До этого

Разговор

Симеон предложил навестить Миндаля. Поначалу это предложение на вызвало у Сергеям слишком горячего восторга, но потом стало любопытно.

Встречая их обоих, Миндаль кивнул головой, но руку протягивать не стал. Сергей вспомнил, что он и раньше был не поклонник общепринятых жестов.

Никак напрягаться, чтобы узнать, кто перед ним, Миндалю не пришлось.

- Привет, Сережа, - сказал он так спокойно, как будто видел его не далее как вчера.

Нельзя сказать, будто Миндаль совсем не изменился. Раньше ему было около 30 лет, теперь стало ближе к сорока. Он был одет в костюм: черные брюки и черный пиджак, белая рубашка. Все было выглаженное. Он уже совсем не напоминал пьяного митька и философа постмодернизма. Если бы он был более высокомерен, он был бы похож на английского лорда. В то же время эти большие темные глаза, вьющиеся волосы, правильные черты лица, благородные брови, тонкий нос, идеальную осанку - конечно, нельзя было не узнать. Став старше, он был по-прежнему сногсшибательно красив, поэтому, очевидно, не испытывал потребности задержать юность. Он единственный из всех был похож на мужчину, которому около сорока лет. Все остальные донашивали джинсы своей молодости.

Как только Сергей вошел, ему сразу показалось, он окунулся в электрическую атмосферу, которая была давно им забыта и очень отличалась от всех остальных, что он знал. Александр Миндалев был актер ежесекундно. По нему всегда казалось, что стоит только включить невидимую кнопку, и он тут же превратится в кого угодно. Его актерский потенциал был так велик, что очень часто кнопка включалась сама собой, и он удивительным образом превращался в других людей, даже если внешне все вроде бы оставалось таким же. Что же касается атмосферы вокруг него, то она не менялась. Это была как раз такая атмосфера, чтобы оставаться неизменной при его изменениях. В ней было много измерений.

Квартира его, как и раньше, была полна самого разнообразного живописного хлама. Раньше в этом хламе, однако, было больше жизни. Он делал квартиру как бы продолжением кулис и гримерной. Сейчас почти везде была пыль. Впрочем, та комната, куда Миндаль их провел, была относительно убрана. В ней появился компьютер, хотя Сергей с трудом мог вообразить, как Миндаль подходит к нему по доброй воле. Скорее всего, это был подарок кого-то из поклонников. Менее удивительно было то, что повсюду валялись книги на разных языках. Судя по их названиям, за последние годы Миндаль овладел несколькими финно-угорскими, несколькими балканскими и несколькими древними. Сергей не проверял, но мог бы поклясться, что среди этих последних иврита не было.

В ответ на вопрос Сергея, заданный с искренним интересом:

- Включая японский и татарский, сколько же это теперь будет? -

Миндаль со столь же искренним отвращением ответил:

- Чем больше я знакомлюсь с разными языками, тем большей нежностью проникаюсь к родному. Ах, Сережа, ты просто не представляешь себе, какое это счастье - говорить на языке, на котором ты думаешь с раннего детства!

- А ты думаешь на языке? - вмешался Симеон. - Я имею в виду, словами? Разве ты не думаешь, допустим, образами?

Миндаль перевел на него глаза:

- Ах, Игорек! - ответил он тем же тоном. - Ты просто не представляешь себе, какое это счастье - после многих лет невербальных медитаций позволить себе думать по-обычному, словами!

- Пожалуй, стоит согласиться, - заметил Сергей. - Невербальные медитации до добра не доводят.

Симеон вздохнул:

- Мне раньше так хотелось обойтись без речи, континуальным сознанием. Но даже в Ведах признается, что мы не можем никуда двинуться без речи. Это все равно, что ползать без ног.

Миндаль кивнул.

- Хорошо бы еще признать, что мы и с речью мало куда можем двинуться, - добавил он. - Это все равно, что идти ногами, но ощупью впотьмах.

- А еще лучше признать, что движения вообще нет, - закончил Сергей. - Это, если я не ошибаюсь, доказано Зеноном.

- О, я с Зеноном готов согласиться хоть сейчас, - сказал Миндаль. - Если не считать движения времени и вращения земли вокруг своей оси. Все остальное - и впрямь ерунда: Ахиллес, черепаха, стрела, все, что у него там было. Все это суета. Еще насчет ангелов не знаю. Но, наверное, и они не движутся. Если подумать, они должны быть выше этого.

Около кровати лежала раскрытая книга. Это был, как увидел Сергей, том сочинений блаженного Августина.

- Симеон порекомендовал, как специалист по средневековью, - прокомментировал Миндаль. - Я хотел чего-нибудь из схоластики.

- Что Симеон специалист по средневековью, я слышу в первый раз, - заметил Сергей. - Раньше он был фанат древностей. Что ты схоласт, я бы тоже никогда не подумал.

Миндаль уселся на край стола. На его пальцах было несколько колец - единственный признак внешнего достатка.

- Я и есть не схоласт, я только сказал, что временами хотел бы их почитать, - отозвался он. И пожаловался: - Надоели мужики! Бог мой, если бы ты знал, как они мне надоели!

- Какая в этом связь со схоластикой? - удивился Сергей.

Тот пожал плечами, так как ему, кажется, это было очевидно. Не объясняя, он продолжал:

- Надоело все. Надоело то, что творится вокруг. Почему, спрашивается, Жан Жене мог политически поддерживать ближневосточные режимы, а я не могу? Почему мне плевать, например, на Саддама Хусейна? А ведь мне на него плевать. Более того, он мне не нравится. Более того. Если уж совсем откровенно, то я его на дух не переношу!

- У Жана Жене был, по-моему, любовник араб, - вставил Симеон.

Миндаль кивнул:

- Да. Или сначала был любовник араб, а потом - увлечение арабским экстремизмом, или сначала арабский экстремизм, а потом любовник араб. Что было из этого в начале, я не знаю. А жаль. Если бы он был жив, я его, ей-богу, спросил бы.

- Сартр увлекался маоизмом, - припомнил Сергей. - Ты не хочешь попробовать?

