До этого

Больница

Сергей не был свидетелем начала истории. Когда Симеон позвонил ему из больницы (попросил позвонить кому-то по межгороду), шел уже третий день. Позже он восстановил события по совместным рассказам обоих участников. Кратко говоря, они подверглись нападению в подъезде. Симеон встречал Александра после спектакля на машине. Довез на машине до дома (ехать было около 500 метров) и провожал до дверей квартиры. Вряд ли дело было в том, что Миндалю не хотелось идти пешком. Скорее, у них создалась необходимость что-то обсудить.

В подъезде к ним подошли двое, личностей которых они не увидели (Симеон смотрел в другую сторону, а Миндаль, хоть и разглядел лица, потом в ответ на всякие вопросы только морщился) и потребовали то ли деньги, то ли раздеться. Скорее всего, то и другое. При этом они, кажется, собирались применить силу к Симеону, или Миндалю так показалось. Симеон бы, между прочим, силы не испугался, он к этому моменту уже больше десяти лет интересовался восточными методами сражений. Как бы то ни было, Миндаль среагировал тем, что рванулся вперед и загородил Симеона.

Сергей позже размышлял, что мог означать такой его поступок. Ведь он, как до тех пор казалось, не испытывал к нему исключительной любви. Возможно, он хотел проявить жертвенность. Кроме того, не исключено было влияние на него театрально опосредованных соображений (может быть, в тот вечер он играл на сцене какого-нибудь героя) или идей ментальной вселенной. Он получил три сильных удара: один в голову, один в живот и один по ребрам. Он упал. Симеон выхватил из кармана устройство электрического шока и обратил нападающих в бегство.

После этого началась история спасения Миндаля от смерти. Он лежал без сознания. Позже выяснилось, что у него были сломаны два ребра, трещины в нескольких других и кровотечение из печени в брюшную полость. В вызывании "Скорой" приняли участие соседи и милиция. Дело было вечером, но соседи не протестовали. Позже и Симеон, и Сергей заметили, что они, вероятно, любили Александра. Кроме того, что он был артист, он был с ними приветлив.

Затем началась история общения Симеона с московскими больницами. В этих больницах есть своя специфика. Например, врачам надо платить неофициальные деньги. Важнее, однако, то, что санитарки не ухаживают за больными. Им тоже можно заплатить, но когда больной только что поступил, не всегда получается познакомиться сразу со всеми. Врачам Симеон заплатил сразу, а проблему ухода за больным решил комплексно: и стал знакомиться с санитарками, и остался ночевать около постели.

Вообще-то Миндаля отвезли в реанимацию и довольно долго проводили над ним операционное вмешательство. В реанимацию Симеона не пустили. Это время он прождал под дверью. Под той же дверью было довольно много тех, кто проводил время так же - ждал судьбы своих родственников - так что, по-видимому, для врачей это была обычная картина.

Потом Миндаля перевезли в палату. Было уже почти утро. Он был в сознании. Когда Симеон (раздав деньги кому можно) приблизился к нему, он тихо прошептал:

- Игорек, со мной все в порядке, поезжай домой.

Это были последние его слова за следующие несколько суток. Симеон не поехал домой. Миндаль впал в прострацию. Как сказал лечащий врач, такая реакция возможна. Он ничего не говорил, ни на что не реагировал; не спал, но как бы отсутствовал. Кормили его через зонд, мочевой пузырь опорожняли через катетер и так далее.

Так прошло двое суток. Симеон должен был где-то быть, но не пошел. В основном он проводил время, сидя у кровати Александра и участвовал в мероприятиях по уходу. Как он объяснял, что их связывает, Сергей не знал. После того, как он позвонил Сергею, Сергей сразу приехал в больницу. Симеон его встретил у дверей отделения.

- Спасибо, что приехал, Сережа, - сказал он. - К сожалению, тебя не пустят в палату. Они и меня едва терпят, только за то, что я даю деньги всем подряд. Так я добился того, что мне даже разрешили переночевать на соседней койке. Но вообще-то это категорически запрещено.

- А он как? - спросил Сергей.

- Он в какой-то прострации, - ответил Симеон. - Не в коме, не в обмороке, не спит, но ничего не говорит и ни на что не реагирует. Иногда что-нибудь скажет и опять отключается. Они пытаются это как-то объяснить, говорят мне, что такое бывает. Но я-то знаю Сашку лучше их. Мне кажется, я понимаю, что с ним. Это для него что-то типа отдыха. Он ведь давно хотел уйти. Но не мог. Не было повода, были обязательства и так далее. И вот наконец случилось то, что было надо. Он будет отсутствовать какое-то время, потом, мне кажется, вернется.

Симеон оказался прав. Но произошло много удивительного. Прежде всего, как только Миндаль очнулся (Симеон был поблизости), он попросил, чтобы к нему позвали священника. Он сказал, что хочет причаститься.

Приведение священника в больницу - сложная административная проблема. С одной стороны, исполнение обрядов мешает покою других больных. Его трудно совместить также с санитарными нормами и антисептикой. С другой стороны, методы решения, такие как выдвижение кровати из палаты в коридор, нуждаются в многоступенчатом согласовании. Если бы этим занимался сам Миндаль, было бы проще, потому что у него были способности к социальным контактам. Например, он не раздражался. Но он в основном лежал молча. Симеон же нервничал. Он сильно недосыпал. Он только одну ночь провел дома. В результате он несколько раз вступил в конфликт.

В конце концов, впрочем, кровать выдвинули. Даже капельницу ставили в коридоре. Сергей в тот день приехал с утра подежурить, чтобы Симеон отдохнул. В университете нетрудно отпроситься с работы, если нет занятий со студентами. Когда он приехал, передвижение кровати уже завершилось. Симеон уехал за священником - насколько понял Сергей, это был его знакомый, он ведь был православный. Миндаль лежал с закрытыми глазами, но когда Сергей подошел, открыл и улыбнулся.

- Сереженька, - тихо произнес он. Потом снова закрыл глаза и как бы опять исчез.

- Если что-нибудь будет надо, скажи, ладно? - сказал Сергей. Сел рядом с кроватью, достал книгу по работе и стал читать. Медсестра, проходя мимо, бросила на него красноречивый взгляд. По-видимому, она рассматривала наличие постороннего как нежелательное. Сергей не отреагировал. К административным контактам он был еще неспособнее, чем Симеон.

Потом мимо прошел врач. Этот, наверное, идею насчет священника воспринял наиболее неодобрительно, потому что явно принадлежал к нации, исповедующей иудаизм. "Бедный Миндаль, знал бы он, кто его лечит," - подумал Сергей. Не исключено, Миндаль своего врача не видел. Через некоторое время Сергей поймал себя на том, что размышляет, всегда ли врачи евреи лечат больных русских с тем же усердием, что больных евреев. "Господи, не хватало мне еще заразиться от этого сумасшедшего антисемитизмом, - подумал он с ужасом. - Гениальность почему-то не переходит к окружающим, а сопутствующие глупости - пожалуйста". Гораздо вероятнее, подумал он затем, что врачи любой национальности охотнее всего лечат тех, кто дает им дополнительные деньги, и чем больше, тем охотнее. Примерно так рассказывал свой опыт Симеон. Потом Сергей заключил: "Надо начинать копить на непредвиденный случай, когда меня так же ни с того ни с сего изобьют в подъезде, и я так же окажусь здесь, только без таких самоотверженных поклонников, как Симеон." За эту мысль он себя похвалил. Ему вообще после нескольких кризисов в районе 27 лет начал нравиться процесс организации реальной жизни. Она сама по себе жестока и даже отвратительна, но принимать ее без жалоб и обращений за помощью - доблесть.

В какой-то момент Миндаль пошевелился и вздохнул.

- Тебе что-нибудь надо? - спросил Сергей.

- Нет, спасибо, - ответил тот. Голос у него был очень медленный и тихий. - Зачем тебе тут сидеть, Сережа? Поезжай домой. Мне ничего не надо, у меня все есть.

- Я хотел сменить Игоря, потому что одного он тебя все равно не оставит, а на меня оставил бы. Кстати, что за идея так срочно причащаться? Ты что, думаешь, что умрешь? Это совершенно исключено.

- Нет, - ответил Миндаль. - Не думаю; может быть, и не умру. Но надо. Я тебе потом расскажу. У меня были переживания, знаешь, иногда о таких пишут... Стало ясно, что надо торопиться, вдруг не успею.

Сергей почувствовал, как тому трудно говорить.

- Ну хорошо. Все, лежи спокойно. Успеешь.

Миндаль опять улыбнулся ему и опять отключился.

Сергей взялся за книгу и какое-то время следил за перипетиями исследований геномов в Америке.

Потом в дверях показался священник в черной рясе. У него была длинная густая борода и длинные волосы, собранные в хвост. Он был невысокий, разумеется, полный, лет 50-ти. Симеон показал ему, куда поворачивать, и он быстрыми шагами направился к кровати. Сергей позвал Александра и отошел подальше. Встал рядом с Симеоном. Священник сел на стул около кровати и наклонился к самому лицу больного.

- Я приехал сменить тебя, - сказал Сергей Симеону. - Давай поезжай домой, отдыхай.

- Может быть, я воспользуюсь, спасибо, - кивнул тот. - У меня за это время сорвалось несколько важных встреч. Я было сначала подумал, что Бог, значит, так устроил, что мне не нужны были эти встречи. Выступления, о которых там должно было говориться, возможно, не угодны Богу. Но сейчас, пока я ехал с батюшкой, он меня привел в чувство. Это, говорит он, сплошное суеверие. Говорит, просто не принимай близко к сердцу все эти встречи. Близко к сердцу принимай спасение своей души и вот, как сейчас, спасение чужой жизни. А встречаться и вести переговоры можно и нужно, говорит, если у тебя такая работа. Получается, надо звонить всем этим людям, объяснять ситуацию и передоговариваться. - Он вздохнул. Было ясно, как он устал.

- Вообще-то, мне кажется, интенсивность ухода можно снизить, - заметил Сергей. - Все-таки ты, наверное, уже успел заплатить всем, кому можно, они позаботятся.

Симеон кивнул.

- Я не хочу допускать к нему некоторых личностей, - сказал он. - Слухи распространяются быстро, уже появлялись двое. Один сожитель, второго я не знаю, мне показалось, кредитор какой-то. Я тут торчу главным образом затем, чтобы их выставлять.

