомненный, как если 2у =4х, то у=2х. Чтобы максимально честно поставить вопрос и максимально исчерпывающе на него ответить. Чтобы не преследовать никакие побочные цели, помимо чистой истины.
Сергей чувствовал, что это истинно философский пафос. Именно такая философия должна быть, неважно, каким способом философствовать. Такое выражение этого пафоса, как у него, наверное, сейчас не очень в моде. В данном случае ему было все равно. "Миндаль меня поймет, - думал он. - Ведь и он относит себя к пост-модерну. Но как же он всегда прав!"
Так он сформулировал проблему той философии, с которой ему предстояло иметь дело в непосредственном будущем.
На следующий день вечером Сергей наудачу позвонил Миндалю вечером с работы, не предполагая, что тот снимет трубку, однако тот ответил.
- Ты мне не написал ни одного учебника логики, а их в продаже штук пять, - сказал Сергей. - Скажи, логика достаточно строга, чтобы было безразлично, по какому учебнику ее изучать, или существуют разные вариации у логики?
- Скорее существуют разные достоинства у объяснений, - ответил Александр. - Вот как ты можешь определить качество учебника: открой его примерно на двадцатой странице, и ты должен все понять. Примерно на четверти объема ты должен еще понимать, о чем речь, но не понять доказательства. На половине объема ты уже должен ничего не понять. Ну и в целом учебник должен быть, конечно, не тоненький, не меньше чем двести страниц. Если эти правила выполняются, то нормальный учебник, покупай. А можешь и не покупать, я дам тебе свои старые учебники по математической логике.
- Спасибо, я куплю, - ответил Сергей. - Ты как?
- Размышляю об одной твоей фразе, - сказал Миндаль. - Пожалуй, ты должен будешь объяснить мне ее, только, если не возражаешь, давай не по телефону.
- Какая фраза?
- Относительно того, что биологи - потомки черни, а политики и бизнесмены - потомки высших сословий, но при том дикари и наркоманы. Тут есть над чем подумать, если только я правильно понял, что ты имел в виду, и это действительно прямое сословное потомство.
- Нет, не прямое, - ответил Сергей. - В этой моей фразе была сохранена метафора Симеона о том, что на руинах замка живут дикари...
- Сереженька, умоляю, давай не по телефону! - перебил его тот. - У меня все внутри трясется. Приезжай хоть сейчас, только дай положить трубку.
- Ну давай, - ответил Сергей, и мгновенно услышал короткие гудки.
"Странный все-таки симптом, тут бы нашлось место для психоанализа," - подумал он, отправляясь изучать качества учебников логики.
Пропорции, которые назвал ему Миндаль, он на всякий случай сильно уменьшил и решил, что все понимать он должен примерно до пятой страницы, понимать в целом, но не в частностях - страницы до двадцатой, к четверти объема - ничего не понимать, а на половине, думал он, уже, наверное, и буквы будут незнакомы.
Оказалось, напрасно. Первый же учебник, который бросился ему в глаза ярко рыжей обложкой, был на половине объема вполне понятен. Речь там шла о том, что язык может быть согласован с действительностью, а может быть только с самим собой. Первый случай из области семантики, второй - синтаксический. Если выражение согласуется с действительностью, то оно может быть истинным или ложным, а если только с другими предложениями, то об истинности говорить нельзя, хотя это согласование не менее строгое, даже строже, чем семантическое. Будучи ученым естественной науки - от чего он, конечно, не мог отрешиться, да и не собирался этого делать - Сергей испытал некоторую мгновенную неприязнь к синтактике. Все-таки предложения, согласованные только друг с другом и даже не стремящиеся иметь к реальности никакого отношения - это что-то глубоко неверное, думал он. Однако учебник купил. Этот учебник вселил в него надежду, что он способен овладеть логикой.
Вечером следующего дня ему позвонил Симеон. Сергей был на работе, в МГУ часто работают по вечерам. Утро он посвятил немецкому и логике. Немецкий двигался средне, от логики же Сергей получил глубокое наслаждение. Красивее он не встречал ничего в жизни. Когда он учился на биофаке, было много математики, но от отсутствия употребления она забывается, к тому же мат.анализ совсем не казался ему красивым. Но логика!