- А Камю увлекался чумой, - мрачно отозвался Миндаль. - Вот чего я хотел бы попробовать. - Он помолчал, потом сказал: - Когда я был молод, я никогда бы не подумал, что на старости лет мне приведется искренне интересоваться политикой. Однако сейчас я искренне интересуюсь ей. Но я в трудном положении. Я созрел до экстремизма, а что мне делать? Не могу же я шатать опоры, которые и без того одна за одной того и гляди как рухнут? Что ни говори, а самый умный из нас оказался, как всегда, Севка Левенштейн. Сумел же вовремя смотаться! - Он помолчал и в высшей степени неожиданно добавил: - Кстати, теперь можно признаться в одной вещи, которую до сих пор я всегда тщательно скрывал. Почему я сейчас могу сказать - это потому, что мне до омерзения надоели все мужики на свете, чувств уже ни к кому из них не осталось. Я, друзья, всегда был безнадежно влюблен в Левенштейна... - Он вздохнул, смотря на книгу.

- Он же еврей, - недоуменно произнес Сергей.

Миндаль пожал плечами и лаконично отозвался:

- Любовь зла.

Сергей смотрел широко открытыми глазами, и картина, как Александр сидит на краю стола, покачивая одной ногой, перебрасывает из руки в руку одно свое кольцо, и пристально смотрит в сторону раскрытой книги Августина, навсегда осталась в его памяти.

Что во Всеволоде могло столь длительно привлекать кого бы то ни было, трудно было понять. Всеволод не отличался красотой. Он был типичный еврей, невысокий, коренастый, быстро лысеющий, с густыми бровями и заметным носом. Это был талантливый музыкант, но не интеллектуал, без всякого пристрастия к сложному и экстравагантному. У него был веселый компанейский характер. Внешность у него была куда более сионистская, чем состояние ума. Он умел быть хорошим другом совершенно безотносительно к национальсти, не задумываясь о побочных обстоятельствах. Когда он, не устояв перед перспективой играть на в профессиональных коллективах, уехал в Америку, именно без него Водолей развалился окончательно.

- Ты все время говорил, что не переносишь Всеволода, просто ненавидишь его, - повторил Сергей. - Надо же, я думал, что это правда.

Миндаль перевел взгляд на него.

- Это и была правда, - ответил он. - Люблю, ненавижу - какая разница? Это был единственный человек на свете, о котором я думал. Ненависть и любовь - одно и то же чувство, по крайней мере когда любовь не взаимна. - И неожиданно с глубоким страданием он добавил: - Мир опустел, когда Севка уехал...

В точности Сергей не знал, что в этом страдании было от настоящего Александра, а что - от его самобытного драматического дара. Симеон, видимо, был тронут больше. Он отделился от двери, около которой стоял, подошел к столу и встал рядом с ним. Миндаль этого как бы не заметил.

- Теперь ты понимаешь, почему овладение схоластикой меня утешает на старости лет? - продолжал он. - Августин ведь, кажется, не сделался экстремистом? А что он сделал? Я этого не понял по "Исповеди". Ушел в монастырь? Ты знаешь, Симеон?

Тот, не отвечая, взял его руку в свои. Миндалю пришлось перестать вертеть кольцо. Сначала он еще посмотрел на него, убедился, что оно имеет круглую форму, отложил в сторону, потом обернулся к Симеону:

- Так что, о благородный идеалист? Ты пришел, чтобы протянуть мне кружку воды по пути на Голгофу?

Когда Миндаль начинал изъясняться таким языком, говорить далее было безнадежно. Скорее всего, он цитировал какую-нибудь (чужую или собственную) пьесу. Симеон не ответил.

- Ты, наверное, не слышал, - сказал Симеону Сергей, в котором боролись противоречивые чувства. - Он говорит, что мужики ему надоели.

- Симеон это слышал, - сказал Миндаль. - Я говорю это уже давно. О, почему я не мог заразиться СПИДом, когда мне было 25 лет? Сейчас я для этого уже слишком стар.

- Ты никогда не был гомосексуален, - мягко сказал Симеон. - Может быть, это я тогда был виноват?

Миндаль пожал плечами:

- Возможно. Но, по крайней мере, это подходило мне больше, чем обратный вариант. Однако искренне жаль, что ты, Симеон, никогда не был некрофилом. - Он отнял у него руку. - Водолей, я надеюсь, вы возрождать не собираетесь? Если вы намерены опять о нем вспоминать, то я буду читать Августина. Но если вы не собираетесь тревожить его прах и оставите его там, где он лежит сейчас, то я согласен с вами выпить.

- А Княжна хочет, - заметил Симеон тихо. Когда Миндаль отнял руку у него, он остался в такой позе, как будто все еще держал что-то.

- Ах, да я знаю, - с некоторым раздражением проговорил тот. - Скажи, я всегда хотел спросить у тебя, Симеон: это именно одна она такова, или вообще все женщины не умеют примириться с мыслью о смерти и всегда пытаются вернуть к жизни то, что обратилось в прах? Скажи мне. Ты лучше меня знаешь женщин.

- Да нет, не знаю, - ответил Симеон. - Как их можно знать? Можно знать только себя, да и то плохо.

- Или хорошо, - вставил Сергей.

Миндаль, подумав, кивнул.

- Может быть, - ответил Симеон. - Мне трудно судить. Ты, Сережа, считаешь, ты хорошо знаешь себя?

- Я не говорил, что я себя хорошо знаю, я только сказал, что в принципе это возможно, - ответил Сергей.

Симеон повернулся к Александру:

- И твое мнение такое же?

Тот подумал.

- За нарочитым преуменьшением перспективы самопознания мне видится привычный пиетет по отношению к фрейдизму, - произнес он наконец. - За преувеличением - широко распространенный, но неадекватный эгоцентризм.

Прошло некоторое время, пока Сергей перевел его фразу на русский.

Симеон настаивал:

- Но ты считаешь, ты хорошо знаешь себя? Мне кажется, ты должен так думать.

- Да я об этом ничего не думаю, - ответил тот. - Мне всегда было мало интересно познавать себя. В детстве я вел дневник. Он до сих пор лежит у меня, и я его иногда перечитываю. Перечитывая, я завидую самому себе, как много я мог открыть. Я не говорю, что я обладал большим душевным богатством, но я тогда был интересен себе. Этот интерес пропал у меня лет в 12, так что я точно уже не помню, каков он был.