Сергей удивился:

- Сожитель ведь, наверное, не с этой целью приезжал в больницу?

Симеон пожал плечами.

- А мне наплевать, с какой он целью приезжал. Вот когда Сашка будет в состоянии решать, с кем говорить и о чем, я уеду.

В конце концов Сергею удалось выставить Симеона, убедив, что он никого не допустит. Перед уездом тот предупредил:

- Есть один очень милый поклонник, зовут Андрей Юрьевич. Лет 40, денежный мешок такой, но при этом очень искренний человек. Он спонсор по натуре. Я с ним знаком и даже пытался с ним связаться, но он сейчас не в Москве. Добывает нефть в Тюмени. Он сказал, что прилетит когда сможет, может быть завтра, а может быть, сегодня. Если он появится, ему доверять можно. Он такой в очках и малиновом пиджаке, если конечно, в Тюмени за это время не изменилась мода.

Симеон принялся договариваться по сотовому телефону о какой-то встрече. Дождавшись, пока освободится священник, он уехал.

Сергей вернулся к Александру. Тот лежал с открытыми глазами. Когда Сергей подошел, он ему улыбнулся и показал глазами на стул.

- Долгий обряд, - заметил Сергей. - Медсестры собрались в палате напротив и разглядывали священника из-за двери. В первый раз увидели, что ли.

- Тебе показалось, долго? - отозвался Миндаль. - На самом деле он практически не дал мне ничего сказать. Сказал, чтобы я пришел к нему, когда выздоровею. Жаль... Я так хотел исповедаться. Для меня причастие, к сожалению, практически формальность. Сам по себе я вижу смысл только в исповеди. - Он закрыл глаза, о чем-то подумал и открыл снова. - Я в этом не прав. Для священников всегда главнее причастие, чем исповедь. Религиозная ступень выше этической, Кьеркегор был прав. Надо только не путать религиозную ступень с простым бездумным действием, это вообще никакая ступень... Я не могу подняться на религиозную ступень и систематически остаюсь на этической.

"А я не хочу," - подумал Сергей, но не стал спорить с больным.

- Ну выздоровеешь, иди к нему еще раз, - он пожал плечами. - Или ты боишься, что с угрозой для жизни пропадет стимул?

- Нет, не пропадет, - ответил Миндаль. - Просто надо торопиться. Надо вообще всегда торопиться, даже когда не умираешь. Сейчас расскажу, что со мной было.

"Когда они меня избили, ничего не было. Было больно, но не настолько, чтобы терять сознание. Меня и раньше, бывало, избивали... Потом, в реанимации, меня стали резать и шить, и тут дали вдохнуть какого-то газа. Эфира, может быть. Может быть, у него было некое взаимодействие с ЛСД. Вообще-то я уже давно не принимаю его. Ты биолог, ты знаешь, как ЛСД может взаимодействовать с операционным наркозом?

- Не знаю. Говорят как то, что ЛСД взаимодействует с веществами непредсказуемо, так и то, что некоторые его эффекты могут держаться долго. Некоторые держатся даже всю жизнь. Так что ты видел?

- Сейчас, - Миндаль закрыл глаза, вероятно, чтобы вспомнить, потом открыл. - Я видел миры. Они были огромные, вечные во времени, бесконечные в пространстве, но сменяли друг друга. Голубые, зеленые, красные, золотые и так далее. Это не расскажешь.

"Посреди миров неожиданно я встретился с кем-то... Как это рассказать, я не знаю. Пожалуй, это был живой голос. Он был бесплотен, но в то же время я его как-то видел. Какой-то золотой цвет. И он мне очень строго сказал: "Не увлекайся мирами. Ты все смотришь вокруг себя. А пора посмотреть вперед. И начать действовать". Я его понял так, что он велит мне готовиться к смерти. Смешно, что я возразил ему буквально следующее: "Я смотрю на миры только потому, что мне показывают их под наркозом. Я ведь не могу ничего сделать с тем, что мне сейчас в реанимации делают операцию!" Впрочем, тут же я опомнился, перестал спорить и дал обещание слушаться. Я еще сказал, что, может быть, не все понимаю, что именно мне надо делать. Он сказал так же строго: "Если будешь вести себя в соответствии с требованиями религии, не будешь ошибаться". Мне показалось сначала, что он не знает, что я и так религиозен, он думает, что я неверующий. Но тут же стало ясно, что нет, он все знает.

"Потом голос исчез, снова начались миры, но уже другие. Одна картина мне очень запомнилась: большой парк как бы механизмов, что-то вроде огромного стадиона, где стоит техника; там стояли как будто бы танки и тракторы, но на самом деле это были огромные насекомые, вроде жуков или гусениц. Такие живые тракторы. Они были нисколько не страшные. Они шевелились, переговаривались между собой. Мне было очень весело. Одновременно хотелось залезть на все эти танки-гусеницы и прокатиться, и в то же время - упасть на колени и молиться Богу, обещать Ему исправиться.

"Потом все кончилось. Я просто очнулся. Лежал в реанимации, очень хотелось пить, кто-то говорил около меня кому-то, что у меня кровотечение в брюшную полость. Это меня совсем не волновало. Но пить хотелось ужасно, гораздо сильнее, чем может быть после перепоя. Они мне только смочили губы, а пить не давали. Я размышлял, что, с одной стороны, если бы я меньше веселился тогда около танков, сейчас я меньше хотел бы пить (это, видимо, было ложное умозаключение), с другой стороны, велел же Господь мне готовиться к смерти, значит надо терпеть. Смерть может быть и хуже. Впрочем, это прошло. Потом мне стали делать капельницы, из чего я заключил, что кровотечения больше нет.

"Но события на этом не кончились. Первые сутки я провел более-менее в забытьи. Я помню, что был Игорь, помню, что кто-то пытался меня кормить, а потом ввели шланг прямо в желудок. Сам я в этом никак не участвовал. Потом я вообще перестал что-либо видеть и слышать. Но сам для себя я существовал очень очевидно. Насколько я могу судить, существование интенсифицировалось ночью.

"Я погружался в такое золотое сияние. Вообще-то было темно, но в то же время золотое сияние было вокруг моих мыслей. Погружениями своими я отчасти мог управлять. Если перед погружением я думал о чем-то, о какой-то больной проблеме своей жизни, то после погружения я обнаруживал полную ясность в этом вопросе. В самом же сиянии я только молился. Я повторял по сотне раз Отче Наш, 50-й псалом, Царю Небесный, Трисвятое и другие стандартные молитвы. Когда силы истощались, я повторял только Господи помилуй - без счета, мне казалось, несколько тысяч раз, хотя я не считал. Потом, когда сияние прекращалось (кажется, я видел сквозь закрытые веки, что наступает утро), я вспоминал тот вопрос, который был до того. Он мне казался не настоящим, я видел его возможное решение. Как мне поступить со всеми знакомыми - кого прогнать, кому доверять. Как быть с Игорем. Как решить проблему с транспортом, с механизмами. Все стало ясно.

Сергей до этого слушал с большой скептичностью (он не доверял мистическим переживаниям художественных натур), но тут не выдержал и заинтересовался. К тому же если Миндалю всегда было свойственно говорить спокойно, то в данном случае вдобавок он говорил медленно и тихо. Поэтому казалось, что, возможно, с ним действительно что-то было.

- А как ты решил проблему с механизмами? - спросил Сергей.

- Собственно, с механизмами у меня уже давно нет насущной проблемы, - сказал Миндаль. - Теперь скорее привычка. Я привык обходиться без них и привык их ненавидеть. Этой ненавистью к механизмам я достигал большой жизненной односторонности, и это облегчало мне жизнь. Когда-то в молодости я иначе не мог, тогда я вынужден был поступить так. Теперь могу. С транспортом хуже. Но как только я проснулся после наркоза, я почувствовал, что он мне не так отвратителен. Те гусеницы-танки были такие смешные, милые! Не зря, видимо, мне их показали. Если подумать, эта картина была исполнена глубокого смысла. Я только, к сожалению, совсем не уверен, что мне удастся вспоминать ее каждый раз, когда я сажусь в автобус. Ведь это будет отходить в прошлое. Во всяком случае, каждый раз перед тем, как сесть в автобус, буду побольше молиться. Вообще стараться вспоминать это золотое сияние, носить его с собой всегда. Я, к сожалению, предвижу, что скоро оно меня покинет. Останется только то, что мне сейчас удастся из него вынести.

- А насчет свинофермы ты не медитировал? - спросил Сергей (несколько бестактно, конечно).

Миндаль улыбнулся.

- Нет, я скорее просил у Бога сил для этого, - ответил он. - Зачем мне о ней медитировать? Она ведь не больной вопрос. Была еще одна проблема, которая решилась - проблема с церковью.

"Игорь все время давит на меня, чтобы я был ортодоксальным православным, а я не могу. И не хочу. Об этом я думал как о действительно больном вопросе. Это же касается не только меня, но и Игоря, наших отношений... Я совершенно ясно понял, что моя задача - смириться в отношении к нему, слушаться его; он очевидно более прав, нежели я. Мне стало это ясно после того, как я услышал голос среди миров. Я поклялся себе выполнять все, что Игорь требует. Это было легкое решение - более легкое, разумеется, для решения, чем для исполнения, потому что ведь и он ошибается. Странно: почему-то я всегда легко общаюсь с людьми намного глупее меня, и у меня без затруднений получается соглашаться с ними. Но Игорю - и только ему - я никогда в жизни не мог простить собственного превосходства! Это началось сразу же, как мы встретились, еще в школе. Я самым жестоким образом требовал, чтобы он был меня достоин. Что это было за особое отношение, я и сам до конца не понимаю. Как бы то ни было, я поклялся наконец сделать свою душу конформной ему, чего бы мне это ни стоило.

"Но вот это, догматическое православие? Я готов следовать тому, что я понимаю. Но я не готов следовать тому, чего не понимаю. Я попросту не верю в то, что какие-то святые отцы, собравшись через триста лет после того, как Христос умер, в Никее или в Халкедоне, могли что-то знать о природе Христа! Или не знали ничего, или знали то же, что и я сам знаю. Я не верю в то, что в церкви дышит Святой Дух. Особенно зная ее историю... А Игорь возражает: что с тобой Святой Дух разговаривает, ты веришь, а в то, что Он дышит в церкви, где люди уж наверное добродетельнее тебя, не веришь? Я признавал его правоту, но не настолько, чтобы принять символ веры как то, во что я верю.

