До этого

Монастырь

Впрочем, время шло, эмоциональная реакция исчезла, вернулось прошлое расположение. В течение всей следующей недели у него не было сведений о происходящем. По идее, Миндаля должны были уже выписать. Через неделю Сергей все же решил позвонить им. Никто не отвечал ни у того, ни у другого. Еще подождав, Сергей позвонил Симеону на сотовый. Это тоже пришлось повторить два раза, наконец он услышал голос Миндаля.

- Хотелось бы только узнать, как дела, и отключиться, - сказал Сергей, привыкший экономить чужие деньги.

- Сереженька, - ответил Александр радостно, без всякой спешки (разумеется, он сроду ничего не экономил). - Спасибо, дружок. Прости, что мы не позвонили. Не волнуйся. Мы не в Москве. Мы в Серпухове, в монастыре, уже три дня.

- Вы что, насовсем? - не понял Сергей.

Тот в ответ засмеялся:

- Нет, вернемся.

Трубку взял Игорь и сказал:

- Завтра суббота, приезжай. Тут очень красиво. Приедешь на день, погуляем, если не захочешь оставаться, в тот же день уедешь. - И, не давая Сергею опомниться, продиктовал: - Поезд до Тулы отходит в два часа от Курского вокзала, платформа номер два. Доезжаешь до Серпухова (два часа), здесь я тебя встречаю. Привет.

- Эй, постой, - воскликнул Сергей.

Несколько мягче тот произнес:

- Если не сможешь, не приезжай, но очень постарайся, пожалуйста, ладно? Так хорошо, как сейчас, здесь никогда не было. Невероятная красота. Ждем тебя. Все, мне пора идти, пока.

Поскольку Сергей был лишен способности быстро реагировать, он послушал гудки в трубке и решил поразмыслить позже.

Как ни странно, он поехал. Он не боялся, ведь ему не предстояло оставаться с Миндалем один на один. Он надеялся, что комбинация Миндаль - Симеон - монастырь будет безопасна. К тому же у Александра голос был такой счастливый, что Сергей не особо вспоминал последнюю беседу. Хотя, конечно, прикидывая, как они туда попали, он предполагал всякое. Прежде чем выезжать, позвонил на сотовый. Ответил Симеон.

- Да я уже собрался тебя встречать, даже если бы ты не позвонил. - невозмутимо ответил он.

С утра в тот день он случайно раскрыл одну из книг, купленных согласно списку Миндаля. Это была история античной философии автора Адо. Начав читать, он с трудом оторвался. Поэтому положил книгу в сумку и читал почти все время в электричке. Только за 3 остановки до Серпухова, когда в окне показались красивые пейзажи, а в античной философии дошло до поздних школ, он закрыл книгу и стал смотреть в окно.

Симеон у платформы помахал ему рукой.

- Сашку я оставил там, его оттуда не вытянешь, - сказал он. - Он не захотел опаздывать на службу. Если не хочешь, мы не пойдем. Просто погуляем. Я покажу тебе виды. Тебе, может быть, не особо хочется в храм, ты ведь не православный?

"Экая тактичность," - подумал Сергей. Он ответил:

- Напрасно ты так думаешь, я хотел бы посмотреть.

Пока они шли, Симеон рассказал, что было до этого.

- В монастырь нас послал батюшка. Помнишь, тот священник, который тогда приезжал к Сашке; это мой духовник, отец Владимир.

"Когда Сашку выписали, он был в каком-то странном, очень тяжелом состоянии. Пожалуй, можно даже сказать, что я его никогда таким не видел. Я не понимал, из-за чего это. Сначала он попросил меня отвезти его к нему домой и уехать. Но я, заподозрив неладное, решил остаться. Деспотизм мой ему известен, и он не возражал, да к тому же и не мог бы из-за физической беспомощности.

"Этот вечер и ночь были ужасны. Он был как бы в спокойной истерике: голос человека нормального, а слова сумасшедшего. Господи, что он нес! Просил его убить, или не мешать ему умереть.  Сказал, что будет лежать в постели, отвернувшись к стене, не будет ничего есть и дождется смерти. Непрерывно повторял, чтобы я к нему не прикасался, потому что он не достоин даже находиться рядом со мной. Многое из того, что он говорил, я не могу повторить. Он больной человек, - Симеон поморщился. - Когда он это говорил, это звучало как-то понятно в той ситуации, но я не могу воспроизвести без ощущения, что совершаю предательство. Словом, я не понимал, что делать. Больше всего мне хотелось полечить его так, как я обычно это делал: побить его. Но не мог же я ударить человека, который только что выписался из больницы с переломом шести ребер, причем эти ребра он сломал, фактически спасая меня? Но когда я услышал это о том, что я не должен прикасаться к нему, поскольку я чист, а он в грязи, я не удержался и дал ему пощечину. Он успокоился, но сбавил градус только в выражениях, а не в их смысле. Смысл был по-прежнему такой же.

"Довольно быстро мне пришло в голову правильное средство. Я собрался с силой (было ясно, что никакие разумные аргументы не помогли бы) и принял решение завтра же ехать причащаться. То есть я собрался с силой, чтобы сказать это и тем прекратить дальнейшее развитие темы о его смерти.

"Всю ночь я вслух читал молитвы. Перед причастием надо прочитать их много. Вообще-то надо и поститься, и быть на службе в храме, и много чего еще, но я подумал, что больному не обязательно (хотя причащался и сам). Он не возражал. Более того. Чтение молитв произвело на него удивительное действие. Когда я начал, у него на глазах были слезы. Он сидел, скрючившись на полу (Боже, - повторил Симеон, поежившись, - я его никогда таким не видел!). Постепенно он расслабился, сначала лег в кровать, потом закрыл глаза. Мне даже показалось, что он задремал, так он неподвижно слушал. Но выяснилось, что нет. Он слушал, а потом, уже в самом конце, произнес: "Ты почти как священник, Игорь". Это прозвучало вышей похвалой. Было около трех ночи. Я помог ему раздеться, уложил в кровать, предупредил, что утром я его рано разбужу, и велел спать. Спал он или нет, не знаю. Что касается меня, я вообще не ложился - читал молитвы до утра. Я тверд в вере, мне было просто очевидно, что надо делать.

"Утром он, видимо, плохо соображал. Я не уверен, что он помнил все, что было вчера. Сам я был в измененном состоянии сознания, обычном после бессонной ночи. Поэтому, чисто формально соображая, я механически одел его (не давал есть и не ел сам), вывел из дома, посадил в машину и привез в церковь. Мне этот путь хорошо знаком, поэтому я действовал успешно. Он сначала, пока не проснулся, подчинялся мне с его обычным терпением, но потом проснулся, включился, увлекся и в церкви уже действовал вполне осмысленно и вне зависимости от меня.

"Я встал в очереди на исповедь перед ним и предупредил священника, что он болен. Отец Владимир сказал, что он это видел и сам, но это не невменяемый больной, а лишь тот, кто несет свою болезнь, как крест, как особую отмеченность от Бога. Он сослался и на некоторые места из Евангелия, в которых говорится, что есть больные, страдающие во славу Бога. Потом, как ни смешно, отпустил мне мои собственные грехи, в которых я практически не каялся.