- По-моему, дневник ведешь, когда испытываешь сильные эмоции, - пробормотал Сергей.

- Это тоже возможно, - согласился тот. - По крайней мере, когда реагируешь на то, что происходит вокруг. Неинтересно вести дневник, будучи совершенно равнодушным. Кроме того, я убедился на собственном опыте, что непродуктивно совмещать самоанализ, в частности, ведение дневника, с творчеством.

- Согласен, - тут же кивнул Симеон. - Это попросту невозможно. Но между мной и тобой, я думаю, должна быть такая разница, что я пребываю в состоянии творчества несколько лет кряду, а потом на столько же выпадаю и веду дневник. А ты, наверное, переключаешься по нескольку раз в день.

- Ну я дневник вообще не веду, - ответил Миндаль. - А заниматься творчеством, конечно, нельзя весь день. Когда я истощаюсь, я перестаю. Иногда пью кофе, иногда водку. - Подумав, он добавил: - Бывает, что выпадаешь из творчества надолго, на месяц, на два. Тогда уж не знаю, сколько нужно водки. По ведру в день, наверное. - Он поежился. - Если бы не было ЛСД, был бы конец.

Сергей смотрел на человека с внешностью английского лорда, думая о нем, что, кажется, на месте Симеона он раскусил бы его куда лучше, если бы общался с ним больше времени.

- Знаешь, ты уверяешь, что не предаешься самоанализу с 12 лет, - заметил он. - А по тому, как ты уверенно рассуждаешь об этом, заметно, что это вовсе не чуждое тебе занятие. Если бы оно было тебе совсем неведомо, ты, наверняка, уверял бы, что только и делаешь, что занимаешься им. У меня есть впечатление, что ты не хочешь того, чтобы об этом знали. Более того. Я даже готов поспорить, что и после 12 лет, уже во вполне взрослом возрасте, ты по крайней мере один раз пробовал вести дневник. Разумеется, нет возможности об этом спорить, потому что судьей можешь быть только ты сам.

Миндаль слушал его очень внимательно, с интересом смотря ему в лицо. Неожиданно он усмехнулся уголком рта (неожиданно это было, потому что обычно он улыбался совсем по-другому, приветливо).

- Как судья я вынес бы решение в твою пользу, - усмехаясь, ответил он. - Так как я умею признавать правду. Но, разумеется, как участник не стал бы с тобой об этом спорить. В общем-то, ты прав. Я даже могу сказать, когда это было; это совпадает с твоей идеей о том, что дневник ведешь, когда испытываешь сильные эмоции. Я, правда, сформулировал бы по-другому: когда ты приводишь в соответствие с этими сильными эмоциями свою общую мировоззренческую ориентацию. Словом, это было как раз когда Севка сказал, что уедет в Америку. - И заметил веселым голосом, обращаясь к Симеону: - Как изменился Сережка! Ты не замечаешь? Я помню его почти ребенком. Тогда, конечно, он был большой мизантроп, но это было, если можно так выразиться, его увлечение, не обдуманная позиция. Я не к тому, что я не относился к этому серьезно, о нет, не пойми меня превратно, Сергей - я только к тому, что я не видел тогда из этого особенно интересных выводов. Но вот прошло, если я не ошибаюсь, 6 лет, и я убеждаюсь, что его путь привел его к тому, что он стал мыслящим человеком. Вы поддерживали отношения все эти годы? Нет? Тогда ты заметил это сейчас, Игорь?

Тот развел руками.

- Ну конечно. Сергей пока еще идет вперед, - ответил он. - Это мы с тобой уже стареем.

На лицо Миндаля вернулось его обычное выражение.

- Ох, но это же прекрасно, - ответил он. - Я счастлив, что я старею. Мне за время молодости безумно надоело быть молодым. Потом, чем быстрее ты состаришься, тем быстрее умрешь. Как ты можешь огорчаться этому, Симеон!

- Я огорчаюсь не этому, а тому, что уходят силы. Кроме того, как ни стыдно мне это признавать, но ты оказался готов к зрелости, а я нет. Я все время тоскую по тому времени, когда я еще был полон иллюзий. Я не понимал, как я плох, как слаб, как бездарен. Как подорвало меня крушение иллюзий! Все равно как инвалид без обеих ног тоскует по тому времени, когда ноги еще были. Но это не самое ужасное, ведь это естественно. На самом-то деле они сразу были фальшивые ноги! Вот что страшно.

Миндаль пожал плечами в знак того, что не понимает.

- Чувство недовольства собой мне знакомо, - заметил он. - Оно знакомо каждому нормальному человеку. Обычно оно появляется с утра, когда плохая погода. Не могу понять, почему ты связываешь его с наступлением зрелости. Разве ты всю молодость был собой доволен? Я хорошо знал тебя и свидетельствую, что это не так.

- С наступлением зрелости я связываю не его. Ко мне пришло чувство бессилия, понимаешь? А в молодости было ощущение силы. Оно было иллюзией. Понимание того, что ты всю жизнь жил иллюзией - очень горькая вещь.

- Ну так не надо было жить ощущением силы, - заметил Миндаль. - Получается, ты наказан за гордыню.

- Да, безусловно. Да, да.

- О господи, ну, почитай же сам Августина! - воскликнул Миндаль, всплеснув руками. - Что же ты советуешь его мне, а сам себе - нет? Он же так хорошо помогает.

Симеон пожал плечами. Видимо, он не верил в силу средневековой философии.

***

Сидя на столе и покачивая одной длинной ногой в черных брюках, Миндаль говорил:

- Я заработал кучу денег в последнее время, со всеми этим поездками в Европу и с новым российским меценатством! Я зарабатывал, как мог. Большей части этих меценатов еще пять лет назад я наплевал бы в рожу. Но весь прошлый год вместо этого я лизал им зад, чтобы они давали мне деньги.

- Зачем? - спросил Сергей. Насколько он знал Миндаля, тот не способен был лизать зад меценатам даже ради какого-то любимого детища. Скорее всего, он просто не представлял себе, как это происходит и что для этого нужно делать. Люди, увлекавшиеся им, всегда увлекались бескорыстно, ради искусства.