Работал он исключительно руками, мысли его были далеко. Никто не замечал в нем ничего особенного. Сергей всегда был молчалив. Если бы кто-нибудь догадался его спросить, например, каковы его планы на следующий год? То очень удивился бы, услышав, что Сергей твердо решил уйти. Но среди биологов, особенно если они не друзья, такие вопросы не приняты. А вот если бы его спросили, о чем он думает, то он ответил бы: о логике высказываний. Он располагал у себя в уме понимание, что это такое и чем она отличается от логики предикатов, и чем обе они - от исчислений (с 1 по 25 страницу). Приборы, за которыми он ставил опыты, были ему хорошо знакомы. Ему предстояло измерить так называемую оптическую плотность так называемых разведений так называемых антисывороток. В реальности много десятков капель воды имели вид с белого по желтый. В теории это говорило о том, что происходит специфическая реакция связывания антиген-антитело. Вместе с Сергеем в комнате были один коллега и два аспиранта. У них были свои десятки капель воды. У аспирантов почти все капли были одного цвета, что говорило о том, что реакция антиген-антитело у них не прошла. У Сергея несколько антисывороток связывались с чужими антигенами. Еще месяц назад его это заинтересовало бы, но сейчас нисколько.
Симеон тактично догадался спросить, может ли он говорить с работы.
- Если о серьезном, то не могу, - сказал Сергей. - У вас серьезно?
- Средне, - ответил тот. - Саша переживает, что не смог поговорить с тобой о чем-то существенном...
За час Сергей довел до конца подсчет оптической плотности, в восемь вышел, в половине девятого был у Симеона.
- Давно ты из Пскова-то? - спросил он, входя.
- Сегодня утром, - ответил тот. - Очевидно, нельзя было мне уезжать. Три дня назад все было очень хорошо, а когда я приехал, просто совсем плохо. Не знаю, как это понять, но знаю, что ошибся. - Он не казался, впрочем, ни расстроенным, ни озадаченным.
Александр выглядел плохо. Он молча сидел в кухне на стуле в необычной позе: поставив согнутую ногу на стул, а на колено - подбородок (в сорок лет не каждому удалось бы быть таким гибким). Он слабо кивнул Сергею и смущенно сказал: - Прости, Сереженька, голубчик.
Сергей пожал плечами.
- Я ничего не понимаю, - он оглянулся на Симеона; - Что у вас происходит?
- Ничего, - спокойно сказал Симеон. - Сейчас будем ужинать. Присаживайся, Сергей. Сядь как следует, - велел он Александру. Тот молча опустил ногу и стал смотреть в сторону. Симеон поставил на стол еду, приборы, разложил, достал водки и налил в стаканы. Стоя прочитал "Отче наш" и перекрестил стол. Потом сел, взял свой стакан и сказал обоим: - Пейте, я не специалист по произнесению тостов в непраздничной обстановке. - И свои полстакана выпил сразу.
- Ну, нет, если я буду так пить, я усну под столом, - пробормотан Сергей. - У меня еще большие планы на завтра, мне надо, чтобы голова была в рабочем состоянии. Мне предстоит освоить нечто, называемое modus ponens. Так что у вас случилось, вы объясните? - Он посмотрел на них по очереди. Миндаль молча смотрел в сторону, сидел неподвижно и ничего не ел, хотя водку выпил.
- Ничего не случилось, - повторил Симеон, перехватывая взгляд Сергея и как бы его задерживая. - Слегка обостряется локальная шизофрения. Я виноват, но впредь буду умнее. Правда, ничего. Тебе, по-настоящему, не следовало приезжать. Впрочем, я тебе привез сувенир из Пскова. - Тут же он повернулся к Миндалю и произнес совсем другим, раздраженным тоном: - Ешь сейчас же! - И, снова смотря на Сергея, махнул рукой: - Не обращай внимания. Сейчас покажу.
Сергей подумал, что неплохо помнит этот тон у Симеона из прошлых лет. Когда он говорил так, бывало, доходило и до драки.
Сувенир оказался картиной на камне. Она была выполнена в технике наподобие финифти, неизвестной Сергею. Было красиво, Сергей долго смотрел с удовольствием. Изображено на картине было одно дерево.
- Спасибо, - сказал Сергей. - Ты-то как съездил? Доволен?