"С Сашкой отец Владимир говорил долго. За нами стояла очередь. Очередь на исповедь - это не очередь за дефицитом. Те, кто привык бывать в церкви и причащаться, стоят без малейшего недовольства. Они вообще не думают о том, что священник говорит с кем-то дольше, чем с другими. Они думают исключительно о собственных грехах. Позже я спросил Сашку, о чем отец Владимир с ним говорил, и он сказал, что говорил только он: рассказывал о своих грехах и что он не может жить один, хотя понимает, что надо. Мне так и не стало ясно, благословил его о.В. быть гомосексуальным, или нет. Насколько я знаю своего духовника, вряд ли. Но Саша ни разу не сказал, что он ему это прямо запретил.

"Что о.В. велел ему, а через него и мне, непременно - это поехать в монастырь и исповедаться еще раз иеромонаху, желательно старцу. С точки зрения о.В., подошел бы любой монастырь, но Саша очень любит именно этот, поэтому сразу было решено, что мы поедем сюда. Словом, этот день закончился тем, что мы причастились и вернулись домой. По пути из церкви мы перебросились несколькими словами, и само собой решилось, что мы едем ко мне, а не к нему. Когда мы приехали домой, мы, даже не обедая, упали в кровати. Он потому что очень устал ходить со сломанными ребрами, а я потому что не спал ночью. Вечером мы говорили только о том, как завтра поедем в Серпухов. Я никогда не был в Серпуховском монастыре, поэтому у меня было приподнятое состояние ожидания. Он на вид был вполне спокоен и здоров. Во всяком случае, не говорил больше ничего такого, как тогда. Не исключено, что стал думать про себя. Боюсь даже думать, что у него сейчас внутри. Я теперь, после той ночи, окончательно перестал верить, что он в принципе может стать нормальным.

"На ночь он попросил меня опять почитать молитвы. Я, хоть и православный, обычно не читаю на ночь вечернее правило (из-за лени), и когда он это сказал, я воспринял это как внешне представившийся случай. Поэтому я читал молитвы, и для меня в этом совпало собственное стремление к благочестию и стремление угодить дорогому человеку. Это была, надо сказать, редкая гармония сущего и должного! У него тоже было что-то похожее, потому что он в какой-то момент сказал, что никогда не переживал подобного согласия с самим собой.

"В Москве он был просто спокоен, а когда мы приехали сюда, впал в сущий экстаз. Его невозможно вытащить со службы. Я попросил, чтобы ему не давали тяжелого послушания, сказал, что я буду выполнять двойную работу, за себя и за него. В результате его поставили протирать какие-то предметы утвари, а мне поручили мыть пол. Так мы последние три дня этим и занимаемся. Священник здесь говорил с ним так же долго, как и отец Владимир. По словам Саши, он осудил гомосексуализм, наложил на него епитимью, велел читать молитвы и кланяться, когда заживут ребра, конечно. Но когда я исповедовался, он то же самое не осуждал. Словом, завтра мы окончательно причастимся и уедем в Москву.

- Угу, - Сергей кивнул, когда он кончил рассказывать. - Я не все понял, но понял, что самое главное будет именно после того, как вы уедете.

Симеон пожал плечами.

- Не думаю, что это будет что-то такое уж главное, - ответил он. - С религиозной точки зрения, в конце концов, все равно, что человек делает, главное, верит ли он. Мы - я и Саша - оба верим. Так что важнее то, что будет с неверующими...

Сергей покосился на него.

- Нет-нет, я вовсе не имел в виду тебя, - поспешно сказал Симеон.

В храме было не много народа, и впрямь не так как в московских церквях. Очень сильно пахло ладаном, по-видимому, ароматизированным. Сергей встал около самого входа. Это для того, кто редко бывает в церкви, естественно. Симеон встал неподалеку. Миндаля Сергей сначала не видел. Потом увидел. Тот стоял сбоку, у входа в придел. Его глаза были широко открыты, не смотрели никуда определенно. Он был совершенно неподвижен. Вероятно, он находился в том самом измененном состоянии сознания, о котором рассказывал. У него было совсем не такое лицо, как в Москве. Обычно в городских ситуациях, где бы он ни был, его было нельзя не заметить. Даже если он ничего не делал и не говорил, он умудрялся бросаться в глаза своим присутствием. Однако здесь повсюду стояли монахи, в облике которых было гораздо больше красоты и силы, и скорее трудно было отвести глаза от них (от каждого). У них были просветленные лица. У остальных - особенно пожилых женщин - нет. И лицо Александра тоже нельзя было назвать просветленным. Недавнее мучение было по нему еще видно. И привычная растерянность тоже. У монахов не было ни следа подобной растерянности, наоборот, спокойная уверенность на лицах. Другое дело, что посторонние штатские прихожане отличались от монахов разительно, а Александр среди монахов был именно незаметен - растворялся, делался того же типа, что они. Сергей, посмотрев на себя со стороны (внешне он был очень худой, светловолосый, с резкими чертами, крюкообразным носом, костлявыми скулами; лицо у него, по его оценке, напоминало лицо Кощея Бессмертного из детской сказки), мимолетно пожалел, что не монах. У Симеона на лице была крупными буквами написана русская идея, и он тоже относительно вписывался в религиозный тип облика, хотя ему не хватало просветления. "А ведь в молодости было, - подумал Сергей. - Что-то чем дальше, тем все непонятнее".

Служба временами увлекала Сергея, особенно когда монахи начинали петь. Но для случайного человека, не часто бывающего на православных богослужениях, два часа долго. Когда священник вышел с елеем и кисточкой, и к нему выстроилась очередь, Сергей выскользнул за дверь. Он собрался прогуляться вокруг монастыря, хотя и побаивался без провожатых (не заблудиться, а случайно встретить что-нибудь неожиданное). Когда он стоял и размышлял, в какую сторону лучше пойти, чтобы не встретить ничего неожиданного, он услышал, что кто-то подошел к нему сзади.

- Сережа, - произнес голос Александра. Голос был ласковый. - Пойдем, походим, если тебе надоело стоять в храме.

Они пошли рядом. Опасение встретить неожиданное сразу исчезло.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил Сергей. Он имел в виду скорее ребра, но тот ответил о состоянии сознания:

- По Фрейду, религия имеет инфантильную природу. Фрейд связывал ее с иллюзиями, с попыткой скрыть от себя жестокость мира. Мне кажется, религиозное чувство совсем не обязательно состоит в иллюзиях. Даже утешение совсем не обязательно понимать в прямом смысле, как обещание награды в раю. Утешение уже в том, чтобы прийти, и ни о чем не думать, только находиться в мире с Богом, туда, где все пришли тоже для того, чтобы находиться в мире. Можно рассуждать так, что само это состояние мира уже инфантильно. С некоторых пор человечество решило, что только гордое одиночество, только война и сопротивление всяким общим понятиям достойно взрослого человека. Тогда любое смирение, в том числе религиозное, надо считать видом инфантильности. Я вообще-то согласен, что это будет, вероятно, достаточно внутренне стройная и непротиворечивая теория. Но только если в модусе сущего говорить, что смирение - это инфантильно, тогда в модусе должного нужно будет сказать, что вообще не надо быть взрослым. - Он помолчал, потом добавил: - И к инфантильному отношению, сродни религии, нужно будет отнести отношения доверия, любви и нежности, наконец, простое желание покоя - жить в мире, существовать без ненависти, самую обыкновенную, ничуть не заостренную доброжелательность. Может быть, эту точку зрения даже нельзя по-настоящему продумать до конца. Самостоятельность вообще ничем сама себя не обосновывает. А то, что Фрейд называет инфантильным отношением, обосновывает само себя, исходя из детства, когда все мы любили родителей, а они любили нас. Я вижу принципиальное сходство в отношении к родителям, к Богу, к тому, кого любишь, и даже ко всему миру, когда это отношение гармонично...