- Ну, отчасти потому, что с возрастом вообще пропадает охота кому бы то ни было плевать в рожу. Наоборот, появляется вкус к тому, чтобы коллекционировать плевки в тебя. Отчасти потому что мне хотелось заработать много денег. Думаю, мне нужно не меньше десяти тысяч долларов, хотя я плохо представляю себе значение и даже внешний вид таких сумм. - Подумав, он добавил: - Между прочим, у меня уже есть нечто близкое. Поэтому, как ни странно, я не представляю себе то, что есть. Можно сказать, что такое мое свойство прямо противоположно фантазии, которая заключается в том, чтобы представлять себе то, чего нет. Согласись, что если обычная фантазия ведет к появлению некоего иллюзорного опыта, то данная ее разновидность ведет к избеганию опыта реального. - (Он рассказывал это, обращаясь к Сергею.)

- Что ты надеешься достичь таким избеганием опыта? - горько спросил Симеон. - Он все равно появится. От опыта не убежишь.

- Не я избегаю опыта, а он меня, - возразил Миндаль. - Сам я против него ничего не имею. Впрочем, я должен рассказать еще один случай. Представь себе: оказывается, у меня были поклонники еще в те времена, когда я был молод, когда был с вами, сразу после этого... И это были, оказывается, очень верные поклонники. Они тихо следили за тем, что я делал, и - понимаешь? - не говорили мне ни слова. И вот, предположим, один из них сейчас разбогател. И он робко подходит ко мне, извиняется, говорит, что он едва-едва осмелился со мной познакомиться, ему неловко меня отвлекать и занимать мое внимание, но он очень просит уделить ему минутку. Потом он дарит мне огромную сумму денег и буквально умоляет потратить их на какой-нибудь интересный проект. Ну? - Миндаль посмотрел на Сергея с полным недоумением в глазах. - Ты можешь представить? Он так верит в то, что для меня деньги, должно быть, полный пустяк, что они меня только отвлекают! С такими приходится ложиться в постель, - несколько неожиданно заключил он. - Нельзя же просто принять как должное такое душевное благородство!

- А вдруг ты все же успел заразиться СПИДом до того? - поинтересовался Сергей. - Тогда ты его очень плохо наградил за благородство.

Миндаль грустно покачал головой.

Сергей их какое-то время не слушал, отвлекшись на собственные мысли. Ему было бы весьма удивительно лечь в постель в виде благодарности за деньги.

Ему пришло в голову, что Миндаль рассуждает, как типичная проститутка. Он, однако, сильно рисковал. Такая логика имела смысл, только пока он был красив (а этому, может быть, уже не суждено было длиться долго) и вообще уверен в том, что в постели окажется желанным. В противном случае она могла обратиться в свою противоположность. А ведь человеку, который привык к собственной красоте, трудно бывает понять, что она исчезла.

- Ты, по-моему, говорил, что был женщиной в прошлой жизни? - спросил он Александра.

- О, да, - тотчас ответил тот. - Нет сомнения. Я в этом уверен, если не считать того, что я не уверен в существовании прошлых жизней. Это распространенная концепция, и по-своему убедительная, но мне нелегко понять ее смысл с информационной точки зрения.

- В том смысле, что из той жизни к этой тебе не перешло никакой информации? - спросил Сергей.

Миндаль кивнул.

- Она и должна забываться, - Симеон пожал плечами. - Это входит в концепцию. Иначе это была бы одна и та же жизнь.

- Но, Игорь, в то же время концепция прошлых жизней имеет смысл только в случае сохранения между этими двумя жизнями какой-либо связи, пусть эта связь будет любой природы. Если между ними нет совершенно никакой связи, то понятие прошлой жизни теряет смысл. Это равноценно полному прекращению одного бытия и началу другого. Признать бытие за одно можно только в случае если между ними есть связь. Я сказал: любой природы. Но какой? Материальная связь исключается. Информационной, говоришь ты, нет. Тогда какая?

- Если ты взял кусок глины, слепил из него фигуру №1 (допустим, зайчика), потом смял его, перелепил и сделал фигуру №2 (допустим, слоника), то между этими фигурами есть связь?

- Связь в глине. Она материальна.

- Представь себе, что Творец использует глину твоей души для лепки разных фигур, только и всего. Твоя душа - та же глина, с точки зрения Бога.

Миндаль наклонил голову.

- Ничего не имею против того, чтобы быть глиной, - ответил он. - Но мне не нравится, что в твоей схеме присутствует Бог. Получается, именно он - автор всех тех изменений, исчезновения старой информации и появления новой, которые происходят с моей душой. В таком случае реинкарнации, да и вообще способность воплощения - не имманентное свойство души. Оно имеет трансцендентный характер. Ведь в фигуре твоего зайчика никак не заложено то, что превратится потом именно в слоника. Это исходит от Творца.

- В общем, да. Я противоречу концепции кармы, - признал Симеон.

- Извините, - прервал Сергей, которому надоело внимать терминологии. - Что значит "трансцендентное свойство души"?

Не отвлекаясь, Миндаль спокойно ответил:

- Ничего. "Имманентный" означает присущий самому бытию, "трансцендентный" - присущий находящемуся вовне. Следовательно, свойство души не может быть трансцендентным. Часто используют слово "трансцендентный" примерно как синоним слова Бог. - И, снова обращаясь к спору с Симеоном, заключил: - Итак, я делаю вывод, что такая ситуация, как сохранение единого бытия при полном изменении информации возможна только в случае трансцендентного вмешательства. Именно оно является автором того, что происходит с информацией. Без такого вмешательства, развиваясь в соответствии с имманентной сущностью, бытие сохраняет некую непрерывную информационную связь между начальным и конечным состояниями. Так?

Симеон пожал плечами.

- Могу сказать, что звучит логично. Так или не так, не знаю.

- Первая ситуация совместима с христианской парадигмой, вторая - с индийской, - закончил Миндаль. - Соответственно, в первом случае о "глине своей души" до настоящего моего воплощения я ничего сказать не могу. Во втором случае, я могу производить предположительные умозаключения.

- Да.