"С другой стороны - это уже с третьей - я и сам хожу в церковь. Для этого ведь совершенная вера не обязательна. Хожу, потому что нравится, как поют, нравятся слова, потому что в церкви молиться легче, чем одному. И мысли проясняются. Я об этом уже тебе рассказывал.

"Словом, я думал о вере, как о зубной боли. Зубная боль - это ведь весьма индивидуальное явление. Вроде бы болит маленькая точка, все остальное в порядке, нет обширных ранений. И только сам человек знает, как он мучается. Вот сейчас, когда у меня сломаны ребра, меня привезли в автомобиле в реанимацию, вокруг меня суетятся врачи, мне делают сложные операции, собрались все мои друзья, поклонники передают мне передачи. А сам я чувствую себя гораздо лучше, чем когда у меня болит зуб. Но когда болит зуб, никому до этого, кроме меня, нет дела. Вот такого же типа у меня была боль относительного того, как мне быть с верой. Она никому не казалась серьезной.

"И вот, когда золотое сияние кончилось, я понял, что мне для начала всего-то надо чаще исповедоваться и причащаться. Неверие в символ веры Бог простит, если хорошо себя вести. Это, конечно, типичная этическая ступень по Кьеркегору, она ниже, чем религиозная, но нельзя пытаться карабкаться на религиозную ступень, не будучи к этому способным. Я не способен. И вот я понял, что исповедоваться-то чаще я способен. Это было открытие, знаешь ли. Поэтому я торопился. Ну, еще чтобы угодить Игорю. Пока я лежал, я буквально слышал, как он думает, что мне надо это сделать!

- Ну хорошо, пожалуйста, полежи теперь молча, - сказал Сергей. - А то опять начнется кровотечение в брюшную полость.

Миндаль улыбнулся, закрыл глаза и замолчал.

"Теперь зазвучала новая тема о том, чтобы угождать Симеону, - подумал Сергей с некоторым раздражением. - Интересно, насколько его хватит. Угождать Симеону! Один, свихнувшийся на мистике, склонный к тому, чтобы выдумывать сумасшедшие идеи от себя, собирается безропотно исполнять требования другого, свихнувшегося на догматике, склонного к тому, чтобы нести глупости, почерпнутые от других. Хорошая парочка".

Миндаль открыл глаза. Сергею показалось, он посмеивается.

- Ты скептик, - сказал он. - Я с тобой не хочу спорить даже в мыслях. - И снова закрыл глаза.

Сергей поежился. "Только телепатии не хватало," - подумал он, но на всякий случай решил пока больше не думать ничего скептического.

Симеон позвонил Александру на сотовый и сказал, что вечером приедет Андрей Юрьевич.

- Какой ужас, Боже мой, - прокомментировал это известие Миндаль. - Я буду чувствовать себя ответственным за срыв поставок нефти из Тюмени в Москву. А впрочем, пожалуй, туда ей и дорога. Он хороший человек. Надо спасти его от этой нефти.

- Не торопись, посоветуйся сначала со своим золотым сиянием, - сказал Сергей. - А может быть, не надо его спасать.

Миндаль весело улыбнулся. Он постепенно выглядел все лучше. Двигаться ему, наверное, не давали сломанные ребра. Но с внутренними органами, вероятно, проблемы завершились.

- Андрея я, по крайней мере, быстро выставлю, - сказал он. - Будь добр, не мешай мне, хорошо? И не зови Игоря. Я хочу хотя бы одну ночь провести как полагается больному, в одиночестве.

- Если ты так хочешь, твоя воля, - ответил Сергей.

- Хуже то, что если Игорь приедет завтра, я не выдержу и начну его просить забрать меня отсюда, а что он будет делать со мной дома? Вот этой ошибки я должен как-нибудь избежать.

- Ты всегда казался таким терпеливым, с чего ты думаешь, что завтра не выдержишь? - удивился Сергей.

Миндаль пожал плечами.

- То, что было всегда, уже изменилось, и больше, по-видимому, никогда не вернется, - ответил он без большого сожаления. - Хотя, возможно, выборы еще предстоят. Сейчас, например, я ничего не выбираю. Но выборы подъезжают из будущего всегда довольно непредсказуемо.

- Это ты о чем? - не понял Сергей.

Миндаль удивленно посмотрел на него:

- А что, разве это не так даже в самом общем смысле?

- Но что изменилось сейчас так, что уже никогда не будет таким, как было всегда?

- А, - он понял и помолчал. - Да, действительно, это не объяснишь. Ведь всегда все меняется. По правде говоря, я даже не знаю, что, собственно, Игорю было от меня надо. С одной стороны, он велел мне быть добродетельным. С другой стороны, он поощрял меня играть, быть в контакте с ментальной вселенной. Не мог же он не понимать, что это несовместимые вещи. На них тратится, если можно так выразиться, одно и то же топливо души. Его сколько есть, столько есть. И то, которое есть, я трачу или на то, чтобы построить себе добродетельную жизнь (не чисто аподиктически, а так, чтобы искренно любить ее), или на то, чтобы сводить на землю внешние идеи. Сами по себе эти идеи добродетельны и даже прекрасны, но они не дают быть добродетельным мне. И я не могу делать то и другое одновременно. Конечно, есть вариант с переключениями, но он мне не очень подходит, у меня обычно все внутри стремится к цельности...

- Да? - удивился Сергей (он потерял логику развития мысли и откликнулся на самое последнее). - А игра этому не мешает?

- Нет, нисколько, - ответил Миндаль. - Ведь игра - не ложь. Ложь бы мешала. А игра - это игра. Допустим, честный и искренний человек может видеть сны и даже писать романы, где все выдумка. Это не мешает ему быть честным и искренним в жизни.

- Цельность - это серьезный вопрос, - пробормотал Сергей, у которого этот вопрос был не только серьезным, но и лично болезненным. - Я бы вынес суждение о ней, если бы сам был целен, но увы.

- Почему ты так говоришь? Ты очень цельный человек, - сказал Миндаль. - Я сужу об этом хотя бы по тому, например, как хорошо ты обычно помнишь, с чего начинался разговор тогда, когда он уже ушел далеко.

Сергея поразила точность наблюдения. Для самого него внутренняя логичность была важнейшей задачей мышления. Он очень враждебно относился к ассоциативным перескакиваниям в светских беседах. До этого он был настроен к Миндалю с некоторым раздражением. Но вдруг это разом изменилось. Изменение произошло внутри него. Он почувствовал, что глубоко доверяет этому человеку.

- Зря ты думаешь, что я целен, - с горечью сказал он. - В рамках одной беседы - может быть. Но в рамках всей жизни я постоянно чувствую себя предателем. За последние 7 лет это меня измучило, знаешь ли. С тех пор, как я тогда вас бросил, я непрерывно горько сожалел об этом.

Миндаль очень внимательно и с участием посмотрел на него.

- Что именно ты неправильно бросил? - спросил он. - Водолей ты бросил правильно. Я при этом присутствовал и все помню. С Симеоном расстался правильно. Изменил искусство на науку правильно. Что же это было? Некая политическая позиция?

- Я бы с удовольствием услышал твое мнение о том, что это было, что я неправильно бросил, - сказал Сергей с еще большей горечью. Он никак не ждал, что коснется этой раны, но уже коснувшись, не мог сопротивляться сильнейшему потоку горечи изнутри. - Сам я объяснял это себе тем, что не должен был оставлять позицию сопротивления, протеста. Да, ты прав, это политическая позиция. Но это и искусство. В искусстве фантазия, а она, по определению, протест, она индивидуальна. А в науке, по определению, протеста и сопротивления нет. И Бог мой, как же это убого - биология! Невозможно быть и биологом и человеком одновременно. А я ведь человек. - Он поморщился, потом сказал: - Для тебя, наверное, это звучит примитивно, да? Ты ведь философ.

Миндаль ответил серьезно:

- Нет, я и человек, не менее, чем ты. - Он вынул руку из-под одеяла (с видимым трудом) и положил Сергею на колени. - Я прекрасную фразу прочитал недавно у одного античного философа (кажется, это был Горгий, но точно не помню): "Те, кто занимаются естественными науками, а не философией, подобны женихам Пенелопы: добиваясь ее, они совокупляются с ее служанками". Интересно, что если это действительно Горгий, то, значит, в то время уже существовало разделение наук, а ведь это было еще до Платона. Выходит, Аристотель был одновременно и философ, и ботаник не потому, что этого разделения не было, а потому, что хотел совместить науки... - Он заключил: - Ты должен заниматься философией. Ни искусство, ни политика - не твои призвания, Сережа. У тебя мыслительный склад ума. Но эта фраза, "нельзя быть биологом и человеком одновременно, а я ведь человек" - эта фраза совершенно ясно показывает, что ты философ. Я даже могу сказать тебе, какие философские направления конца 19 - начала 20 века целиком основывали себя на идеях, подобных твоей. Это антисциентисты: философия жизни, экзистенциализм и так далее.

"Я - и антисциентизм!" - подумал Сергей. Он ведь до сих пор провозглашал сциентистскую позицию вполне сознательно.

- Я боюсь философии, - сказал он. - Что мне там делать? Философы - великие люди. А биологом может быть каждый дурак. В науке есть место всем. И результаты зависят от работы. А не от таланта.

Рука на его коленях слабо пошевелилась.

- Какие результаты? - тихо произнес Александр. - Неудовлетворенность и горечь? Вот это, то, что ты сейчас сказал, что нельзя быть одновременно биологом и человеком? Да. Это зависит от работы. Чем больше ты будешь работать тем, чем тебе работать не надо, тем больше ты будешь страдать от того, что не можешь быть человеком. Чем больше ты будешь работать там, где тебе надо (куда ты призван) - тем ближе ты будешь к самому себе.

- Я всегда думал, что ты начинал от искусства, и именно поэтому был всегда так близок самому себе, - сказал Сергей. - А на самом деле искусство ты нашел уже позже? Сначала искал где-то в других местах?