Сергей кивнул.

- Я вообще-то хотел спросить, как твое здоровье, - заметил он. - Но можно и о религии. Фрейд, как я понял у тебя, предположил, что Бог - это как бы отец?

- Да нет, это не Фрейд предположил, это всегда было, - усмехнулся Миндаль. - Христос говорил: "У вас нет отца, кроме Отца небесного". Впрочем, Фрейд был еврей, он, наверное, принципиально не принимал в расчет Христа. У него как только заходит речь о религии, сразу начинается о Моисее. Ладно, впрочем. Хочешь, выйдем за ограду, пройдемся по улице.

- Тебе же, вероятно, больно идти, - сказал Сергей.

- Нет, не больше чем стоять. Больнее всего двигать руками, но и это постепенно проходит. Что ты делал эту неделю? Почитал что-нибудь?

- Адо, - сказал Сергей. - Вопросов пока не созрело, но, насколько я понимаю, скоро созреет.

- Нет, не скоро, - улыбнулся Миндаль. - Насколько я понимаю, скоро у тебя созреет вопрос, зачем ты все это делаешь. И это, увы, неизбежный и очень трудный вопрос. Если бы ты сейчас был студентом философского факультета, в нужное время тебя включили бы в действующую структуру, производящую мысль, записали бы на кафедру и дали тему. Тебе пришлось бы написать на эту тему сначала парочку курсовых работ, а потом диплом. В таких условиях понятно, что читать, как читать и, главное, зачем читать. А ты читаешь сейчас неизбежно как бы для себя. Скоро тебе покажется, что общее содержание книг повторяется, что основное ты уже знаешь. И ты дальше не сможешь читать просто так, даже если, предположим, захочешь.

Сергей пожал плечами:

- Почему ты думаешь, что я намерен и дальше просто развлекаться? Нет, мое решение принято. Я буду постепенно переходить к философии. Некоторое время назад, примерно неделю, я понял с очевидностью, что, с одной стороны, это судьба, с другой, мне надо соблюдать максимальную осторожность. Ты умудряешься спокойно выдерживать исключительное напряжение. Я нет. Мне надо избегать напряжения. Иначе у меня начинается паника. В то же время цели, которые я себе ставлю, должны быть высоки. Можно спросить, конечно, удастся ли мне достичь высоких целей, избегая напряжения, но я, как ни странно, полагаю, что, по крайней мере в принципе это возможно.

- О нет, я вовсе не собираюсь это спрашивать, - откликнулся Миндаль. - Конечно, можно достичь высоких целей без напряжения. Многие философы действовали именно так. С другой стороны, тот, кто предпочитает высокое напряжение, совершенно не обязательно достигает высоких целей. Более того, он совершенно не обязательно достигает даже вообще каких-либо целей. Высокое напряжение может не иметь цели. В жизни, например, оно может иметь не цель, а причину. А в искусстве оно не имеет ни цели, ни причины. Пожалуй, можно сказать, что философия не требует напряжения, а искусство требует. Именно так считал Платон. Он был в этом даже уверен, но, по-моему, ошибался. У философии с напряжением все-таки более сложные отношения. Это в двадцатом веке показал экзистенциализм.

- Экзистенциализм и ты имеете в виду скорее эмоциональное напряжение, а у философии скорее связь с интеллектуальным напряжением, - предположил Сергей.

Миндаль улыбнулся ему с тем же довольным выражением, как когда они были в больнице и говорили о философии и игре.

- Ты, как всегда, точно видишь суть проблемы, - похвалил он. - Данная проблема в пределе, по-видимому, сводится к взаимоотношению между эмоциями и интеллектом. Юнг считал это противопоставление предельным, принципиальным. Тогда я отвечу тебе так: ты-то ведь, когда говорил о том, что избегаешь напряжения, имел в виду эмоциональное, а не интеллектуальное. Следовательно, ты не избегаешь того, которого требует философия. Говоря же обо мне, ты имел в виду эмоциональное напряжение. Конечно, я его не избегаю, раз искусство его требует. Однако вопрос все-таки не столь однозначен. Юнг решил бы так: или эмоции, или интеллект, или эмоциональное напряжение, или интеллектуальное, значит, или философия, или искусство. Однако мне кажется, сами эти два напряжения часто не конкурируют, а коррелируют. Чем больше одно, тем больше другое. Может быть, не совсем в одно и то же время. Часто бывает, что после особенно тяжелых эмоциональных переживаний я обнаруживаю, что мне стало особенно легко думать. Во время самого переживания, конечно, я не думаю ни о чем, кроме него. Но потом я обнаруживаю, что я приобрел богатый внутренний опыт. Поэтому и думать стало легче.

- Я ни о чем подобном не думал, но это интересно, - сказал Сергей. - Что там прозвучал о Юнге? С этим следует ознакомиться? Я что-то о нем отдаленно слышал.

- Нет, не следует знакомиться, - довольно равнодушно откликнулся Миндаль. - Я его часто упоминаю, потому что Юнг - это моя история. Я пришел в философию через него (в том числе). Но когда пришел, обнаружил, что было много авторов, которые писали примерно о том же и гораздо интереснее. Впрочем, если понравится, его прочитать можно. У тебя очень критический ум, тебе можно читать вообще все что угодно. Главное не решить, будто он прав, но ты не решишь.

- Очень интересно, - заметил Сергей. - У меня, конечно, в самом деле ум критический. Но вот расскажи о тебе. Должно быть, критичность ума не главное твое качество, если ты, как ты любишь повторять, человек искусства. Но ведь и тебе оказалось не вредно прочитать Юнга. Может быть, вообще-то стоит меньше опасаться?

Миндаль рассмеялся.

- Ты чудо, Сережка! - воскликнул он. - Ни от кого я не мог добиться таких стремительных достижений! Пожалуйста, поскорее прочитай неокантианцев, особенно Риккерта. Тут ты увидишь, что даже то, о чем мы сейчас с тобой говорим, было им известно. По существу твоего замечания я могу только согласиться. Опасаться нужно меньше. Все равно всегда будет то, чему суждено быть. Например, от автора к читателю может передаваться информация, но никогда не будут переданы ценности. С другой стороны, никто не может изменить основополагающие ценности любого человека, в том числе опасающийся не изменит ценности читателя. Именно это, между прочим, сказалось в истории советского времени (ты его еще помнишь?). Помнишь, тогда была цензура. Было сопротивление цензуре. А потом та ментальность исчезла и наступила эта. И стало ясно: цензура пыталась запретить информацию, но она не могла запретить ценности. А они имели свою историю. Они не пришли с Запада, они родились тут сами собой. Информация, пришедшая с Запада, их только подкрепила. Кстати сказать, интересно, принципиально разные вещи информация и ценности или нет. Если принципиальные разные, почему информация может подкрепить их или ослабить? Если это вещи одного порядка, почему их взаимодействие имеет все-таки информационный, а не ценностный характер...

Они шли медленным шагом: Сергей для того чтобы пощадить травмированный опорно-двигательный аппарат Александра, а тот, вероятно, потому что всегда любил ходить медленно. Пожалуй, философам должно быть свойственно ходить медленно, подумал Сергей.

- Подожди, ради Бога, - взмолился он. - Я чувствую, что для того, кто знает философию, твои слова имеют смысл. Но для меня сейчас - нет. Пожалуйста, подожди, пока я не буду знать ее хотя бы примерно.

Миндаль посмеялся.