- Я пробовал, - другим тоном сказал Миндаль. - Да я рассказывал. Да, мне кажется, что я был женщиной. Нет, не потому, что я сплю с мужчинами. Этого было бы мало, чтобы так решить. Но у меня есть одно свойство, как я его вижу... как же его назвать, - он заколебался, затем решил: - глубокая недифференцированная инфернальность, которая, однако, дифференцируется ее осознанием. Это женское свойство. Можно сказать, всю жизнь движущей силой моего творчества было стремление дифференцировать собственную инфернальность.

- Экое устрашающее мнение о женщинах, - заметил Сергей.

- Для меня это мнение не о женщинах, а о мужчинах, - отозвался тот с некоторым раздражением. - Не женщины страшны, а мужчины идиоты. Инфернальность ведь есть, от нее никуда не деться. Впрочем, все же ни одному из нас еще не удалось совместить два пола, а потому бессмысленно пытаться делать выводы.

- Ладно. Так на что ты пустишь его деньги? - Вернулся Сергей к прошлой теме.

- Постой. Я расскажу, но сейчас я кое-что вспомнил. Мы, по-моему, хотели выпить, - Миндаль отделился от стола и отправился на кухню.

Все-таки в его движениях была какая-то небольшая развинченность, как будто члены его тела соединялись друг с другом на шарнирах, и эти шарниры были несколько недозатянуты. Эта развинченность была очевидно не связана ни с манерностью, ни с развязностью, которых не было. Возможно, она без всяких причин сама собой появляется у голубых. С другой стороны, возможно, что таким образом сказывается хроническая алкоголизация организма. Впрочем, в данном случае это компенсировалось врожденной эффектностью, так что не бросалось в глаза. Скорее так было по сравнению с тем, каков был Александр Миндалев 10 лет назад. Тогда в нем было больше жесткости.

Вот и Миндаль больше не был тем, каким был, подумал Сергей меланхолически. Перемена в нем показалась Сергею очень явной, конечно, потому что они давно не виделись. Сергей знал его обаятельным, остроумным, полным энергии, в сущности, доступным увлечению существом. Еще 7 лет назад в этих темных глазах не гас блеск, а в голосе всегда что-то звенело. Теперь его глаза смотрели спокойно и прямо. Не то чтобы они потухли, нет. Скорее свет не светил бессмысленно на все вокруг, играя бликами, как раньше, а был направлен в одну определенную сторону, на которой был сосредоточен, демонстрируя (несколько неожиданную) способность концентрации. Если раньше Миндаль в некоторые моменты отчасти напоминал ребенка, который играет со спичками бесстрашно постольку, поскольку не очень представляет себе их разрушительного действия, то теперь он уже всецело был похож на взрослого человека, целенаправленно зажигающего их и твердо знающего, где и какой огонь он хочет развести.

Сергей запомнил Миндаля одаренным эксцентриком в искусстве. Вдруг он с удивлением обнаружил, что тот - почти немерцающее светило мира жизни, более яркое чем остальные и даже более реальное, как планета среди звезд.

В некотором смысле происшедшая с ним перемена, безусловно, была грустной. С одной стороны казалось, что он повзрослел и стал умнее. Однако с другой стороны, это был, вероятно, не очень веселый процесс взросления. В некоторые моменты, наоборот, казалось, что его все эти 10 лет непрерывно изнутри разъедала какая-то язва, и то непонятно, как за такой, в общем-то, короткий срок она могла так все разъесть.

Пока он отсутствовал, Симеон тихо спросил у Сергея:

- Ну, как тебе? Нет большого желания уйти?

- Нет. Я ведь не виделся с ним почти 7 лет, - ответил Сергей. - Я и забыл, какой он.

- Тогда не уходим?

Сергей покачал головой.

Все, что было свойственно Миндалю, было удивительно, не исключая и происшедшей перемены. Удивительно было то, что он, который так мало был реалистом в повседневной жизни, тем не менее будто бы более жил, чем остальные, чья жизнь вроде бы должна была быть более реальна. Но реальнее казалась его жизнь. Он никогда не суетился и видимо не напрягался, но в то же время был как включенный ионизатор. Он не стремился ни к каким целям, но в то же время (особенно теперь) казалось, что он способен лицом к лицу встретить любую угрозу, любой вызов. Он посвятил свою жизнь фантазии, можно сказать, жил одной ей, но в то же время ничуть не изображал из себя то, чем не был - что стал бы делать человек, отождествляющий себя с фантазиями.

Сидя за бутылкой водки, Миндаль продолжал рассказ о деньгах.

- Итак, у меня есть проект.

- Какой?

- Я собираюсь написать завещание.

Сергей пожал плечами. Этой идеей тот был одержим, сколько Сергей его помнил.

- Для того, чтобы написать завещание, достаточно гораздо меньше, чем столько, - заметил он.

- Ты не понял. Дай мне рассказать тебе, каков мой проект. Как мизантроп ты должен оказаться хорошим критиком. Симеону я уже говорил, но он, - Миндаль щелкнул пальцами, - знай себе крестится.

- Ну?

- Я начну издалека, с твоего разрешения.

Сергей, вместо разрешения, пожал плечами. Симеон, которого не спрашивали, тоже стал молча слушать.

- Итак, всю жизнь меня сильно мучил, и сейчас продолжает мучить, вопрос теодицеи. В молодости я был очень озлоблен на Бога. Я часто думаю, что Бога нельзя простить за те страдания, которые переполняют мир. Достоевский писал, что ничто хорошее в мире не в счет из-за одной слезки ребенка. Но мне почему-то больше думается не о детях, а о животных. Обо всех, но больше всего, почему-то, о свиньях. Их едят и из их шкур шьют кожаные изделия. Леопардов и тигров охраняют, потому что их мало, а свиней нет. Но каждая отдельная свинья, которую кормят на убой или из-за шкуры - какая ей радость, что много других, таких же как она? Человек подходит к животному, как к универсалии... Свиньи - непреходящие жертвы человечества, как зайцы - жертвы волков. Хотя теперь я нахожу, что не во всем виноват Бог, что бессовестное обожравшееся человечество несет свою долю вины перед животными. Именно поэтому я был уверен, что новому Христу нужно явиться в мир в образе свиньи.