- О, разумеется, я ведь начинал с математики. Это было еще в начальной школе. Кроме того, я как-то нашел игры в абсурд. Не помню точно, кто меня натолкнул на эту мысль, но вероятнее всего, это были родители, они дома вслух читали Хармса. Помню, в молодости у меня был долгий период недоумения, растерянности. Как совместить абсурд и вообще искусство с математикой? Я не любил самопротиворечия, я почему-то очень болезненно переживал их. Как раз тогда я и ушел с мехмата. Думал, надо выбирать. Но позже оказалось, что в философии совмещается абсолютно все. Мне открыл глаза Гегель. Как я за это в него влюбился! "Науку логики" готов был цитировать на каждом шагу. И при этом увлекался абсурдом. Не каждый сумел бы совместить с Гегелем абсурд, но мне казалось, здесь нет проблемы. Сейчас я уже не так люблю Гегеля. Взрослея, понимаешь: нет полного тождества бытия и мышления. Именно в зазоре между ними, думаю я сейчас, и есть Бог... Но, разумеется, это не отменяет главного: того, что в философии все не настоящие разделения совмещаются, остаются только самые предельные, крайние. Совмещается и биология с бытием человеком. Там нет этого или-или, понимаешь?

- Значит, философия, - пробормотал Сергей. - Я тебе верю, ты понимаешь. - Он пожал руку, лежащую у него на коленях, и убрал ее под одеяло. - Спасибо, Саша. Мне очень важно то, что ты сказал. Но, кроме содержательного аспекта, есть еще энергетический. Нужны силы. Чтобы уйти с биофака и как-то перейти к философии, нужно от многого отказаться. Я далеко не уверен, что смогу.

- Нет, сразу не надо от многого отказываться, переходи постепенно. Прочитай учебник. Потом поступи на философский факультет в аспирантуру. Начни иногда ходить на лекции. Поищи, какие есть семинары по темам, близким к тебе. Со временем убедишься, что все вокруг тебя думают примерно одно и то же, так же, как ты. Постепенно войдешь в этот круг. Когда войдешь, заработает мощный фактор: знакомства. Защитишься, тебя пригласят куда-нибудь читать спецкурсы, лекции и так далее. Потом и спросишь себя, нужна тебе биология или нет.

"Интересно, откуда ему так хорошо известна эта механика," - подумал Сергей. Но заставил себя сказать:

- Может, отдохнешь? Ты, наверное, устал.

- Чуть-чуть, - согласился Миндаль и закрыл глаза.

Они уже не вернулись к этой теме, но на Сергея произвели глубокое впечатление слова Александра. Он сразу понял, что давно ждал чего-то подобного. Он просто не догадывался правильно поставить вопрос. Он обдумывал (уже будучи биологом) для себя много возможностей: политику, хобби, искусство, литературу, организационную деятельность, отчасти даже религию - все это ему не подходило. Наука имела интеллектуальные преимущества перед всем этим. Но возможность философии он не догадался обдумать. Она сразу же казалась ему пустой, и на этом мысли заканчивались. Слова Александра сейчас показали ему философию по-новому. С одной стороны философия - это, конечно, пустая речь, но с другой стороны, в ней совмещается все. Александр выразил точно. Это речь обо всем. Она проникает в суть вещей так, как никогда не проникнет естественная наука. Она может претендовать на то, чтобы быть единой с бытием, в то время как естественная наука не приближается даже к отдельному его аспекту. Сам Александр (не имея специального образования) демонстрировал, что значит быть настоящим философом. Сергей даже заподозрил, что профессиональные философы на философском факультете могут оказаться не такого уровня. Однако подражать ему, подумал Сергей, конечно, не стоит. У них были совсем разные темпераменты.

Андрей Юрьевич оказался человеком милым, даже несколько трогательным. Против ожидания, пиджак у него был не малиновый. Он называл Миндаля "Сашенька" и на "вы". Сергей попрощался с ними, предоставив Миндалю, в соответствии с его собственным желанием, выпроваживать его, как он умеет. Перед тем, как уйти, он услышал, что Андрей Юрьевич предлагает проплатить или перевод в другую больницу, или уход на дому.

"Ну-ну," - подумал Сергей, частью мыслей вернувшись к скептическому настрою. Однако другая часть мыслей к нему уже никогда не вернулась. Точнее говоря, его основополагающая установка перевернулась в тот день навсегда.

Было 9 часов вечера. Он поехал к Симеону. Ему казалось, это поможет ему в его растерянности. Тот открыл дверь, по-видимому, только что проснувшись.

- Извини, - пробормотал Сергей. - Спи. Я тебя зря разбудил. Я поеду.

- Нет, проходи, - ответил тот. - Что там происходит? Приехал Андрей Юрьевич?

- Да, и Саша просит, чтобы ночью никто больше не приезжал. Мне показалось, искренне просит. Так что если ты выспишься, ты доставишь удовольствие и себе, и ему. Этот Юрьевич, по-моему, хочет дать деньги, чтобы перевести его в другую больницу, наверное, где палаты люкс. Но сам Саша говорит, что хочет только домой.

- Как он хочет, так и будет, - пожал плечами Симеон, - но знаю на все 100%, что от люкса он откажется. И я бы отказался. В городских больницах врачи гораздо компетентнее, чем в частных. Но, однако, лучше ему, конечно, своего врача в лицо не видеть. Боюсь, у него от ужаса сразу возобновится кровотечение в брюшную полость и треснут остальные ребра. Если, конечно, благодаря своему последнему мистическому опыту он не изменил антисемитскую точку зрения. Это возможно, но маловероятно.

Сергей сел в кухне на стул и закурил. Симеон поставил перед ним бутылку вина и нарезал бутербродов (как в молодости, только тогда была дешевая колбаса, а сейчас дорогая рыба).

- Я наконец бросил мясо, - прокомментировал отсутствие колбасы Симеон. - Не знаю, выдержу или нет. Пока вот рыбу оставил.

Сергей налил себе вина.

- Что ты сказал об этом "новом мистическом опыте"? - спросил он. - И насколько ты в курсе его новых мыслей о тебе? Пожалуй, это не мое дело, но хочется знать, что думать. У меня тоже медленно открывается новый просвет в сознании.

- О мистическом опыте другого человека, боюсь, говорить опасно, - задумчиво ответил Симеон. - Да он мне ничего не сказал. Он же до вчерашнего вечера почти совсем ничего не говорил, а вечером сказал только, чтобы я привел ему священника. В принципе, он упомянул, что это как-то связано не только с верой, но и со мной, но не объяснил, как. А что? Ты нашел, что после этих пяти дней что-то сильно изменилось?

- Не знаю, но ему самому, по-моему, так кажется. Впрочем, да и мне тоже.

Симеон пожал плечами:

- Не знаю. Завтра спрошу.

- Вот что я подумал. Если он, допустим, перестанет теперь играть. Я не имею в виду, что мне кажется, что перестанет, но если. Так вот он будет тебе так же дорог, как раньше?

Симеон медленно ответил:

- Знаешь, это было бы такое счастье, что я даже не буду мечтать об этом. Нет, нет. Пусть живет, как считает нужным.

- Знаешь, я, конечно, не отличаюсь мистической тонкостью. Но, мне кажется, отличаюсь логичностью. Если продлевать то, что я сегодня услышал от него, асимптотически, то ему нужно перестать играть. Ты серьезно сказал, что это счастье? Мне кажется, это может скоро стать скучно.

- Да что ты, - ответил Симеон. - Я же не ребенок. И не Оскар Уайльд. Когда Сашка не играет, он так же гениален, как когда играет, но в другом духе. Он может стать святым, если захочет. Может быть философом. Может быть даже политиком! Если относиться к его сообщениям о мистическом опыте хотя бы мало-мальски серьезно - допустим, просто произошло что-то, не мистическое, но что-то произвело впечатление - то он должен оставить бредовые идеи об арабском экстремизме (а в пределе и антисемитизм) и действовать с религиозной точки зрения. Он мог бы быть проповедником и так далее.

"Я думаю... Сейчас, постой, я расскажу тебе, что думаю. Смотри. Наша культура в руинах. На руинах, правда, произрастают некие березки, в которых и мы, когда были "Водолеем", приняли посильное участие - например, рок-музыка, стихи в жанре постмодерн и так далее. Но березки на руинах - это и есть березки. Из них даже лес не вырастишь. Не говоря уже о замке, в котором было бы можно жить. Живут, конечно, люди, но их культурное сознание даже близко не напоминает тот дворец, который когда-то стоял там, где сейчас руины. Живут наполовину в алкоголе и наркотиках, а на другую половину в руинах. А образ того дворца, надо сказать, порождает большую ностальгию.

"Сейчас даже такая простейшая вещь, как правильная литературная речь, на вес золота. И чтобы это была не такая правильная речь, которую никто не хочет слушать. А такая, которой любой заслушается. Из всех моих знакомых так умеет говорить только Сашка.

"А в каких руинах философия? Боже мой! Я не о советской, которая сейчас сдохла. Я о всемирной: о французской и даже немецкой! Он мне за последний год много об этом рассказал. Полный кризис, тотальное отсутствие жизни и смысла. Ничего не надо. Философия мертва. Она совершила самоубийство, сама себя опровергла, отменила. Но ведь без философии человек жить не может. Тот, кто живет эрзацами, сам себя обманывает. Как жить-то людям? Как нам философствовать? О чем? Там, внутри философии, как я понял, осталось несколько живых мест, и все как на подбор не для нас. Возродить приемлемую для нас философию, вот какова духовная задача сегодняшнего момента нашей культуры. Я один за это ни за что бы не взялся. Я пел бы свои православные песни, как умею. И максимальная глубина, на которую меня хватает, это спеть песню о православном наркомане, который не может бросить наркотики, а Бог ему почему-то не помогает. Помню, чего мне стоила эта песня...

"Но с Сашкой, точнее, под его руководством, я бы взялся за что угодно. Мне кажется, я бы понял предыдущую философию с его слов, и мы создали бы новую. Пришли бы и соратники, я уверен... Может быть, даже ты (но это я просто к слову). Конечно, ему пришлось бы не сладко, потому что каким бы он ни был добродетельным, я найду, к чему придраться. Но, надеюсь, он бы выдержал. Ведь, с другой стороны, на такую преданность, на которую способен я, не способен никто другой, даже Андрей Юрьевич! А один-то он все равно не проживет.

Сергей опьянел от вина. Он до сих почти не курил (бросил, пока был биологом), но в данном случае курил сигарету за сигаретой. Симеон и Миндаль - это было для одного него слишком много.

- Кажется, ожидается мощный прилив новых сил в философию, - пробормотал он. - Он побуждает меня, ты его, я, видимо, тебя. Вы не собираетесь организовать что-нибудь вроде клуба?