- Давай же скорее, - попросил он. - Мне так хочется с кем-нибудь поговорить! Ты не представляешь, какие неважные собеседники были у меня до сих пор. Я не о Игоре, конечно. Но и он приходит ко мне обычно исключительно с ценностями. Если учесть, сколь сильно он склонен утверждать ценности невербальным методом, то ясно, что с ним трудно развернуть философскую беседу...

- А он-то мечтал о философском монастыре, - заметил Сергей. - Нет, ты не прав. Если ваши трения относительно ценностей уладятся, философскую беседу можно будет развернуть - то есть, конечно, если приложить к этому некоторые дополнительные усилия.

- О, трения насчет ценностей уже уладились, - усмехнулся Миндаль. - Разве ты не видишь, какие у нас мир и гармония?

- Вижу, и даже не верится, что это надолго.

Тот пожал плечами.

- Ну, мы все-таки насколько-то поумнели. Я, по крайней мере, знаю, чего хочу, и полагаю, что готов работать, чтобы этого достичь. А он всегда был готов работать, но, мне казалось, раньше не знал, чего хочет. Но недавно произошло одно событие, которое показало мне, что он уже не тот, каким был.

"Это было в ту ночь, когда меня выписали из больницы, и он решил поселиться со мной, чтобы следить, чтобы я не кончил с собой. Между прочим, я вовсе не был намерен кончать с собой решительным действием. Я не собирался ни травиться, ни резать вену, ни вешаться (повеситься я ни за что бы не решился, а вот отравиться или разрезать вену решился бы без труда, и в молодости даже пробовал). Я хотел лечь в постель, отвернуться к стене и перестать есть и пить. Если умер бы - это не было бы самоубийство. А если постепенно нарастающие голод и жажда стали бы стимулировать меня встать - отчаяние прошло бы. Разве это плохой метод решения экзистенциальных проблем? Просто лечь, ничего не делать и ни о чем не думать, и со временем решение само приедет к тебе из будущего. Мне кажется, даже китайцы это одобрили бы.

"Как бы то ни было, Игорь отказался уезжать. Я пожал плечами и ответил, что физически я в его власти, но пусть он отойдет от меня в душе, потому что его близость мне очень мучительна. Я сказал, что если бы моя жизнь была иной, сейчас мы могли бы быть вместе. Но, к сожалению, я эту возможность упустил. Я не знал когда-то, что именно он - тот человек, который мне нужен. Да, пожалуй, когда-то он и не был этим человеком. В ту пору, значит, такого человека вообще не было. Я должен был ждать. Недаром же у меня было такое позднее сексуальное развитие, недаром в молодости я по-настоящему не интересовался сексом. Бог предусмотрел, что я встречу свою судьбу поздно. Но я, вместо того, чтобы ждать, шлялся по рукам кого попало. Сейчас, когда я это понимаю, возможность мне быть с ним уже отрезана всей моей прошлой жизнью, и его присутствие не может вызвать у меня ничего, кроме боли.

"Словом, я сказал ему все, о чем думаю в последнее время (тебе я это говорил раньше). Поскольку мне было неподдельно больно, я плакал, отвернувшись от него, чтобы по мере возможности не причинять бесполезной боли ему. Кроме смерти, я ни о чем не мечтал. У меня не было ни малейшей мысли о жизни, о счастье. Чтобы утешить меня, он обнимал меня (хотя я лежал на полу), поил меня горячим вином, дал реланиум, потом какое-то снотворное.

"Он внимательно слушал все, что я говорю. Но каждый раз, когда я говорил ему, что люблю его, что горько сожалею о том, что когда-то этого не понял, он будто намеренно не понимал. То, что он отвечал, звучало так, будто он не хочет это слышать. Сначала я предположил, что ему слишком отвратительно даже думать обо мне. Но когда я ему это сказал, он в ответ сильно ударил меня по лицу, а это означает у него, что я определенно не прав. Я перестал это предполагать и спросил его, почему же тогда он не хочет услышать моего признания в любви, ведь я признаюсь в ней чисто теоретически, ведь я, это очевидно, ничего не требую?

"То, что он ответил, прозвучало, правда, не как ответ на вопрос, но в высшей степени примечательно. Он сказал: "Когда-то я думал, что ты играешь и можешь, если перестанешь играть, стать серьезным. Потом я стал думать, что ты из-за чего-то все время несчастен, и, если пройдет причина, можешь успокоиться. Потом я думал, что ты сумасшедший, возможно, потому что что-то не так сделал, принял какое-то неверное экзистенциальное решение. И, думал я, ты можешь сделаться нормальным, если перерешишь, примешь правильное решение. Сейчас я смотрю на тебя и понимаю, что ты никогда не станешь ни серьезным, ни спокойным, ни нормальным. Ты был и останешься больным. Когда я думал, что ты можешь быть таким же человеком, как я, я пытался убеждать тебя и вести себя с тобой так, как я веду себя с другими людьми и как вел бы с самим собой. Но теперь, когда я вижу, что ты принципиально не такой, как я, я уже не чувствую такого обязательства. Я буду вести себя с тобой по-другому. Я не буду убеждать тебя, уважать тебя, принимать в расчет то, что я слышу от тебя. Разумеется, я буду тебя очень внимательно слушать. То, что ты говоришь, всегда стоит слушать - у меня нет в этом никакого сомнения. Но это не будет оказывать влияния на мое поведение. Я буду вести себя с тобой так, как считаю нужным. Например, я считаю нужным, чтобы завтра мы с тобой поехали в церковь к отцу Владимиру и причастились. Мне наплевать, что ты сейчас думаешь о том, что будешь делать завтра. Если ты хочешь лежать в постели, отвернувшись к стене, так я тебе не дам. Я заставлю тебя поехать: насильно подниму с постели, одену, посажу в машину и так далее. Все, что я могу сделать насильно, я сделаю, как будто ты не человек, такой же, как я, а невменяемое, неодушевленное существо. Поэтому сейчас я буду читать молитвы, которые надо прочитать перед причастием, а ты будешь слушать, как будто ты сам их читаешь. А завтра поедем в церковь."

"Может показаться, что это достаточно грубая мысль, и я должен был бы протестовать или, по меньшей мере, внутренне не одобрить ее. Но я был счастлив, когда это услышал. Он освободил меня от тяжести жизни в тот момент, когда я действительно был не способен ее вынести. Я именно что был невменяем. Этот момент, сам по себе, быстро прошел. Уже через несколько часов я был, в сущности, вменяем. В течение этих часов он читал молитвы. То, что было дальше, вполне подчиняется законам повседневной логики. В дальнейшем я вел себя как нормальное человеческое существо, может быть, странное, может быть, греховное, но живущее самостоятельно, своей жизнью. Но то, что в какой-то момент он оказался способен взвалить на себя груз жизни за двоих, представило мне его в новом свете. Раньше я не думал, что он на это способен. С тех пор я смотрю на него основательно снизу вверх. Это сильный человек. Иногда раньше я думал, что он не настолько умен, как я. Но сейчас я понимаю, что если он оказался в состоянии поддержать жизнь во мне, это стоит не меньше, чем способность простой мысли. Мысль ничего не стоит, она не имеет материального веса. А экзистенциальная помощь имеет вес. Другими словами, сильный человек всегда умен. Я сейчас смотрю на него снизу вверх, а он сомневается и беспокоится: стоит ли он того, чтобы я на него так смотрел? Это совершенно отдельный вопрос, что следует сделать, чтобы сильные люди рассматривались так же, как умные! Чтобы, другими словами, ценности и информация не были перпендикулярны, а стали вещами одного порядка.

Сергей прервал Александра:

- Не надо о ценности и информации.