Симеон покачал головой:
- Увы. Это провинция, они приходят просто на концерт, им безразлична тематика. Не знаю. Полагается быть довольным. Тем более, как православный я не имею права роптать. Но с трудом верю, что то, что я делаю, имеет смысл, по крайней мере, для кого-нибудь, помимо меня.
- Ну что ты говоришь, - неожиданно тихо произнес Миндаль. - Конечно, имеет...
- Ты пришел в себя? - спросил его Симеон. - Тогда ешь.
Тот неохотно взял в руки вилку.
- Так о чем вы говорили по телефону столь интересно, что теперь это следует завершить устно? - Спросил Симеон у Сергея. - Я не понял, понял только, что это имеет отношение ко мне. Речь о рухнувшем замке? Вероятно, начать мне тот разговор с тобой следовало с того, что я некоторое время назад написал об этом повесть.
- Даже лучше было начать с того, что дать мне ее прочитать, - сказал Сергей.
Миндаль неожиданно сказал:
- И я не читал. Дашь?
- Я даже о ней не знал, - добавил Сергей.
- И я не знал, - согласился Миндаль. - Она опубликована?
- Я отдал ее в один сборник, там вроде научной фантастики и фэнтези, но этот сборник вышел тиражом 100 экземпляров, и издательство закрылось. Впрочем, у меня остался один экземпляр, - ответил Симеон. Он с нескрываемым удовольствием наблюдал, как Александр оживает на глазах. - Дам Сережке. Тебе не дам, тебе так расскажу. Сегодня, на ночь, вместо сказки.
- Не зная о существовании этой повести, я существенно дополнил, тем временем, ее сюжет, - признался Сергей.
- Ну, давай договоримся: текст в обмен на текст, - предложил Симеон. - Я даю тебе свою повесть, а ты мне - ее продолжение в написанном виде. А Сашку потом заставим сочинять третью главу о сословном неравенстве. Ох и эклектическое мы создадим произведение, прости Господи. Настоящий пост-модерн.
- У тебя там православие? - предположил Сергей.
- Представь себе, ничего подобного, - ответил Симеон. - Да что ты спрашиваешь, сейчас увидишь.
Он пошел в другую комнату за книгой.
- Что с тобой было? - тихо спросил Сергей у Александра.
- Прости, Сережа, милый, - повторил тот с тем же печальным видом. - Игорь тебя заставил приехать, это я виноват. Я стал ему рассказывать, что не смог с тобой поговорить по телефону. Собственно, Игорь приехал раньше срока, потому что после того разговора я вообще не снимал трубку. Он звонил из Пскова, и когда я не отвечал, он что-то там бросил и приехал. И был, конечно, сердит. Стал выяснять, почему мне плохо. Предположил то же, что тогда по телефону, что это из-за того, что я философствую об абсурде. А я ему по глупости ответил: не из-за этого, а просто потому, что тебя не было, а мне было без тебя тоскливо. Он сказал, что больше не будет никуда ездить без меня. А получается, что и со мной тоже, ведь я, в общем-то, не переношу транспорт. Я ужаснулся, что я наделал, стал просить его не обращать внимания, забыть о моих глупых словах, говорить, что я, конечно, вовсе не имел в виду, что он не должен уезжать. Он еще больше рассердился, я еще больше расстроился, ну, и так далее, - он улыбнулся и развел руками.
- Да ты напрасно расстраиваешься, - заметил Сергей. - Ему же страшно нравится совершать для тебя всякие подвиги. Пусть бы никуда не ездил. Или ездите в Псков вдвоем в его машине, ты же это можешь.
- Да разве придет в голову конструктивное решение, когда речь в основном о том, кто в чем виноват, - пробормотал Миндаль. - Не обращай внимания, Сережа, супружеские ссоры всегда такие...
Сергей, возможно, задал бы несколько прямых вопросов относительно слов о "супружеских ссорах", но вернулся Симеон. Александр положил в рот какой-то кусок, чтобы тот не сердился. Симеон протянул Сергею книгу.
- Ты скажи быстро, что хотел сказать Сергею, - велел он Миндалю. - А то ведь будешь вспоминать дальше.
- Я всего лишь пытался понять, в каком смысле Сергей сказал "чернь" о биологах, - сказал Миндаль. - Если не в том значении, что они прямые потомки низших сословий, тогда в каком? Как простую уничижительную характеристику? Это, мне кажется, не идеальное словоупотребление.