Глаза Симеона зажглись:

- Ты знаешь, это моя сокровенная мечта. Я никогда не говорил Сашке, а сейчас тебе скажу. Не вроде клуба, а вроде монастыря. Я мечтаю, чтобы он бросил свою богему. Чтобы мы с ним жили вдвоем, ни у него, ни у меня не было бы ни семьи, ни близких. Но, разумеется, без всякого намека на физическую любовь между нами. Мы жили бы в одной квартире. Продали бы наши, купили бы большую (я мечтаю о двухэтажной). И к нам приходили бы жить с нами спорадические соратники. Я сказал "спорадические", потому что, хотя вообще-то наш философский круг был бы замкнут и вполне определен, то есть это был бы узких круг единомышленников, но не все же они решили бы жить с нами. Многие жили бы у себя дома. А те, кому некуда податься, например, не москвичи, жили бы у нас. Нас в одной квартире было бы человек десять. Философствовали бы, конечно, не вдесятером. Более вероятно, что попарно, может быть, втроем. Уже это было бы невероятное счастье.

"К сожалению, такие проекты очень трудно осуществить, обычно они распадаются. Из прошлого богемного существования я вынес довольно большой опыт столкновения проекта и действительности. Менеджерская сторона искусства приносит неоценимый опыт конституирования проектов, совместимых с действительностью. Поэтому у меня нет менеджеров, я договариваюсь обо всех своих делах сам.

"И, конечно, на первых порах, ты прав, надо видеть мой проект как что-то вроде клуба. Но и это - сомнительная затея. В клубе трудно достичь настоящей научной ответственности, а это, понимаешь ли, необходимая вещь для работы. Философы - не богема. Их работа должна проходить в атмосфере, близкой к атмосфере библиотеки, а не тусовки.

- Как приятно это слышать, - отозвался Сергей.

- Все, разумеется, будет так, как захочет Сашка. Он вряд ли станет cпрашивать моего совета, а если спросит, я не знаю, что бы я ему посоветовал. Например, в социальном плане. Может быть, все же получить диплом и заняться философией профессионально? Конечно, он знает философию так, что самому ему для себя диплом не нужен. Но ведь истеблишмент предлагает готовые структуры. Я пришел в своей жизни к мысли, что ими, вообще-то, стоит пользоваться. Существовать без структуры нельзя. А сами мы не в состоянии создать структуры лучше, чем те, что есть. Мы знаем, как было бы лучше, но не можем это сделать. И это, боюсь, не случайно. Поэтому даже претендовать создавать структуры не стоит. Надо адаптироваться к тем, которые есть. Конечно, о монастыре я буду мечтать все равно...

Было больше одиннадцати часов вечера. Симеон взял сотовый телефон и стал звонить в больницу.

- Надеюсь, они еще не удвинули его постель из коридора обратно в палату, - пробормотал он. - Если он все еще в коридоре, то он сможет говорить, а если в палате, коллеги-больные сразу его побьют, хотя и он уже побит, да и они сами ...

- У него же руки не двигаются, - заметил Сергей.

- Я заплатил медсестре, чтобы она отвечала, - объяснил Симеон.

На том конце ответили.

- Как ты? - спросил Симеон и долго слушал ответ (видимо, рассказ о посещении Андрея Юрьевича). Иногда он вставлял кратко: - Хорошо. Ладно. - Потом сказал: - Мы тут с Сережкой, - и протянул Сергею трубку. Сергей взял ее (он бы испытал некоторую опаску, потому что у него не было своего сотового телефона, но в данном случае он был пьян).

- Вы решили, что ли, изобрести дополнительный способ не спать? Ведь уже 11, - спросил голос в трубке.

Сергей отследил неожиданный приступ какой-то горячей благодарности - только за то, что этот голос есть, за то, что его обладатель жив, что с ним можно поговорить.

- Я зачем-то напился, не знаю, зачем, - пробормотал он. - Извини. Сейчас. Вот что я хотел спросить: если я спрошу, что мне следует сделать прямо сейчас, чтобы начать, что ты посоветуешь?

Если Миндаль и удивился, то никак не высказал. Он сразу понял, о чем спрашивает Сергей.

- Прямо сейчас начни изучать немецкий язык, - ответил он. Потом, изменив тон, попросил: - Дай-ка трубку Игорю.

Симеон слушал какое-то время, потом сказал: - Ладно, - и выключил связь. - Он велел мне или уложить тебя спать, или немедленно выпроводить вон, - сказал он, чему-то смеясь. - Ты что предпочел бы?

- Вон. Мне же завтра на работу.

- Мне не хочется заканчивать разговор, я пойду провожу тебя до метро. Извини, на машине не повезу. Это в таком состоянии плохо кончится: образуются, вдобавок к одному, еще два инвалида.

Идя, Симеон говорил:

- Я сейчас, мне показалось, проехал мимо какой-то смысловой точки, но потерял ее. Ты спросил в самом начале, будет ли он мне по-прежнему дорог, если перестанет играть. Я ответил в таком плане, что, разумеется, мне - да. Но тут вопрос на самом деле, конечно, более глубокий. Ведь игра, как любое творчество, вид отмеченности. Это дар, Божия искра. Ну, Сашка начнет рассуждать насчет идей ментальной вселенной, но это, по-моему, скорее затемняет вопрос, чем проясняет. Лучше бы уж говорил об информации. Словом, такой отмеченный человек что-то создает. Он уникален, вот что главное. Ведь пусть о нем никто не знает, пусть он даже ничего не пишет - все равно, согласись, такого, как он, другого быть не может.

- М-да, - согласился Сергей.

- А я предлагаю ему перейти в область общезначимости. Ведь философия - не творчество. Как бы гениален философ ни был, он никогда, по определению, не уникален. То же самое всегда может сказать кто-то еще.

"Вот я рассуждаю отвлеченно, будто я сейчас не православный. Совершенно бесстрастно: что лучше? Если он уникален, он совершает то, чего никто другой совершить не может. Он тогда не имеет права это оставлять. При этом одна вещь пугает и настораживает. Об этих идеях, которые он "сводит", никогда нельзя заранее узнать, какие они. Он чуткий человек на добро, но при этом любой творец, будучи уникальным, не подлежит критерию добро/зло. Этика ведь из области общезначимого. Постой, я сейчас скажу проще. Когда гению приходит в голову что-то, чего еще не было, и оно требует своего выражения, он выражает его не оценивая. Неважно, добро это или зло. Важно, что идея. Понимаешь? И такой индивидуальный гений всегда морально пропадает. С абсолютностью, понимаешь? Это ненарушаемый моральный закон. Нельзя быть гением и надеяться спастись. Если ты гений, ты пропадешь. Все, никаких поблажек.

"Да он сам, собственно, мне это и объяснил когда-то. Спастись может тот, у кого хотя бы мелькает этическая идея - пусть он грешник, пусть дурак, но хотя бы он иногда оценивает то, что он делает, как грех, в понятиях добро/зло. Этого достаточно, чтобы спастись, это начало покаяния. А у гения даже сама такая идея не мелькает. У него критерий другой: это есть там, но этого еще нету здесь, и я - проводник, чтобы это здесь было. И чтобы оно здесь было такое же, как там. Оценочное суждение ведь мешает объективной передаче. Дьявол же именно с этого начал: съешьте, чтобы знать.

Симеон перевел дыхание.

- Общезначимая позиция безопаснее, - продолжал он. - Конечно, есть вопрос, большая ли это доблесть, говорить то, что могут сказать и другие. Но к спасению души двигаться можно только общезначимым этическим образом. - Он помолчал и довольно тяжело закончил: - Не знаю… С другой стороны, Бог судит по-своему…

Сергей, для которого религиозные соображения не были настолько серьезны, сказал:

- Но послушай, мне кажется, у тебя все-таки есть какая-то ошибка. Саша, я думаю, сказал бы тебе сейчас так: ментальная вселенная не содержит зла.

- Ну, что он бы сказал, лучше не гадать, - заметил Симеон, - но ведь содержит. Там есть все, что угодно. Красивые страсти, безнравственные теории. Что из этого добро, что зло - это мы можем судить. И даже обязаны это делать. А гений не может. Он увлекается всем, что создает.

- Ты мне сказал: "Не стоит гадать, что он бы сказал", но я не гадал. Он мне именно об этом говорил не далее как сегодня. Он сказал: "Сами по себе идеи ментальной вселенной добры и прекрасны, но я, сводя их на землю, не могу быть добродетельным человеком". То есть он впрямь подтвердил, что или добродетельная жизнь, или ментальная вселенная, но объяснил это не так, как ты, а через то, что на то и на другое вместе не хватит сил. И после этого, если я не ошибаюсь, добавил, что будет делать то, что ты ему скажешь (хотя не знает в точности, чего ты хочешь). Он выразил это интересной формулой: "Я сделаю свою душу конформной ему, чего бы мне это ни стоило".

- Нет, это слишком прекрасно, чтобы я этому верил, - тихо сказал Симеон. - "Конформной" мне… Теория конформизма у него есть, это отдельный разговор. Не в таком смысле конформизм, как это говорится обычно.

- Да, я заметил, - согласился Сергей. - Все-таки я не согласен ни с ним, ни с тобой. Он объясняет совсем примитивно. Ты объясняешь через то, что процессы творчества и этической оценки разные. По мне, то и другое не убедительно. Если так рассуждать, то и наукой нельзя заниматься: ведь в ней этической оценке тоже не место.

- Нельзя, - убежденно согласился Симеон. - Мне это было ясно уже очень давно.

- Так если вообще ничего не делать, а только оценивать, что же останется? Уже и оценивать будет нечего! - засмеялся Сергей.

- Добродетельная жизнь состоит в том, что ты оцениваешь действие, - тихо сказал Симеон. - Да, ты живешь без науки и без искусства, то и другое ты черпаешь в религии. Но место действию в жизни всегда есть. Ты ведь работаешь. Следовательно, формула святой жизни примерно такова: "работай и не греши". Если бы можно было не работать, то формула святой жизни была бы "только размышляй о Боге", или даже, может быть, "только молись".

Сергей поежился.

- Да совместима ли такая добродетельная жизнь с жизнью, - пробормотал он.