- Хорошо, - согласился тот. - Я могу проще: теперь я смотрю на него, пожалуй, со страхом. Я говорю "страх" в хорошем смысле этого слова. Понимаешь?

- Нет.

- Действительно, на первый взгляд не ясно, что хорошего в страхе. В предельном смысле таково отношение к Богу. Его любишь и боишься одновременно. Даже если некто думает, что он только любит Бога и совсем его не боится, он ошибается. Наверное, лучше сказать, не страх, а трепет. Совершенно не знаешь, чего ждать, но согласен на все. Смирение - тоже в прямом смысле, от слова "мир". Смириться означает не просто покориться, а быть в мире, сосуществовать в покое, с удовольствием. После той ночи Игорь повез меня в церковь к своему священнику, отцу Владимиру. Я долго рассказывал ему о своей прошлой жизни, это было легко, ведь я принял решение ее бросить. Но относительно настоящего не все так просто... Этот отец Владимир очень умный человек, думаю, он сразу разглядел, что я такое, и понял, что в будущем мне предстоит стать святошей и лицемером. Он сразу отпустил мне грехи. Потом Игорь привез меня к себе. Он ни о чем меня не спрашивал и стал ухаживать за мной с подчеркнуто неумолимым выражением на лице. Отчасти он пользовался тем, что я был более чем когда-либо не в состоянии возразить ему, отчасти тем, что я заранее готов был принять все, а отчасти - тем, что я стремился к тому же, что он. По-видимому, ему доставляло удовольствие за мной так ухаживать вследствие каких-то внешних причин, о которых он не сообщил. Может быть, нравилось чувствовать себя праведником (ведь ему, скорее всего, отец Владимир сказал, что он, заботясь обо мне, спасает душу, тем более если наставляет меня на истинный путь). А может быть, играли роль воспоминания о чем-то прошлом. Он вымыл меня под душем, даже долго мыл мне голову с мылом, потому что до головы мои руки не хотят подниматься и до сих пор. Здесь, в монастыре, он каждое утро причесывает меня. Поразительное ощущение, между прочим - не от того, что причесывает, а от того, что догадывается. Я мог бы не догадаться на его месте. А ведь я всегда думал, что по душевной тонкости превосхожу его неизмеримо. Надо было попасть в ситуацию... Он вводил мне свечи с анестезином, и все это с абсолютно целомудренным отношением. Я не способен на такое. Но если у меня появлялось отчаяние, как и иные неуместные мысли, он очень быстро это прекращал: садился на край кровати и начинал читать молитвы. Я сразу успокаивался. Следующую ночь я не почти спал, лежал и думал. Как много я получил, заплатив так мало, почти ничего. Пока я лежал, у меня ничего не болело. В то же время со мной был Игорь, мы собирались на следующий день ехать сюда, в монастырь. Я то молился про себя, то думал об Игоре. В ту ночь мне и стало понятно это отношение: страх, трепет, смирение. Да, конечно, я не получил супружеской любви, как мечтал, но я был готов принять то, что есть, и ждать, может быть, когда-нибудь... Что тяжело - это связать это сразу со всем: и с ним, и Богом и со всеми остальными. Хочется относиться так только к одному, но в пределе-то надо ко всем.

- Я не очень понял, извини, - прервал Сергей. - О каком именно отношении ко всем идет речь? О страхе?

- В общем-то, да, - подтвердил Миндаль. - Но я же сказал, что это страх в особенном смысле. Это светлое чувство. Понимаю, что ты не понимаешь. Смотри: вот сейчас, повернув в этот переулок, мы подойдем к воротам монастыря. Может быть, он будет стоять там в воротах и ждать, потому что не знает, куда мы пошли. Когда увидит нас, захочет меня отругать, потому что я должен завтра причащаться, а ушел со службы. Но, может быть, ничего не скажет, отругает только мысленно. Я не хочу, чтобы он сердился. Отсюда страх. Но то, что он неравнодушен к моей судьбе - это счастье. Поэтому это светлый страх. Страх расстроить, вызвать неодобрение, самое страшное - оттолкнуть, перестать вызывать участие. А в пределе такое же отношение должно быть ко всем. Да, страх. Но также и благодарность всем им за то, что они еще есть, что они соглашаются меня терпеть, даже любят меня. Не скрывать от себя свою зависимость от них и свою потребность в их любви, и также не скрывать это от них.

Сергей сказал:

- То, что ты говоришь, несколько странно, хотя и трудно сразу понять, как тебе возразить. Одно дело - когда некая оригинальная натура, склонная к глубоким чувствам, избирает такое отношение к одному человеку. Совсем другое - когда все должны относиться так ко всем. Это, во-первых, невозможно, а во-вторых, по-моему, не нужно. Ты, конечно, коммунист, святоша и так далее, но, мне кажется, лучше бы ты разрешил другим иметь больше индивидуальной независимости и свободы.

- Но кто против индивидуальной свободы? - возразил Миндаль. - Свободу вообще никто не может запретить. Даже при всем том моем трепете по отношению к Игорю, который я тебе подробно описывал, я в то же время совершенно свободен и независим от него, хочу я этого или не хочу. Это надо не хотеть или не хотеть, а принимать. Независимость так же нельзя скрывать от себя, как и зависимость. Я был действительно несвободен, когда - помнишь, я только что рассказывал - Игорь назвал это "невменяем". Я был настолько погружен в свою боль, что у меня отсутствовала способность нести ответственность. Но это продолжалось недолго, несколько часов. Сейчас я снова взрослый человек, и, следовательно, как обычно, свободен. Взрослый человек, по большому счету, в большинстве случаев абсолютно свободен. Это сочетается с зависимостью. Свобода и зависимость - не антонимы.

Сергей узнал мысль о свободе.

- Сартр, - определил он.

- Да, разумеется. А до него - античные стоики. Ты еще не дочитал до них у Адо?

- Нет. Но постой. Я еще не все сказал. Ты ведь не в первый раз говоришь что-то подобное. У тебя часто мелькает как бы некий тоталитаризм...

- О, конечно! - воскликнул Миндаль. - Ты, как обычно, смотришь в самую точку. Вопрос тоталитаризма - это политически выраженный вопрос о том же, о чем ставят вопрос все остальные: фрейдисты - как вопрос о взрослости-инфантилизме, экзистенциалисты - как вопрос о свободе или о подлинности-неподлинности, эпистемологи как вера-разум, политики - как тоталитаризм/демократия, и так далее. Во всей человеческой жизни вообще стоит только один вопрос. Его можно сформулировать буквально как да/нет, Я/не-Я, есть/нет и так далее. Это что-то связанное с силой, со счастьем и еще с чем-то. Но я не знаю, как именно все это со всем связано...

Они подходили к воротам монастыря. Когда они входили, они увидели, что навстречу идет Симеон.

- Надо было гулять именно во время службы? - обратился он к Александру.

- Это я виноват, - поспешно вставил Сергей. - Я не выдержал слишком долго, вышел, а Саша хотел только развлечь меня и чтобы я не заблудился.

- Еще идет служба? - спросил Миндаль. - Ну, так пойдем, услышим хотя бы окончание.

Мельком он дотронулся до руки Игоря, видимо в качестве первоочередной меры умиротворения.