"То же самое касается любых жертв, потому что в общем и целом мир состоит из жертв и хищников, причем вторые возвышаются и существуют за счет первых. Именно жертве хищник обязан своей жизнью и своим движением вперед. Поэтому при протесте против такого положения вещей следует учесть возражение, которое здесь возникает, как я это вижу: с исчезновением антагонизма между жертвой и хищником который за счет нее возвышается, остановится прогресс. Я исполнен такого же недоверия и отвращения к прогрессу, как, полагаю, и все здесь присутствующие, поскольку теперь это распространенное и модное течение мысли. Однако, поразмыслив, я увидел, что остановка прогресса невозможна. Мир не станет просто стоять на месте. Если не вперед, то он станет двигаться назад, потому что Мировому духу, выражаясь словами Гегеля, надо что-то делать. Спрашивается, куда денется мир, если отказаться от антагонизмов? Произойдет смешение того, что ранее было разделено. Вспоминая термодинамику, я прихожу к выводу, что это духовная аналогия тепловой смерти Вселенной. В состоянии тепловой смерти пропадает антагонизм между добром и злом, счастьем и болью, любовью и ненавистью, хищником и жертвой, человеком и свиньей и так далее. Одновременно, размышляя о том, как исчезнут после этого страсти, я замечаю, что именно это является воплощенным в образе нирваны идеалом индийской религии. Побочное заключение, таким образом, состоит в том, что нирвана - это образ тепловой смерти Вселенной. Прямой же вывод - для меня, поскольку мне, в общем-то, безразлична нирвана - состоит в том, что хотя бы слегка приблизив человечество к его несчастным жертвам, свиньям, я тем самым способствую приближению тепловой смерти Вселенной и умру счастливым человеком. - Его выражение стало задумчивым. - Это дошло до меня однажды. Был очень забавный случай, я расскажу, может быть, вы посмеетесь... Я спал с одним человеком. Человек этот был из тех, с кем мне всегда было спокойно и просто, кто за мной ухаживал, и кого я никогда не ценил, конечно... да и сейчас, говоря по правде, не ценю. До этого мы слегка поссорились. Виноват был я: мне пришла в голову фантазия поучить его страсти. Я пытался доказать ему, что даже сердце человека, которое не принадлежит тебе, ты всегда можешь взять силой, если очень захочешь... Ну, мне трудно решать, нужно ему было мое сердце или нет, как бы то ни было, сил для этого у него не было. В общем, это все тут, конечно, ни при чем. После этого я лежал, положив голову ему на плечо. Мне было вполне хорошо, уже ни о чем не хотелось спорить. Он молчал, он молчаливый человек. И в какой-то момент мою голову вдруг полностью захватили вопросы теодицеи, я интенсивно погрузился в их решение. Споря сам с собой, я обвинял Бога. Мне становилось все более и более ясно, что просто так Бога нельзя простить за сотворенное им зло, должно быть какое-то условие, чтобы примирение с ним было возможно. Это зло, это страдание несчастных жертв ничто не перевесит и не искупит - ни счастье других, ни наш эгоизм, по которому мы отворачиваемся от страданий. Я был готов убить Бога! В то же время какой-то внутренний голос мне возражал, что я могу быть несправедлив, просто потому что могу многого не знать. Неожиданно я заснул. Несколько раз я просыпался и продолжал биться над теодицеей с того места, на котором остановился, потом засыпал опять. Мой друг лег как-то так, чтобы мне было удобно, и не шевелился. Я не знаю, сколько я проспал, но наконец проснулся с ощущением наступившей ясности. Я все так и лежал у него на плече. Я поднял голову. Он положил руку мне на лоб и заботливо спросил, не нужно ли мне чего-нибудь. И я с полной убежденностью заявил ему: Бога можно простить только в том случае, если Он - свинья!

Симеон поежился.

- Друг не оскорбился? - поинтересовался Сергей.

Миндаль рассмеялся в ответ.

- Если бы я думал о друге! Меня, как видишь, волновали богословские вопросы. Впрочем, последние фразы звучали, может, не совсем так. Идея, что Христос явится в образе свиньи - это идея моей ранней молодости. Будучи человеком, невозможно не нести вины за грехи человечества. Каким ханжой нужно быть, чтобы думать, что от этого спасает непорочное зачатие! Ты делаешь шаг, и каждым своим шагом, каждым вдохом ты убиваешь кого-то. Ты ешь, и ты ешь кого-то. Ты одеваешься, и ты надеваешь шкуру кого-то. Твой дом охраняет собака, которая всю жизнь сидит на цепи, как в рабстве. И ее душа не воскреснет, чтобы быть награжденной за ее адскую жизнь, потому что души животных не воскресают. Даже самый последний раб по отношению к людям - господин над природой, а значит, преступник. И первородный грех Евы заключался не в том, что она ела яблоко (запрещать яблоки?), а в том, что обгладывала косточки каких-нибудь зайчиков или птичек. Вот с тех пор и исчезло на земле счастье. А к тому же, его никогда и не было. Ведь всегда все ели друг друга. Когда я думал, в образе кого должен воплотиться Христос, чтобы быть абсолютно безгрешным, я думал, что он будет в образе какой-нибудь былинки, какой-нибудь, может быть, крошечной птички, жучка, кузнечика...

- Но ведь тогда о нем никто не узнает, - заметил Сергей.

- А зачем нужно, чтобы о нем знали? - возразил Миндаль. - Об искуплении грехов достаточно, чтобы знал Бог.

- Затем, чтобы проповедовать, чтобы его проповедь была услышана и понята, - ответил Симеон.

- Вот прекрасное занятие для Бога: проповедовать, предварительно сотворив людей такими отягощенными, что наперед известно, что они никогда не смогут последовать его проповеди! - воскликнул Миндаль. - Вот уж чего хватает вокруг - так это проповедников. Я проповедую, Княжна проповедует, Симеон проповедует, да и Сергей, хотя он и мизантроп, наверняка придерживает про себя парочку-другую проповедей, которые в ином случае бы произнес. Весь Водолей в полном составе проповедовал. Солженицын проповедовал. Савонарола проповедовал. Лао-Цзы проповедовал. И почти каждый при этом заявляет, что он проповедует от Бога.

- Подлинно ли они от Бога? - осторожно спросил Симеон.