- Не совместима, - уверенно сказал Симеон. - И уж с искусством она не совместима в первую очередь. И многое другое несовместимо. Вот я иногда рассуждаю теоретически, а иногда - религиозно. Проблема с теоретическим рассуждением та же, что и с гениальностью. Разница между теоретическим и религиозным рассуждением колоссальна, принципиальна. Хотя на первый взгляд ее можно не заметить. Это только позиция. Когда я рассуждаю теоретически, я заранее как бы не знаю, что у меня получится. В случае религиозного рассуждения я защищаю то, что знаю заранее, что мне дано. Религиозная позиция предполагает "я знаю, хорошо это или плохо". Теоретическая позиция - "я не сужу, хорошо или плохо, я только излагаю" (вариант: созерцаю, мыслю, создаю, творю и так далее). Я же попеременно нахожусь то в одном положении, то в другом. Когда я в религиозном положении, меня укоряет наука за то, что я ей изменяю. Когда в научном - меня укоряет религия. Это не следует приглаживать. Это конфликт неразрешимый - по крайней мере для меня. Я не могу избрать одну из этих позиций. Если выражаться метафорически, это все равно, что выбирать между пространством и временем. Религия создает внутри меня мое пространство. А теоретическое, свободное рассуждение создает мне мое время, само мое существование.

- Ну и ну, - пробормотал Сергей.

- Это только поначалу кажется странно, - сказал Симеон. - Потом привыкаешь. И приходится, в конце концов, переключаться и представлять из себя попеременно то одно, то другое.

- Я не согласен, извини. Или "выбирать между временем и пространством", или "переключаться". То есть выбор или одного типа, или двух разных. Разные вещи совместимы, между ними нельзя выбирать. Тогда и страдать не из-за чего. Но судя по тому, как трагически ты об этом рассуждаешь, есть какое-то "да" - "нет".

- В общем-то, ты прав, - согласился тот. - Верю - не верю, вот что это за да - нет. А этот вопрос очень непростой.

Они уже подошли к метро и постепенно шли все медленнее, потому что были увлечены разговором. К этому моменту Сергею вопрос верю - не верю тоже казался очень непростым. Но в конце концов ему удалось распрощаться с Симеоном и уехать домой.

Когда на следующий день он пришел на биофак, он очень отчетливо наблюдал у себя два чувства. Первое: он точно знал, что скоро уйдет отсюда, и это было счастье. У него раскрылось будущее, появилась перспектива. Другими словами, появилась надежда. Второе: ему было жаль уходить. У этого сожаления, в свою очередь, было два слоя. Поверхностный слой был ностальгический: он уже много лет провел в этих стенах, вместе с этими лицами. Тут же играл роль и страх. В этих стенах он чувствовал себя в относительной безопасности. За пределами их, в других стенах, уровень враждебности мира значительно повышался. Второй слой сожаления был гораздо более глубокий. Это сожаление впоследствии еще усилилось. Он ощутил его не в связи со стенами биофака, а на занятиях. Он должен был преподавать студентам молекулярную биологию ДНК. И вот, излагая процесс репарации, он вдруг восхитился этой репарацией (процесс само-починки ДНК) так, как может восхититься только чужой, не тот, у кого она ассоциируется или с книгами коллег, или с собственными пробирками. В пробирках никакой репарации нет. Репарация - это идея, которую биолог выносит из книг коллег (Сергей интуитивно понимал это всегда, но по-настоящему смог сформулировать гораздо позже, уже когда стал философом). Но это удивительная идея, одна из многих удивительных идей. Она сверкает мощью научного разума. Она доказательна, проверяема; она - веха разума на пути ко внешней, трансцендентной ему истине. Она также веха прогресса совокупного разума человечества. Пока Сергей был биологом, он был рядовым сотрудником этого совокупного разума и совершенно не был доволен своим положением. Только став чужим ему, он стал им восхищаться.

Можно чисто философски, то есть абсолютно правильно, сформулировать: наукой восхищаются только те, кто ей внутренне чужд. Но в своем восхищении они совершенно правы. Наука великая вещь. Человек, к сожалению, призван не к ней, а к совсем другим вещам - гораздо менее великим и намного более человеческим, например, к совести, к осмыслению своей жизни, к цельности сознания, к правде. Жаль, что это так. Если бы Бог сотворил мир так, чтобы человек был призван к науке, человек был бы гораздо счастливее. Но сейчас, к сожалению, если человек полагает, что он призван к науке, он ошибается. Он просто избегает покаяния.

По-настоящему Сергей смог сформулировать все это позже, когда писал диссертацию. Он понял, что многие философы писали о том же самом. В начале его философского пути для него были ориентирами Симеон и Миндаль, а уже к концу диссертации, всего через три года, он мог обойтись без них, только собственными мыслями. Но как интуицию он понял это тогда, в тот день, когда пришел на биофак после разговора с Миндалем и Симеоном.

Миндаль и Симеон, хотя и превосходили его в философии, тем временем существовали как люди. С утра - как раз пока Сергей восхищался репарацией - Симеон поехал к Миндалю в больницу. Позже стало ясно, что разговор их в тот раз был долгий и содержательный. Они начали с обсуждения вопроса, хорошо ли будет, если Симеон заберет Миндаля из больницы домой (к нему или к себе), и надо ли учесть настойчивые предложения Андрея Юрьевича воспользоваться его деньгами, чтобы оплатить сиделку. В конце концов все-таки было решено, что Миндаль останется в больнице, пока не сможет по меньше мере свободно двигать руками. Собственно, об этом просил именно он. Но в то же время он как-то говорил, что теперь все решения должен принимать Симеон, и также что он после происшедших событий не может считать себя полноценным взрослым, а вынужден считать себя некоторым образом ребенком. Это Сергей понял не сразу. Позже Миндаль изложил ему, что думает на этот счет, это была целая теория.

Когда Сергей приехал к Миндалю вечером того дня, тот был один (у Симеона было выступление) и выглядел почему-то очень плохо. Он был бледен. Более того, на лице у него были следы слез. Сергею он слабо улыбнулся и, как и в прошлый раз, прошептал: "Сереженька".

- Что у тебя случилось? - удивился Сергей.

Тот вздохнул и попросил:

- Не обращай внимания, пожалуйста. Возможно, это абстиненция. Все-таки я уже неделю не брал в рот ни капли водки. Для хронического алкоголика это очень долго…

- Не похоже на абстиненцию, - заметил Сергей. - Я, конечно, не специалист, но даже я понимаю, что должен быть тремор и озноб. Не увиливай, лучше поделись.

Тот опять вздохнул.

- Ей-богу, нечем делиться, - ответил он. - Не знаю, почему меня так тянет плакать. Больно во всем теле, надоело лежать, жалко родителей, жалко всех, кто умер, и так далее… Себя тоже жалко: сколько мог сделать и не сделал. И больше уже не сделаю никогда. Но жалость к себе не превалирует.

- Ты будешь продолжать играть на сцене? - спросил Сергей.

- Не знаю, - ответил Александр. - Были планы; меня приглашали в очень хороший спектакль. Мне хотелось. Но теперь желание совершенно пропало. Игорь мне сказал сегодня, чтобы я не торопился принимать решение, но самому мне хочется только одного: все бросить, лечь и умереть. Простейший способ суицида - просто перестать есть на месяц-другой, и все. И Бог, мне кажется, не придерется.

- Трудно выдержать, - заметил Сергей. - К тому же явятся коллеги и отправят в больницу, а там, как ты выражаешься, вставят шланг в желудок.

Миндаль улыбнулся из вежливости, потом рассказал:

- Как-то раз у меня украли щенка, примерно год назад. Симпатичное было существо, веселое, обжора редкостная. Я тогда жил с одним приятелем, собственно, это он принес щенка, сам я не стал бы. И мне казалось, я особо не любил его, просто кормил, ходил гулять. А однажды этого щенка украли. То ли хотели вознаграждение, решив, что я богат, то ли хотели продать, не знаю. Мы, в общем-то, повесили объявление, что заплатим, если вернут, но никто не позвонил. В общем, я тогда не расстроился. Я не думал, что я виновен, потому что не мог придумать, что еще можно сделать. А сейчас подумал, что его, может быть, держали где-то и не кормили. А он так любил есть! Господи! Все, что ему было нужно - это как следует нажраться. И представляя, как он там у них был голодный, я проплакал, наверное, часа два, пока никого не было.

Сергей поежился.

- Ты сам-то не голоден? - спросил он, не придумав, что сказать.

- Да что ты, тут и кормят на убой, и все время кто-то что-то приносит. Я в жизни столько не ел, сколько здесь. У меня еще завтрак в желудке, а уже несут обед. Нет, это какая-то загадка у животных, что-то странное для меня. У собак, у свиней, у всех, а в особенности тех, кого затронула селекция человека. Они хотят есть. Понимаешь? У них, кажется, это единственная радость в жизни. Я наблюдал иногда… Понимаешь, я все время пытался проникнуть в душу животных и понять, чего они хотят, что их сделает счастливыми. И никогда не мог понять этого. Это загадка. Или я что-то не понял с самого начала. Я видел только несчастных животных. Счастливых - никогда. Вернее, были просто здоровые, обычные. То, что называется "все хорошо". И это ведь у и человека наиболее частое состояние, мы же так отвечаем на вопрос "как дела": все хорошо. В этот момент человек как бы равен животному. Ты, наверное, не понимаешь, что я имею в виду?

- Не очень, - честно ответил Сергей.

- Можно взять чужое горе и постараться его немного уменьшить, - тихо сказал Александр. - Иногда, бывает, это возможно. Горе часто бывает как бы материально, как бы точечно. Ну вот, предположим, у меня болит сломанное ребро, мне его хорошо зафиксировали, и мое горе уменьшилось. Так же у животных. У собаки сломана лапа, ее можно попробовать перевязать (хотя сам я никогда не пробовал). Но невозможно увеличить количество счастья. Понимаешь? Уменьшить горе можно, а увеличить счастье - нет. Закон асимптотического возрастания соотношения затраченных усилий и полученных результатов. Я ничего не мог бы сделать, чтобы какое-нибудь животное стало счастливо. Хотя бы тот мой щенок. Кормить его еще больше? Это привело бы к ожирению. И вот, если подумать, это все очень загадочно, странно. Животные не могут быть счастливы, хотя могут быть несчастны или не несчастны. А люди? Мы можем тоже быть несчастны или не несчастны. Или сломано ребро или вот это, "все хорошо". Но ведь мы стремимся к чему-то другому. К какому-то счастью, нет? Иногда даже, кажется, в прошлом оно бывало. Какие-то моменты… Или, если смотреть иначе, никогда не бывало. Но все равно, кажется, чего-то хочется, к чему-то стремишься. Другой точно так же не может дать тебе счастье, как ты не можешь дать его никому. Только уменьшать горе. Может быть, счастье зависит от собственной установки? Не в том смысле, что считать себя счастливым, потому что могло быть хуже. Этого хватит не надолго. А в том смысле, что установить себе какую-то особую подлинную цель жизни. И, может быть, стремиться к ней - счастье. Но какую, мне не ясно. У меня бывали цели, но с тем, как я себе представляю счастье, они обычно не совпадали. Мне довольно часто кажется, что то, к чему мы стремимся, может быть только после смерти. Стремиться надо к ней, и ни к чему больше.