Они вошли в храм. Было темно. Они стояли только минут 10. После этого служба кончилась, священник стал (в темноте) говорить проповедь. Это Сергея очень увлекло, он забыл о друзьях. Священник говорил тихо, просто. Смысл был такой, что никто не в состоянии долго нести крест, все люди слабы и с неизбежностью совершают предательства. Никогда нельзя рассчитывать на себя, и лучше не ожидать от себя никаких подвигов. В то же время, нельзя отчаиваться, и цели себе нужно ставить высокие, даже предельные. Цель должна быть такова: стать святым. Нужно быть готовым к тому, что мы не станем святыми, более того, умрем, уверенные в собственной глубокой греховности. Все святые так думали, и если некто думает не так, а думает, что он хорош - он точно не святой. Следовательно, мы должны стремиться к тому, что принципиально недостижимо (даже если мы этого достигнем, мы об этом не узнаем), и уповать на Бога.

Сергею бросилась в глаза связь с тем, как совсем недавно сказал он сам: у меня должны быть высокие цели, но достигать их я  должен постепенно. "Я ставил цель стать философом, - думал он. - А тут святость, гм…" С одной стороны, его естественнонаучный склад ума протестовал против того, чтобы сознательно ставить недостижимые цели. С другой стороны, думал он, цель-то уже поставлена. Человеческое существо не "ставит себе" цель стать святым. Оно всегда уже рождается с этой целью. Скрывать ее от себя и заменять другими целями нечестно.

Ну, стало быть, будет еще одна, на этот раз недостижимая цель.

- Ты крещеный, Сережа? - спросил Миндаль, когда они вышли.

- Представь себе, да, - откликнулся он.

- Оставайся с нами, причастишься завтра, - попросил он таким тоном, как будто умолял об одолжении.

- Кто же мне разрешит, я не готов, - ответил Сергей.

- Тогда просто исповедуешься.

Сергей решил:

 - Я останусь, если пустят. Но причащаться не буду даже просить. Да и к исповеди надо, если я хоть что-то понимаю, серьезно готовиться.

- Надо, но не слишком серьезно, - улыбнулся Миндаль. - А то можно все время готовиться и так никогда и не исповедоваться.

- Знаешь, Саша прав, - вступил Симеон. - Действительно, очень хорошо быть серьезно готовым к исповеди, но это не причина для того, чтобы не поисповедоваться, когда есть возможность, даже если не готовился. Основные-то свои грехи мы всегда знаем. Впрочем, нельзя давить на человека, - заключил он, обратившись к Александру.

- О, что ты, я не собирался давить, мне просто очень не хочется, чтобы Сережа уезжал, - откликнулся тот. - Игорек, можно я пойду лягу? Я чувствую, что уже едва в состоянии дышать.

- Мне все кажется, что сейчас возникнет кто-то грозный и спросит, что я тут делаю, - признался Сергей, когда они с Симеоном шли в небольшой домик рядом с церковью, где монахи и приезжие пили вечерний чай.

- Это абсолютно нормально, мне очень долго так казалось, - подтвердил Симеон. - Ты молчи, у тебя это получается лучше всего. Вид у тебя абсолютно местный, ты как будто всю жизнь провел здесь.

Кроме монахов и их двоих был еще только один человек. Он тоже молчал и норовил сесть как-нибудь подальше от центра. Сергей ощутил глубокое понимание. Симеон, напротив, вместе со всеми пел молитвы, хотя и чувствовалось некоторое напряжение. Если бы был Миндаль, он-то, конечно, не испытывал бы напряжения. Монахи, помолившись перед едой, сели за стол  и спокойно переговаривались и шутили. Выражения у них на лицах оставались просветленными, от них исходило ощущение силы, даже власти.

Утренняя служба начинается в шесть. Ночью Сергей, конечно, спал мало - он плохо переносил новые условия. Это нормальное состояние нервной системы городского интеллигента. Это состояние накладывает ограничения на диапазон доступного городскому интеллигенту опыта. Это может показаться не совсем серьезно. На самом деле это вид болезни или, скорее, легкой инвалидности. В худшем случае Сергей бы несколько часов провел в мучениях. Слава Богу, как ранее рассказывал и Александр, в монастыре было хорошо, и Сергей лежал спокойно. Под утро он заснул, и когда встал, его настроение точнее всего можно было называть анестезированным. Частично он действовал автоматически, частично - согласно указаниям Миндаля. Симеон, осознавая, что он менее деликатен, от руководства устранился. У Александра, казалось, было приподнятое настроение.

- Как хорошо, что ты не уехал вчера, Сережа! - сказал он.

Сергей пожал плечами. "Уж сегодня-то я уеду," - подумал он про себя. Единственное, чего ему хотелось - приехать домой, лечь в собственную постель и выспаться.

Но перед службой это настроение прошло. В церкви читали последование к причащению, уже стояла очередь, в том числе из внешних прихожанок. Монахи стояли с ними вместе. Священник читал молитвы по книге. Он был, слава Богу, не молод. Появился тот человек, который вчера жался к краю, и встал последним. Снова ощутив глубокое понимание, Сергей занял очередь перед ним.

Выйдя на улицу, он дождался друзей и спросил Александра:

- О чем принято говорить и как? Я не умею исповедоваться. Что надо сказать сначала?

- Сереженька, ну  что ты говоришь, - ответил тот. - Как может быть "принято" что-то в такой пограничной экзистенциальной ситуации, как покаяние? То есть, может быть, у монахов сложились какие-то микросоциальные обычаи, с чего они обычно начинают, но для других это не играет роли. Я скажу так: батюшка, я грешен в том, что гомосексуалист, блудник, пьяница и наркоман. И если от последних трех, сжав зубы, я могу отказаться, то от первого - никогда. Расскажу, какие мне епитимьи назначали и как я их выполнял, и спрошу, можно ли причащаться. Если не разрешит, буду печален, если разрешит, счастлив. Но самое вероятное, что он станет спрашивать: с кем, когда, почему, кем работаю, что играю, не порно ли, не рекламу ли абортов и так далее. Что тебе говорить, я не могу знать. На вид у тебя грехов нет, но тебе виднее. Может быть, украл что-нибудь в детстве, может быть, занимался онанизмом, или, скорее всего, непочтительно отзывался о религии. Еще вспомни, все ли у тебя в порядке с родителями. - Он помолчал, потом поморщился и сказал другим тоном: - Я тоже забыл про это.

Сергей тоже слегка поморщился. Грехи перед родителями по определению бесконечны, почти так же, как перед Богом. Скорее даже, перед родителями их больше, чем перед Богом, поскольку Бог справедлив. Впрочем, о двух приемах соблюдения обряда Миндаль его просветил: после исповеди наклонить голову, а отходя, поцеловать крест и Евангелие.

В очереди и Миндаль, и Симеон встали раньше Сергея. Им ранее посчастливилось привыкнуть к процедуре. Сергей иногда посматривал на них - они стояли рядом, Игорь опустив голову, а Александр смотря на священника. Минут 20, обращаясь к очереди, священник говорил о грехах. В общем, получилось примерно так, что сама жизнь - уже тяжкий грех. (Миндаль в своем депрессивном состоянии, должно быть, с этим сразу согласился бы). Но выражение у священника было доброе. Что подкупает в церковный проповедях - это то, что о грехах говорится в первом лице множественного числа, и никогда во втором. Со словами: (тихо) "Дорогие братья и сестры, мы ведь все на каждом шагу грешим и не замечаем", куда легче солидаризироваться, чем с идеологией: (уверенно) "Не, на самом деле биологи крутые, самые нормальные из всех вообще". Даже не обладающий специальной душевной тонкостью, а просто умный человек не может не испытывать легкого презрения к уровню морального сознания естественных ученых. Сергей заставил себя выкинуть из головы мысленное осуждение и сосредоточиться на собственных грехах, но это не получилось. У него было какое-то ощущение, что он не прав в общем и целом, а не в чем-то особенном.