- Уж ты-то бы молчал, - возмущенно отозвался Александр. - Ты был первым, от кого я 12 лет назад это услышал! - И спокойнее закончил: - Проповедей более чем хватает. От них никак не становится меньше страдания. Мы страдаем, потому что мы отягощены грехом. Мы не можем не грешить. Я могу не спать с мужчинами, но я не могу не попирать землю ногами, а это-то и есть настоящий грех. До тех пор, пока в мире есть хищники и жертвы, в нем есть зло и страдания. А это будет всегда. Если все человечество передохнет к чертовой матери, то обрадованных свиней сожрут волки... Бог не видит, что все вокруг зло? Ведь это его вина. Неужели он не мог придумать что-нибудь получше? Он обязан это уничтожить, если может. Или, чтобы искупить, с грехом людей, свой грех, являться в мир и страдать, как жертвы страдают. Простить его можно только в том случае, если он непрерывно участвует в мире и страдает вместе с ним. Христос один раз явился, а теперь нам что с того! Бог должен непрерывно сходить к самым страдающим и несчастным, чтобы мучиться и умирать вместе с ними. А уж кто более несчастен, чем свиньи! Именно это я и изложил тогда Лешке (это тот человек, с которым я был). Именно тогда до меня дошло, что Бог должен становиться всеми, кого едят, кто страдает, каждым из тех, кого приносят в жертву. Он должен претерпевать заклание вместе с каждой свиньей. Когда заяц попадает в пасть волка и истекает кровью, Бог должен быть этим зайцем. Когда волк попадает в капкан, и его лапу прижимают железные зубья, Бог должен быть этим волком. Бог должен отождествиться со всем страданием сотворенного им мира! Только тогда его можно простить. И тогда ему сразу станет так плохо, что он быстро что-нибудь предпримет... - Миндаль помолчал и другим тоном добавил: - Все вышеизложенное определено, разумеется, только в том случае, если Бог есть.

- А ты сомневаешься? - спросил Симеон.

- Я не сомневаюсь, но как до некоторой степени математик я строго формулирую условия задачи.

- А что потом стало с тем другом? - поинтересовался Сергей. - С тем, которого звали Лешка?

- Он женился почти сразу, как только расстался со мной, - тотчас ответил Миндаль. - Я с ним несколько раз виделся. Он вполне счастлив, и беспокоиться за него не стоит.

Потом он продолжал о плане.

- Одна его часть - это покупка большого, - он показал руками, - железного моста. Этот мост нужно будет установить в определенном месте, где, я пока не решил, но я решу, когда ознакомлюсь с ландшафтами средней полосы России. Во всяком случае, он будет стоять обязательно в чистом поле, и желательно, чтобы поблизости не было ни леса, ни, разумеется, рек.

Сергей, подумав, пожал плечами.

- Что это, очередной театр абсурда?

- Это завещание будущим поколениям, - ответил Миндаль, - если оно до них, конечно, дойдет. В том смысле, что я ведь не собираюсь покупать землю, на которой все это будет стоять. На то, чтобы купить несколько гектаров земли, у меня не хватит денег, даже если я посвящу весь остаток жизни занятию проституцией.

- Тебе кажется, построить большой мост будет дешевле, чем купить гектар земли? - вмешался Симеон.

- Мост? Игорек, этот мост должен быть сверху железным, но во всем остальном он может быть практически бутафорией! - воскликнул Миндаль, живо поворачиваясь к Симеону. Его длинные пальцы были переплетены исключительно красивым жестом. - Его не надо основывать на инженерных расчетах. Он не должен будет выносить тяжесть людей, поэтому его можно сделать из чего угодно. Его можно будет скрепить обычными винтами, отверткой! Вся его суть, весь смысл заключается в том, что никому в здравом уме не придет в голову подниматься на мост, который стоит в чистом поле, где можно пройти по земле! На него не встанет нога человека. Никакой техники безопасности! Таких сооружений полно в парке Горького, только намного крепче. Их оценят, наверное, не дороже металлолома.

- Я, Саша, помню, что ты художественная натура, - произнес Сергей. - Но я что-то пока не вижу в том, что ты рассказываешь, художественного начала.

- Я еще не докончил, - Миндаль снова повернулся к нему и снова щелкнул пальцами. - Потом я создам свиноферму особого типа... Мне специально пришлось выучить албанский язык, потому что это был единственный язык, на котором я нашел статью, вернее, брошюру, о том, как лучше всего кормить свиней - не для того, чтобы они быстрее жирели и набирали вес, а для их здоровья. Чтобы найти эту статью, мне пришлось перерыть множество литературы в библиотеке ветеринарной академии! Представляете себе? В Европе и России думают синхронно только об одном: не о свинье, а о свинине. Но в Богом забытой Албании кому-то пришло в голову, что у свиней бывает здоровье! Там было так и написано: здоровье. И самки свиней назывались там свиньями. Понимаете? Не свиноматками, а свиньями! Это же примерно то же, что женщину назвать человеком!

- А может, в албанском языке нет слова свиноматка, ты проверял? - спросил Симеон.

- А в русском языке такое слово есть? - сверкнув глазами, воскликнул Миндаль. - "Свиноматка"? Ты хочешь сказать, что это русское слово существовало всегда до тех пор, пока его не придумали в сельскохозяйственной промышленности?

Симеон не ответил. Сергей подумал, что он и раньше замечал, как всегда ровный Александр только на Симеона и повышает голос.

- Так, значит, жизнь свиньи не сводится к питанию человека. Я практически уверен, что в глубине души этот автор так думал. Я пытался вообразить его. Когда я думал уже долго, мне стало казаться, что это женщина. Но кто это на самом деле, я не знаю. На этой брошюре не было имени автора! Пока я думал, что автор мужчина, мне хотелось поблагодарить его и поздравить с тем, что он единственный в мире что-то понял.

- А когда стал думать, что женщина, уже не хотелось поздравлять? - поинтересовался Симеон.

- Для женщины это не такой уж подвиг. Это для мужчины было бы удивительно. Впрочем, я по-прежнему не знаю, может, все-таки мужчина. Одно время я подумывал съездить в Албанию, но там все уж очень странно... Может, все-таки съезжу.

- А язык не трудный? - спросил Сергей.

Миндаль подумал, потом пожал плечами.