- А ты сказал "чернь" о биологах? - поинтересовался Симеон.
- Да. И я часто думаю о них этим словом. В него я вкладывал, прежде всего, тот смысл, что эти люди глубоко некультурны. Они темны, черны. Ты ведь сам говорил о свете, который светит из мира вечных истин, - сказал он Миндалю. - Так вот, об этом свете они не имеют никакого понятия. Не то что они к нему не близки, а я, предположим, близок. Нет, возможно, какой-то биолог способен на большее обобщение, чем я! Но он не имеет понятия о сопутствующем свете, он его не видит. И не хочет видеть. Если говорить о причинах этого, то их, вероятно, две. Первое: они глупы как люди. Второе: они не культурны как социальная группа. А почему второе? Не исключено, что такова их история. Вероятно, думаю я теперь, они и в прямом смысле потомки черни. Ведь как складывалась ситуация в России и Советском Союзе? Неграмотные, потом полуграмотные, потом полуобразованные, потом сразу в университет, и вот биолог - третье поколение после черни. Но это пришло мне в голову только после того телефонного разговора с тобой. Сам бы я так не думал. Я констатирую наличный факт: чернь, темнота, отсутствие света.
- Ты слишком озлоблен, Сереженька, - мягко сказал Александр. - Не надо так говорить. У тебя в характеристику людей вмешивается твоя ценностная позиция, а ведь это люди, ты можешь о них многое не знать.
- Да конечно же, Господи, - пробормотал Сергей, - я понимаю...
Симеон демонстративно обнял Александра, выразив, таким образом, одобрение его оценки. Тот положил голову ему на плечо и закрыл глаза, выразив, таким образом, благодарность за одобрение. "Да, это супружеские отношения," - подумал про себя Сергей, хотя, как выяснилось значительно позже, на тот момент ошибался.
Идя от них к метро, Сергей думал о повести Симеона: "И тянет же поэтов писать прозу!" В метро стал читать, и с первых же строк понял, что не прав. Писал прозу Симеон не менее мастерски, чем стихи. Другое дело, что сюжеты такого типа Сергей не любил: среди березок какое-то уголовное общество, двое сталкеров противозаконно пробираются в руины замка, охотятся за сокровищами, находят волшебную комнату; происходит неожиданное просветление их духовности, они не желают возвращаться в березки; отправляются на поиски решения о "тайне" рухнувшей цивилизации и так далее. Повесть была не очень большая. Сергей дочитал ее дома. В конце ее герои, спустившись в катакомбы под замком, нашли выход из него не наверх, то есть не в березки, а в окружающий лес. Чему предстояло с ними случиться в лесу, вопрос оставался открытым.
Сергею пришлось признать, что двадцатипятиэтажные дома в ландшафт этой повести вписать было почти невозможно. Тем-то ему всегда фэнтези и не нравилась. Он ни в коем случае не имел в виду, что современные многоэтажные дома - это хорошо, и надо писать о них с удовольствием. Но если о них совсем не писать, непонятно, какая связь у написанного с действительным. Сергея отсутствие связи раздражало, как синтактика в логике. Ему всегда хотелось прямо спросить у автора, верит ли он сам тому, что пишет, и если нет, то зачем врет. Правда, такого рода отношение к искусству, кажется, настолько неадекватно, что Сергею приходилось его в основном скрывать. Впрочем, лучший выход из затруднений такого типа - больше обсуждать их с друзьями философами.
Постепенно Сергей начинал знакомиться с одним из осложнений философского типа мышления: бессонницей. В молодости он ложился поздно, и тогда засыпал. Пока был биологом, стал ложиться раньше. Тоже засыпал. Сейчас ему около полуночи не хотелось ложиться. К сожалению, мысли хотят думаться непрерывно. Более того, иногда они этого настойчиво требуют. А вот биологический опыт можно поставить почти в любой день. "Интересно, какая у этого связь с синтактикой и семантикой," - размышлял Сергей. В конце концов он, конечно, заснул. Но проблема будущей регуляции сна не ускользнула от него в самом начале. Он уже предвидел спектр снотворных. Какой выход нашел Миндаль? Сергей его не спрашивал. Вероятно, просто прошел через это. Скорее всего, когда он не мог спать - а это наверняка было у него часто - он спокойно лежал и думал. Почему-то Сергею это не удавалось. Он, когда не мог уснуть сразу, нервничал. "Надо иметь такие мысли, с которыми можно лежать спокойно," - думал он. Но для этого надо сначала, наверное, долго иметь другие мысли, в которых можно только барахтаться. От чего это зависит? Вряд ли от того, печальные мысли или радостные. Даже Сергею случалось думать спокойно и печально. Скорее, ясные они или нет. А может быть, еще от чего-нибудь.