С Александром священник говорил долго, с Игорем - нет. Вне зависимости от этого, очередь стояла с неизменным отсутствующим выражением на лицах. Все, по-видимому, были углублены в собственные мысли. Когда дошла очередь до Сергея, он ничего не смог выдавить, и священник в основном спрашивал его сам. Сразу понял, что Сергей в церковь попал случайно, поэтому о детских кражах и остальном слушать практически не стал, а несколько раз повторил: ходите в церковь, пожалуйста, Сережа, не ленитесь, без церкви вера теряет силу, а в церкви она усиливается. В конце спросил: вы ели что-нибудь с утра? Услышав, что нет, неожиданно сказал, что благословляет его причащаться.

- Я не готовился, - растерянно сказал Сергей.

- Сейчас благословляю все равно, - повторил священник. - А в следующий раз, конечно, готовьтесь.

Во время службы Сергей не видел друзей. Ему было плохо. Он был занят тем, чтобы устоять на ногах. В голове был болезненный свинцовый ком (или чугунный). Вероятно, это было из-за того, что он до этого не спал, не ел и не пил, а также потому что было душно. Он боролся с желанием выйти прочь из церкви, пойти куда глаза глядят не останавливаясь, лишь бы не возвращаться к этому мучительному стоянию. У него кружилась голова. Он совершенно не соображал, что происходит. Впрочем, его укрепляла в том числе мысль, что люди вокруг него стояли, насколько можно было судить, без больших усилий.

Он очнулся, когда к нему подошел Миндаль.

- Пойдем, - тихо сказал он ему, взял Сергея за руку и вывел на крыльцо. От свежего воздуха Сергей тотчас пришел в себя.

- Бедный, ты совсем позеленел, - посочувствовал ему Миндаль, который, наоборот, выглядел лучше чем обычно. - Постой здесь. Хочешь, пройдись. Только не уходи. Не уезжай без нас.

Было девять часов утра.

- Долго это будет продолжаться? - пробормотал Сергей.

- Еще, наверное, около часа. Тебе, когда ты исповедовался, разрешили причащаться? - (Сергей хотел ответить, что даже велели, но промолчал.)  - Тогда причастись с нами, пожалуйста, хорошо?  - Александр заглянул ему в глаза с таким же видом, как вчера, как будто просил об одолжении. - До этого можешь гулять где хочешь.

Сергей ответил без большого энтузиазма:

- Раз уж я начал, постараюсь закончить, если смогу.

Подышал еще, чтобы запастись кислородом (хотя и знал, будучи биологом, что кислород не запасается), и вернулся опять мучиться. Первые пять минут он еще был в состоянии слушать пение, даже расслышал слова "Милость мира, жертва хваления".  Потом опять началась борьба со свинцовым (или чугунным) шаром внутри головы, с подкашиванием ног и приступами тошноты. Перед глазами все было совершенно темно. Впоследствии Сергей так и не смог вспомнить, открыты или закрыты по большей части они у него были.

Причастие не произвело на него никакого впечатления, хотя и было первое в его жизни. В очереди он проснулся, потому что надо было сложить руки крестообразно на груди. Встав в очередь, он обнаружил, что друзья стоят впереди него. Как складывать руки, он посмотрел у них. Александр, обернувшись к нему, тихо напомнил:

- Сначала скажи: "Сергей", потом открой рот, а после поцелуй чашу внизу.

Сергей улыбнулся ему.

- Спасибо, Саша.

Он подумал в тот момент, что кое-что понял.

Те, кто верит, что все это как-то связано с Богом, полные идиоты. Это не имеет к Богу никакого отношения. Бог полная всеобщность, а здесь невообразимые условности.

Но в то же время и этот обряд, не относящийся к Богу, имеет свою ценность. Надо пройти через него. В конце концов, "причастие" означает, что некто становится имеющим отношение к чему-то, становится частью какого-то целого. Слово "причастие" - однокоренное со словом "часть". Надо быть частью. Точнее сказать, любой человек по природе всегда является частью чего-то, но он может выбирать, чего именно (до какой-то степени). Тот, кто думает, что он не является частью ничего, ошибается. Он просто не знает свое целое. Поэтому причастие - это выбор принадлежать к такому целому, как церковь. Хорошо или плохо принадлежать к церкви? Это зависит от того, между чем выбирать. Конечно, если бы была идеальная церковь, как и идеальный Бог, было бы лучше принадлежать ей. Но реальный выбор - или церковь, или отвратительный внешний мир. У Сергея это была биология. У тех, кто стоял в очереди вместе с ним, наверное, что-то еще более отвратительное. К сожалению, существует только такая альтернатива. Поэтому, к сожалению, приходится принимать церковь. Поэтому периодически надо и причащаться.

Сам не веря, что все кончилось, он вышел на улицу и подумал, что за это, пожалуй, можно даже поблагодарить Бога.

Оказалось, что это неожиданное событие повлияло на последующую жизнь Сергея. Как ни странно, после этого он действительно стал ходить в церковь. Сначала у него было ощущение, что его что-то обязало. Как будто он обещал и должен был выполнить обещание. В впоследствии он стал этим гордиться. В церкви он не испытывал того экстаза, какой, по его рассказам, испытывал Миндаль, тем более он не был одержим идеей благочестия, как Симеон. И ходил, конечно, не регулярно. Но почувствовал, что это ему подходит. Во всяком случае, все было так, пока он работал на биофаке. Среди биологов даже умеренная духовность догматического вероисповедания - и то редкая отдушина. Для биолога церковь вполне может служить просветом подлинной жизни. Когда Сергей стал философом, как просвета духовности церкви ему было бы уже мало. Но к тому времени теоретически духовность ему стала обеспечивать философия, а практически он втянулся.

Он стоял минут 20 и за это время успел отдышаться. Потом к нему подошли Миндаль и Симеон, первый радостно улыбался, второй смотрел на Сергея с участием.

- Поехали скорее, - обратился Миндаль к Симеону. - Сережка, по-моему, готов возненавидеть все на свете.

Симеон протянул ему ключи:

- Идите к машине, садитесь, заводите, если сумеете, трогайтесь, в общем, делайте что хотите. Я вернусь за вещами и еще кое о чем спрошу отца Андрея.

- О, - протянул Миндаль, переводя взгляд с ключей на Сергея и обратно. - Нет, что угодно, только не это... Ездить я в его машине еще кое-как способен (в единственной, между прочим), но дойти до того, чтобы своими руками попытаться ее отпереть? Да я лучше пешком пойду в Москву по Симферопольскому шоссе.

Он, однако, пошел куда-то, Сергей за ним. Проходя мимо крыльца храма, еще одного крыльца, потом еще одного храма, он крестился и немного кланялся (видимо, не мог ниже, потому что болели ребра). Сергею нравились его движения. Вообще-то Александр всегда двигался красиво, но в данном случае бросалось в глаза отличие от многих. Когда он крестился, в его движении была легкость, радость, как бы свобода. Пожилые прихожанки в церкви крестятся натянуто, их неестественные движения очень гармонируют с их угрюмыми деревянными лицами. Александр крестился просто, как будто это был жест, знакомый ему всю жизнь. Впрочем, вне конкуренции монахи. Их движения так же отличаются от движений обычных людей, как их лица.

Они вышли за ограду монастыря и пошли по улице.

- Как хорошо тут было, Боже мой, - произнес Александр несколько жалобно и тут же засмеялся; показалось, будто он смущен. Они подошли к машине Симеона. - Ты попробуешь ее отпереть? Вдруг у тебя получится? Если получится, мы там, внутри, сядем и отдохнем. Как ты выдержал? Расскажи. Очень плохо тебе было?