"С другой стороны, сказано, что праведники "Бога узрят", а Бог, возможно, совершенно не счастлив... Может быть, он гораздо более несчастен, чем все мы вместе взятые!

"Очень успокоительно думать, что после смерти наступит счастье, по крайней мере если ты его заслужил. Но это не просто сомнительно, а, как мне иногда кажется, просто противоречит логике. Потому что, если рассмотреть дело соответствующим образом, что означает быть праведником, заслужить счастье? Это означает в определенном смысле не отказываться от страдания. Ведь святые часто страдали. Если человек в жизни не отказывался от страдания, логично ли будет предположить, что он откажется от страдания там, в другом мире, если только там оно хотя бы в каком-либо виде есть? Отчасти эта идея есть и в Евангелии. Христос после распятия спускается в ад. Думаю, он там страдал. Вообще, это, в мне кажется, должно входить в идею справедливости Бога: что Бог не счастливее, чем те, кто страдает. Но и в этом случае к смерти следует все равно стремиться. Страдание после смерти, как я его сейчас изобразил, является добровольным, оно имеет некоторый смысл, в отличие от земного страдания. Земное страдание не имеет смысла, потому что практически никогда не бывает добровольным: я не выбираю его сам, его мне только причиняют. Чтобы обратить его себе на пользу, я должен временами прибегать к очень окольной логике. А там "мы все познаем"; я надеюсь, это будет осмысленно и больно все-таки не сверх меры… Пожалуй, я хотел бы осмысленного страдания: чтобы знать, почему, для чего, зачем.

Сергей поежился.

- Очень депрессивная тональность рассуждения, - сказал он. - Хотя мысли интересные. А ты не хочешь попробовать совершать какие-то акции ради счастья не животных, а людей? Может быть, что-то начнет получаться?

- Игорь мне говорит то же самое, - ответил Александр. - Но люди-то могут сами о себе позаботиться. Ох, сколько было философов, которые стремились облагодетельствовать людей, предлагая им модели счастья! Вот сам я сейчас, например, едва не примкнул к модели эпикурейства и стоицизма. Нет… Не хочу… Я хочу мыслями быть там, где хуже всего. У животных, мне кажется, хуже, чем у людей.

Сергей пожал плечами.

- Может быть. Я столько визга этих животных слышал, ходя по коридорам биофака, что даже готов в это поверить. Хотя я далеко не уверен, что животные страдают.

- Ты сам страдаешь? - Александр взглянул на него. - Вот и они страдают.

Сергей пожал плечами. Аргумент был эмоциональный, однако, как ни странно, он готов был согласиться. Всегда лучше предполагать, что другие страдают не меньше, чем ты сам.

- Послушай, мне кажется, все-таки надо тебя увезти отсюда, - сказал он. - Мне не нравится твое состояние. Мне кажется, дома тебе будет лучше.

Миндаль закрыл глаза и тихо ответил:

- Благослови тебя Бог, что пришел, Сережа. Посиди со мной немного, мне станет лучше и здесь. - Он открыл глаза и изменил тему: - Не слушай меня, расскажи лучше про себя. Вчера, если не ошибаюсь, ты обдумывал, с чего тебе начать. Уже придумал что-нибудь?

- Купил по дороге с работы учебник немецкого, как ты велел, - ответил Сергей и достал, чтобы показать. - Не очень понимаю, почему именно немецкий, но тебе, наверное, виднее.

- Не только немецкий, - сказал Миндаль. - Надо еще учебник философии. В последние годы их на прилавках довольно много, но все один другого хуже. Среди философов читать учебники считается дурным тоном, лучше первоисточники (у биологов наверняка не так). Однако начинать с первоисточников невозможно. Это могут себе позволить те, кто ходил на лекции и семинары, а внешнему начинающему ничего, кроме учебников, не остается. Нужно начать с учебника по истории философии, причем - хотя это может сначала показаться неинтересно - обязательно древней, античной. Хорошие учебники по античной философии есть. Они были даже в советское время. Из русских можно прочитать, например, Лосева. Еще больше переводных. Очень хорошо написана книга Рассела. Ее нельзя принимать совсем всерьез (это ясно и по тону), но прочитать полезно. Также следует доверять практически любой книге, если ее автор немец. Всех авторов немцев я перечислить не могу, но это не нужно, потому что подойдет буквально любой. Это же и ответ на вопрос, зачем учить немецкий. Пока я тебе советую просто довериться мне в этом вопросе, ты поймешь мою правоту лет через пять. Владея немецким, ты сможешь сделать философию не развлечением, а профессией. Другие языки тебе такой возможности не дадут.

"Философии, видишь ли, не так давно случилось умереть (Игорь сказал, что он уже сообщил тебе эту новость). Так что сейчас работа в ней для живых людей будет представлять некоторую специфику. Слава Богу, она не человек, так что ее смерть не совсем необратима. В этом она скорее напоминает растение. Так что необходимые для реанимационных мероприятий живые места можно взять из других мест, а для этого надо быть знакомым с, так сказать, картографией всего организма. Только в немецкоязычных текстах еще можно надеяться отыскать те живые места, которые окажутся пригодны для реанимации.

- Ну зачем ты меня так пугаешь? - взмолился Сергей. - Я еще даже не начал, а ты уже говоришь, что все будет проходить в экстремальном режиме.

Миндаль улыбнулся.

- Ничего страшного. У русских есть причины надеяться увидеть философию ожившей. Ведь на нашей почве ее практически никогда не было. Славянофильство, я думаю, не нужно брать в расчет. У нас не было такого расцвета философии, как в Европе; с одной стороны, это тяжело: девственная почва, целина; а с другой стороны, нет и продуктов гниения. Ну, это широко распространенная метафора, может быть, она не верна. Во всяком случае, я сужу по себе, мне кажется, я вижу перспективы. На русской почве, например, никогда не было ни метафизики, ни схоластики. Потенциальные метафизические и схоластические задатки русских не использованы. Они просто просятся в дело. И не надо думать, что схоластика и метафизика - это плохо, это определенные идеологи приучили нас к мысли, что плохо, а само по себе, наоборот, просто замечательно. Дисциплинированное, логичное, рефлектирующее мышление. Другое дело, что метафизику, чтобы она не увела в ложном направлении, надо дополнять совершенно перпендикулярным к ней измерением экзистенциализма. А уж этого-то у нас и в явном виде более чем хватает.

Увлекшись, Миндаль стал выглядеть лучше, голос зазвучал громче.

- Выходит, и ты свое будущее связываешь с философией, - заключил Сергей.

- Ну, у меня с ней некоторым образом связано и настоящее, я ведь философствую, - ответил тот. - Игорь, правда, толкает меня в структуры, уверяет, что там эффективнее. Я не против структур, хотя не ощущаю в них большой необходимости. Если я брошу театр, мне, наверное, захочется куда-нибудь приткнуться, чтобы не чувствовать себя одиноким. Иногда мне кажется, что единственное, что я хочу - это жить в монастыре, работать там, например, дворником. Но теперь тут вступает в силу обет послушания, который я дал Игорю. Он, когда слышит от меня слова о монастыре, начинает выразительно скрипеть зубами. С одной стороны, не знает, как возразить, ведь это вполне православное желание, с другой стороны, предпочитает иметь меня под рукой. Да, впрочем, он прав, не хочу я сейчас в монастырь. Нечего мне там делать. Я бы ничего не смог дать, только пользовался бы. Богу-то, наверное, не жаль, но вот людям... - Он вздохнул и опять прибегнул к изменению темы: - Ты еще не начал читать учебник?

- Открыл и прочитал предисловие.

- Давай начнем сейчас, - предложил Миндаль. - Давай я сейчас расскажу тебе самое главное о немецком языке, слушай. Вообще-то читать по-немецки легко, надо знать только самое основное. Ну, самые частые и употребительные слова надо, конечно, выучить, остальные можно смотреть в словаре, к тому же в пределах одного текста слова обычно повторяются. Прежде всего, надо овладеть умением разбивать сложные слова на простые. Сложные получаются, когда сливаются несколько простых; чаще всего, конечно, два, но может быть и больше, например, могут слиться два сложных слова, будет в общей сложности четыре простых. Распутывать их надо обязательно с конца. То, которое стоит последним, переводится существительным. Остальные - по смыслу прилагательные, хотя если в русском прилагательное не подбирается, надо переводить существительным в родительном падеже (или еще как-нибудь). Давай сначала возьмем пример по-русски. Возьмем два существительных. Назови какие-нибудь.

- Учебник и учитель.

Александр поморщился:

- Слишком похожи, где ты видел словосочетание из двух похожих слов? Впрочем, все равно попробуем. Что получится в том порядке, что ты назвал? "Учебникоучитель". Чушь, но давай переведем. Главное слово в конце, оно существительное. Первое слово - прилагательное. Получается "учебниковый учитель". Теперь в другом порядке: учитель и учебник. Это будет сложное слово "учителеучебник". Тут с переводом все ясно, давай, догадывайся.

- Учительский учебник, то есть учебник учителя, - догадался Сергей.

Миндаль весело посмотрел на него.

- У тебя колоссальные способности. На самом деле нет, не совсем так, "учительский учебник" - не то же, что "учебник учителя", но это не важно. Важно, что ты моментально понял принцип. Ты выучишь в два счета. Симеону, например, совершенно бесполезно объяснять, приходится все переводить самому. Ему не хочется думать, в каком порядке стоят слова. Это касается не только немецкого, а и английского: там ведь та же ситуация, только слова пишутся не вместе, а рядом друг с другом. Языки-то похожие.

- Мне именно ассоциация с английским и помогла, - сказал Сергей.