Придя к Миндалю на следующей неделе, он был готов излагать второй том Рассела, еще некоторое количество падежей и почти всю логику высказываний. К падежам Александр отнесся с присущей ему ровной внимательностью, на Рассела махнул рукой, а логикой заинтересовался. Поискал и нашел один из собственных задачников по логике (удивительно, что он, выходит, перевез с собой на квартиру к Симеону свои старые книги).
- Наверное, твой путь лежит в направлении методологии науки, - предположил он.
Сергей жадно схватил задачник и тут же его открыл.
- Редко доводилось мне видеть тебя таким увлеченным! - засмеялся Миндаль. Смех его звучал удивленно и радостно. По-видимому, окружающие увлеченности ему передавались.
- Нет, вряд ли методология науки, - ответил Сергей, с сожалением откладывая задачник. - Теперь, видишь ли, я не знаю, куда лежит мой путь. Конечно, я бы смог что-нибудь написать о науке, но это такой легкий, почти ни к чему не обязывающий способ ухода из нее. Не зря же вы оба так разозлились на меня в прошлый раз, когда я сказал "чернь" о биологах. Если я перейду к философии только ради того, чтобы писать критические сочинения о биологии, то я сам буду ничуть не хуже черни. Она всегда течет туда, где легко. Но я не чернь. Я нашел логику, я в нее влюбился: я буду логиком. Но поскольку при этом я не особенно намерен терять реалистический взгляд на вещи, я понимаю, что, скорее всего, стать логиком мне в обозримом будущем не удастся. Эта наука, которой надо овладевать серьезно. Стало быть, тот план, который у меня был раньше: поступить в аспирантуру на философский факультет - не удастся осуществить. Значит, надо как-то создать в своем будущем буферное пространство, как минимум, года на три, чтобы посвятить эти три года только логике: выражаясь твоим языком, смиренно изучать ее, и только после размышлять о диссертациях.
Александр кивнул:
- Хорошая мысль, я поступил бы так же. Впрочем, если ты посвятишь все свое время только логике, ты освоишь ее быстрее, чем за три года. Там нет ничего сложного, поверь. Наоборот, непременно надо осваивать и остальную философию. Можешь попробовать пойти работать на философский факультет лаборантом.
- А ты будешь учиться? - спросил Сергей.
- Да, буду, Игорь решил это совершенно твердо, - ответил Миндаль. - Мне придется восстановиться, я полагаю, на третий курс, хотя я ушел с пятого, поскольку учебная программа там сейчас, конечно, совсем другая по сравнению с той, которая была пятнадцать лет назад. Значит, я буду учиться года три, если не четыре. Я на всякий случай спросил Игоря, понравится ли ему содержать меня три года, но он рассердился и ответил в таком духе, что это не мое дело.
- Даже я понимаю, что ему это понравится, - заметил Сергей.
- Я - нет, я отказываюсь его понимать; я просто формально спрашиваю, и все, - сказал Миндаль (голос у него был совершенно спокойный). - Понимать в таких вещах опасно. Я сходил на факультет, взял их новую программу, заказал свое дело в архиве. Было довольно странно узнать, что у них осталось все, что когда-то со мной там было. Спросил было себя, как я буду себя чувствовать в окружении двадцатилетних детей - Господи, что они понимают в сравнении со мной! - но пришел к выводу, что я буду себя чувствовать совершенно нормально, весь вопрос в том, как они будут себя чувствовать в моем присутствии.
- Пешком ходил, что ли? - пробормотал Сергей. Он жил на другом конце Москвы и не учел, что дом Симеона от университета находится сравнительно недалеко.
- Конечно, - ответил Миндаль. - Я вообще почти всегда хожу пешком. Хочешь, сходим вместе или я схожу один и узнаю, нет ли у них места лаборанта на кафедре логики. Правда, я все-таки не до к