- Да не особо хорошо, - без восторга ответил Сергей. - Впрочем, выдержать было надо, это ясно. Я, честно говоря, не могу понять другого: надо ли было с самого начала затевать все это.

Миндаль тотчас стал серьезен.

-Сережа, - тихо сказал он, - поверь, надо. Так я могу сказать тебе по своему опыту. Ты можешь сказать, что это не аргумент, от опыта нельзя умозаключать к должному. Но, во всяком случае, мне кажется, даже если позже ты придешь к выводу, что сделал это зря, мне кажется, ты будешь не очень жалеть. Это не худший поступок из возможных - мне кажется, Господь не обижается, когда так ошибаются, даже если предположить, что это может быть ошибкой.

Сергей усмехнулся. Как от него был далек аргумент "Господь не обижается"! "Надо же так верить," - не мог не удивиться он относительно Александра.

- Я тоже стоял перед этим решением, - продолжал тот. - Я ведь не могу назвать себя канонически верующим. Имеет ли право такой человек, думал я, причащаться, петь "Символ веры", целовать иконы, даже произносить молитвы? Ведь по-настоящему я даже не верю, что Христа родила дева Мария от Святого Духа. Но я часто обращаюсь к ней в канонических молитвах. Это ведь ложь, а я не хочу лгать. Это испытание для мысленной прямоты. И все же в церкви настолько хорошо, что какой-то смысл в этом есть. Я понимаю, - добавил он другим тоном, - что тебе довольно трудно в данный момент понять, как может быть хорошо в церкви, но ты обязательно поймешь это, как только придешь в нее даже хотя бы еще один раз. Я помню, что тоже понял именно со второго, а не с первого раза.

Сергей открыл дверь в машину Симеона. Положил туда сумку, но сам не стал садиться. Больше всего после перенесенного испытания ему хотелось как можно дольше не покидать свежего воздуха. Миндаль сел на заднее сиденье, положил голову на спинку и вздохнул.

- Как хорошо, - прошептал он и замолчал.

- А мне хочется курить, - признался Сергей.

Миндаль тотчас услужливо протянул ему пачку Кент и зажигалку.

- Откуда, ты же не куришь? - удивился Сергей.

- Да ведь и ты в общем и целом не куришь, а иногда, бывает, хочешь, - заметил тот. - И у меня бывает, и даже у Игоря. Но чаще всего запасом пользуются знакомые.

Примерно через полчаса подошел Симеон. Когда он выходил из ворот монастыря, он еще нес на лице русскую идею, но когда подходил к машине, уже выглядел обычным человеком - достаточно простым, хотя и несколько озабоченным.

- Простите, друзья, - сказал он. - Хотел задать отцу Андрею буквально один вопрос, а получилась долгая беседа. Ну все, едем.

Он сел за руль, Миндаль пересел вперед к нему, Сергей остался сзади

- Вы голодные? - Симеон достал из сумки по пирогу и протянул обоим. Видимо, это была монастырская продукция. Сергей почувствовал, что голоден, молча кивнул и стал есть. Миндаль улыбнулся, поблагодарил, сказал, что очень голоден. Но откусывал от пирога по маленькому кусочку всю дорогу, и когда доехали до Москвы, он его еще не доел.

Когда проезжали мимо вокзала в Серпухове, Симеон остановился, купил еще по пирогу всем, по бутылке пива Сергею и Миндалю, себе же - стакан растворимого кофе.

- И при этом, друзья, вам придется все время развлекать меня беседой, чтобы я не заснул за рулем, - предупредил он. - Ибо это может очень плохо кончиться.

- Когда ты еще не вышел, - ответил ему Миндаль, - и мы с Сережей тебя ждали, я сидел, вспоминал все; вспоминал, как тут было хорошо, что было до этого, а заодно и всю свою жизнь... И у меня была невероятно отчетливая мысль - настолько отчетливая, что мне хотелось сказать ее вслух, едва ли даже не закричать: - Я хочу сейчас умереть. Я хочу, чтобы все осталось так, как было сейчас, навсегда. Я никогда не был и не буду счастливее. Сережка сказал мне, что хочет курить, у него на лице было скептическое выражение, я понял, что ему не до моего восторга, и замолчал. Но вот, получается, отвечаю тебе. Если мы все умрем сейчас, лично я согласен. Как ты, не знаю. Сережка наверняка против. У него, насколько я понял, создалось совсем другое расположение относительно перспектив. Но он и не умрет, потому что сидит сзади.

- Лично я возражаю категорически! - ответил Симеон на эту романтическую тираду. - Никаких смертей! Тебе еще каяться и каяться, как и мне. И я, будь уверен, прослежу за обоими.

Из дальнейшего их разговора Сергей понял, что священник запретил Александру играть на сцене, строить мост и свиноферму, заниматься гомосексуализмом и иметь суицидальные намерения, но не запретил быть философом.

- А ты выдержишь без всего этого? - пробормотал Сергей (от его прямоты Симеон поморщился). Беспечное выражение на лице Миндаля его удивляло.

- Знаешь, со временем привыкаешь к мысли, что в том, что не выдерживаешь, особо ничего страшного нет, - ответил тот. - Конечно, жалко Креонта. Кто мог бы так же сыграть его, как я! Что касается свиней, их не жаль. Я все равно сделаю что-нибудь для них. Может быть, оно будет не связно с моей собственной смертью. Ну и что. Эта связь и была второстепенна. Возможно, это будет не произведение искусства. Постепенно я неуклонно двигаюсь, так сказать, от образов к понятиям. Поэтому адресатом моих действий, как и предметом мыслей, будут, должно быть, не образы свиней, а их понятия. Но это, вообще говоря, безразлично. К реальным свиньям не имело отношения ни то ни другое (я говорил уже тебе недавно, что реально ни один человек не может сделать ни одно животное счастливым). А образы и понятия не противоречат друг другу, как и науки и искусство, к тому же, различие между наукой и искусством вообще не в этом...

Сергей пожал плечами. "Ну-ну," - подумал он. Ему и вообще всегда было нелегко следить за мыслью Александра, но после бессонной ночи особенно.

- Ох, ангел мой, и устрою же я тебе когда-нибудь понятия свиней, - многообещающе пробормотал Симеон. Но развивать мысль не стал. Миндаль ничего не ответил. Возможно, он не хотел подвергать испытанию свое смирение.

Они ехали по Симферопольскому шоссе. Дорога допускает большую скорость. Вокруг были леса. Поэтому Сергей смотрел за окно.

В Москве Симеон сначала подвез Сергея к дому.

Когда Миндаль с ним прощался, он улыбался ласково-ласково, как будто сдерживал желание его обнять.

- Как я рад, что ты съездил с нами, Сереженька! - говорил он. - Спасибо тебе. Я все время боялся, что ты уедешь. Спасибо, что не уехал, ведь тебе было тяжело. Когда ты теперь появишься? Когда у тебя ожидаются новости с немецким, с античной философией?

Сергей пожал плечами.

- Созвонимся, - пообещал он.

Он проводил глазами машину. Он был уверен, что Симеон и Миндаль отправились к Симеону, что там они собирались отсыпаться и вообще будут теперь жить там. Он был уверен, что, скорее всего, всегда будет теперь видеть их только вместе. Кроме того, подумал он мимоходом, из двух вариантов сожительства наверняка победит вариант Александра.

Впрочем, больше всего он хотел спать.