- Умеешь мыслить, вот и ассоциации у тебя правильные, - похвалил Александр. - Теперь дальше. В немецком, к сожалению, есть падежи. Учить их сразу не обязательно (я очень долго не знал), но важно отличать именительный от косвенных. Различаются падежи по артиклям. К сожалению, среди артиклей наблюдаются совпадения. Der обозначает именительный падеж, если слово мужского рода, и родительный, если слово женского рода. Поэтому приходится знать, какого рода слово. Иногда, увы, это приходится выяснять только по словарю, потому что на вид слова не отличаются (в русском отличаются, хотя мы и не отдаем себе в этом отчета). Слава Богу, в философии слов не много, выучить их довольно быстро. Когда дойдешь до философских текстов, я тебе покажу, какие слова надо запомнить. Кроме того, помогают суффиксы. Это расскажу в следующий раз. Есть еще одна вещь: вместе со словом всегда, к сожалению, надо запоминать форму множественного числа, потому что они не одинаковы. И среди них есть одна очень странная: -er. К ней надо долго привыкать. По правде говоря, я так до конца и не понял, как такое возможно. Хотя, кажется, я уже знаю почти все слова, у которых множественное число образуется с -er, но до сих пор в глубине души мне кажется, что тут происходит что-то неправильное.

- Почему?

- Но ведь "er" не должно быть окончанием множественного числа. Ты разве не чувствуешь? Это должен быть суффикс, означающий человека, деятеля. Что было бы, если бы у нас множественное число образовывалось с окончанием "-тель"?

Сергей пожал плечами:

- Пока я еще это не осознал. Пожалуй, хватит на сейчас, я больше не запомню. Спасибо, Саша. Можно, я буду использовать тебя, пока ты лежишь? Я буду делать упражнения, а ты - проверять их.

- В твоем учебнике есть упражнения? Покажи, - Сергей полистал страницы перед его лицом. Кажется, ему в общем учебник не очень понравился, но он сказал: - Ну что же, пусть будет так, примем что есть. Отмечай задание на следующий раз: выучить до 20-й страницы все. Упражнения к первому и второму уроку - все. Ты быстро это сделаешь, дня за два.

Сергей посмеялся про себя. Помимо ощущения новизны и необходимости происходящего, у него появилось еще очень приятное ощущение студента. Быть студентом гораздо приятнее, чем преподавателем, во всяком случае, для человека не сильного.

- А усвоение мной философии ты не будешь проверять? - спросил он.

- Это как ты хочешь. Лично я с удовольствием: я люблю преподавать. Мне нравится объяснять. Возможно, тебе покажется, что на одного тебя два меня - это слишком много.

- Если выбирать, я предпочту тебя в качестве преподавателя философии, а не немецкого, - сказал Сергей. - Немецкий более или менее одинаково можно получить в разных местах, а философия, если я правильно понимаю, может быть значительно лучше или хуже в зависимости от места.

- Правильно, - засмеялся Миндаль. - Конечно, я не лучшее из всех мест. Еще лучше было бы сразу отправиться на философский факультет и слушать тамошних преподавателей. Если будет время, ходи туда, ладно?

- А ты ходил?

- Конечно. Я ведь там учился 15 лет назад. И после этого часто бывал на лекциях.

- Думаю, сразу я их не пойму. У тебя обычно видно, как сложные вещи соприкасаются с простыми. А у других - когда, например, мне попадается текст по философии - я вижу, в лучшем случае, как сложные вещи взаимосвязаны между собой, да и того, как правило, не вижу. И все это не имеет ничего общего с тем, что я знаю из своего опыта. Послушаю тебя, и понимаю, что на самом деле сначала все было просто. Даже, как ты уверяешь, Гегель. По самому-то Гегелю, согласись, этого никак не скажешь.

- Пока не привыкнешь, не скажешь, - согласился Миндаль.

- Тебе действительно нравится преподавать? Это не ситуационное заявление?

- О, нет! Очень нравится. Я люблю объяснять, вот как ты сейчас сказал. Всегда ведь и самому себе объясняешь тоже.

- Да. Это я понимаю. Мне хорошо знакомо это распространенное мнение. Но я сам преподаю. И я это терпеть не могу. Сам точно не знаю почему. Мне тяжело, страшно.

Александр внимательно посмотрел на него.

- Если только это не синдром самого начала, то это означает, что преподавать тебе ни в коем случае не следует, - сказал он. - Тем необходимее тебе изучать иностранный. Это даст возможность чисто исследовательской работы. В таком деле, мне кажется, насиловать себя нельзя. Ведь тот способ, каким ты соприкасаешься с мыслью - как новой, так и уже известной - это и есть твое самое основное, самое важное существование. Это та точка, где вместе и философия, и жизнь. Этот способ должен тебе подходить. Мне подходит рассуждать вслух, я могу соприкасаться с мыслью в присутствии других. Но меня не очень удивляет, что некоторые устроены по-другому. Действительно, я часто слышал от тебя вопросы, которые попадают в самую точку, но почти никогда - рассуждения. Это означает, что ты должен думать в одиночестве, молча. Вероятно, ты можешь и писать. А вот слушать ты умеешь хорошо. Видишь, как интересно: я читаю и говорю, а ты слушаешь и (наверное) пишешь.

Сергей сказал:

- Саша, спасибо тебе. Скажи, пожалуйста, что я могу для тебя сделать? Я ведь понимаю, каких усилий тебе стоит все это: участвовать, объяснять, заниматься, прослеживать чужие интересы… Как далеко были бы сейчас твои собственные мысли, если бы не мои проблемы. Но не деньги же мне тебе предлагать за уроки.

- О, наоборот, прослеживать внешние интересы - одна из самых интересных вещей на свете, - не согласился Александр. - Позже я изложу тебе, что думаю относительно того, в чем награда за мышление и почему к существу философии должно принадлежать принципиальное бескорыстие. Но сейчас ты как раз можешь кое-что для меня сделать. Поухаживай за мной, пожалуйста, там, под кроватью, стоит судно.

"Какая тяжелая штука сочетание мысли с телом," - подумал Сергей. Отныне он сформулировал для себя таким образом mind-body problem.

Перед уходом он, вспомнив вчерашний разговор с Симеоном, спросил:

- Кстати, ты не собираешься заняться политикой? Игорь считает, что тебе бы это подошло. Только он рекомендует тебе не увлекаться арабским экстремизмом.

- Нет, арабским экстремизмом я увлекаться не буду, обещаю, - ответил Миндаль. - А политикой да, хотя в теории, а не на практике. Я, пожалуй, по убеждениям склоняюсь к коммунизму. Он нравится мне намного больше, чем капитализм, хотя проблема с тоталитарным сознанием, конечно, остается. С другой стороны, думаю я сейчас, капитализм хоронить не нужно, зачем тратить силы, когда очень скоро он умрет естественной смертью? В информационном обществе капитализм совершенно неадекватен, как и вообще денежные отношения. За него борются по инерции, просто потому, что он агонизирует и цепляется за жизнь всеми возможными способами. Но он обречен. Его агония выражается во всех этих идеях "авторских прав", защиты от несанкционированного использования, вообще самой идеи продажи информации. Информация может быть ценной, но она не может быть товаром. Ее можно произвести, но нельзя продать. Продать информацию - абсурд: ведь она умеет неограниченно размножаться. Зачем же ее продавать? Ведь, предположим, если у тебя на улице спросили, сколько времени, ты же не берешь деньги за ответ. Можно продать часы, но информацию о времени продавать нелепо. В области информации совершенно органично действует коммунистический принцип: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Сначала кажется, что тому, кто производит информацию, надо платить хотя бы немного. Например, разработчикам компьютерных программ. И эти деньги должны поступать от потребителей. Но на самом деле даже это не нужно. В будущем, я думаю, единственная ситуация, где труд программистов будет оплачиваться - это программное обеспечение работы предприятий, производящих материальные ценности. Например, программист на заводе будет работать за плату, потому что он работает на производство станков. А тот, кто создает какие-нибудь текстовые редакторы или игры? Они не будут получать ничего. И их продукция будет совершенно доступна всем. Это в природе информации. Бесперспективны все попытки наложить на информацию ограничения (уже не говоря о том, что они безнравственны). Это, видишь ли, еще в Евангелии было сформулировано совершенно точно: нет ничего тайного, что не стало бы явным. Ложь и тайна - искажения нормального состояния вещей, а в природе информации - открытость. Непотаённость.

- А зачем программисты будут создавать новые программы?

- Будут, вот увидишь! - усмехнулся Миндаль. - Они будут еще и везде рекламировать свои программы, хотя им придется тратить на рекламу свои деньги. У информации свои законы. Гегель тут ничуть не устарел. Я в его терминах могу сформулировать примерно так: саморазвертывание абсолютной идеи происходит у всех на глазах, и никто никому за это деньги не платит. Мысль в принципе не продается и не покупается. Но саморазворачивается при этом! Никто ей не платит, а она двигается и двигается вперед.

"Я согласен, что для мышления, привыкшего к товарным отношениям, это может показаться несколько странно. Но если подумать, странными оказываются товарные отношения. Вспомни: ты ведь, как и я, помнишь коммунизм. Нам ведь это было тогда понятно. Как можно, например, философствовать, или играть в ансамбле, или на сцене, и даже в мыслях не держать получать за это деньги. Сколько мы работали дворниками и сторожами, чтобы было что есть, а по вечерам играли для себя? Ведь это естественно. А сейчас я могу получать приличные деньги за игру на сцене, и мне кажется это какой-то нелепостью, профанацией. Мне гораздо понятнее, как я могу предложить какому-нибудь поклоннику за деньги себя самого, чем как я за деньги буду играть или сочинять.

"А разве в науке это не так? Разве, если бы, допустим, перед тобой появилась возможность какого-нибудь открытия в какой-нибудь из твоих пробирок, ты остановился бы, чтобы запросить деньги, а без денег не стал бы его делать? Никогда не поверю. Ты проводил бы в своей лаборатории дни и ночи, пока не сделаешь это свое открытие, забывал бы и есть, и пить, и переодеваться, не снимал бы рабочий халат. Вот он, этот гегелевский процесс саморазворачивания абсолютного духа. Он идет так, что мы ему всегда полностью подчиняемся! И когда мы ему подчиняемся, мы испытываем глубокое счастье. Когда через меня рождается какая-нибудь