- Да нет, я особых трудностей не заметил, - ответил он. - Впрочем, насчет свинофермы я пока обдумал не полностью. Пока у меня нет на это денег. Приходится быть реалистом. - Последнюю фразу Миндаль произнес с заметным сожалением.

- Если бы ты был реалистом, ты бы что-нибудь сделал для людей, - подал голос Симеон.

Миндаль на этот раз не удостоил обернуться к нему, а лишь слегка повернул голову. У него был, как, разумеется, и раньше, правильный прямой профиль с прекрасной посадкой головы и по-прежнему густыми черными волосами. Кажется, у него появились признаки седины на висках, но мало заметные, и, возможно, они придавали его лицу более благородный вид. Когда он оборачивался к кровати, на которой сидел Симеон, ему становилось неудобно покачивать ногой.

- Игорь, я человек искусства, - с некоторым (чисто ситуационным, впрочем) высокомерием произнес он. - В мою задачу не входит врачевать людей. В мою задачу, как я ее понимаю, входит выражать чистые идеи. Идеи в чистом виде, понимаешь, Игорек? Как у Платона.

- Достаточно ново уже то, что ты заговорил о задачах. Мне нравится, - кивнул Симеон. - Дальнейшее можно обсудить исходя из этого понятия. В частности, кто поставил тебе задачи, какие, откуда ты взял, кто ты, и так далее...

- Ну хорошо, - прервал Сергей и напомнил: - Теперь еще насчет моста. Что он символизирует из числа чистых идей Платона?

- Тщетность философского постижения действительности, - Миндаль повернулся опять к Сергею. - На этом мосте будет приколочена табличка. Я даже думаю, стоит ее сделать в виде посвящения, допустим, так. "Мост имени полной тщетности всех философских усилий постижения действительности". - Не давая Сергею ответить, он возразил сам себе: - Хотя "имени" можно, конечно, употреблять, только если это мост чьего-то имени. Может быть, стоит сформулировать посвящение: "Этот мост посвящается полной тщетности всех философских усилий постижения действительности". Или, допустим, посвятить его так: "Посвящается философии во имя полной тщетности всех ее усилий постичь действительность". Можно так же добавить более мелким шрифтом: "...во имя тщетности всех прошлых, настоящих и будущих усилий... "ему надоело повторять, и он закончил: - Ну, и так далее. - И взглянул на Сергея: - Ну, что ты скажешь?

- Хм, - сказал Сергей.

- Если ты не купишь землю, на которой это будет стоять, - снова вмешался Симеон, который был, очевидно, знаком с этим проектом, и суть его уже не трогала, - то все это будет в одночасье снесено тем, кому принадлежит земля.

- Я тоже боюсь, - согласился Миндаль. - Некоторое время простоит, конечно, благодаря нашему русскому разгильдяйству. Но вряд ли много поколений.

- А где это будет? - спросил Сергей.

- Этого я еще не решил, - ответил Миндаль. - Думаю, надо хорошо обдумать и подыскать подходящее место. Основное требование - чистое поле. Насколько я понимаю, места у нас в России сколько угодно. Вот поеду куда-нибудь в Тверскую область, поброжу, поищу, и, думаю, найду дня за три.

- Но Саша, - с недоумением заметил Сергей, - если дело будет в глухой тверской деревне, кто тогда это увидит?

- Но это же совершенно безразлично, Сережа, - ответил Миндаль. Он развел руками. Кажется, он был удивлен, как примитивно он понят. - Ибо тщетность философских усилий постижения действительности везде одинакова и никак не зависит от места; ни от времени, ни даже от самой используемой философии. Сама данная тщетность есть универсальная философская истина.

С некоторым раскаянием Сергей вспомнил, что Миндаль не мечтает о славе.

- Ты не забывай, что речь идет об особом образовании, называемом "ментальная вселенная", - не без иронии пояснил Симеон, обращаясь к Сергею. - Тут некоторое время назад очень серьезно обсуждался вопрос, может ли нечто принадлежать ментальной вселенной, если никто из людей - носителей ментальности - не знает об его существовании. В конце концов я был вынужден признать, что да, может.

- Повторите доказательство для меня, если не сложно, - попросил Сергей. - Это как-то совсем не очевидно.

- Пожалуйста, - тотчас согласился Миндаль. - Доказательство математическое. Оно сводится к факту элементарной геометрии, что если через одну точку на плоскости можно провести одну прямую, то можно провести и бесконечное множество прямых.

Сергей нахмурился.

- Приведенный тобой факт элементарной геометрии можно рассматривать скорее как доказательство того, что если у одного человека может быть одно мнение, то может быть и бесконечное множество мнений, - заметил он.

- Можно и так, - кивнул Миндаль.

- А можно попросить говорить понятнее?

- Хорошо, постараюсь, - ответил тот. - Скажи, Сережа: сколько, по-твоему, человек должны знать о некоторой идее, чтобы ее можно было считать достоянием ментальной вселенной? Двадцать? Сто? Тысяча?

Сергей поморщился:

- Это слишком прямой вопрос. Ответ на него может быть только примитивен.

- С точки зрения математики может быть только 3 ответа: 1) пустое множество, 2) ограниченное количество, 3) неограниченное количество. Первый случай мы исключим: нет идей, о которых никто не знает. Всегда знает по крайней мере автор. Третий случай сейчас исключим тоже. Он требует, очевидно, чтобы идея или произведение искусства было общеизвестно. Однако если мы станем искать произведения, известные всем, то не найдем ни одного (всегда есть люди, какого-то из них не знающие). Тогда нам придется признать, что во всей ментальной вселенной нет ни одного произведения, а это значит - нет самой ментальной вселенной. Игнорирование факта кем-то одним не вычеркивает его тут же из ментального мира всех. Очевидно, ментальная вселенная формируется не только общеизвестными вещами. Следовательно, остается второй случай: чтобы произведение (идея) стали фактом ментальной вселенной, необходимо и достаточно, чтобы о нем знало некоторое количество людей. При этом, конечно, все равно, что это за количество: двое, трое, тысяча, миллион - все это вид ограниченного количества. Очевидно, это может быть и один человек. Если же ты, Сережа, желаешь мне возразить, что число 1 - не совсем такое же, как другие натуральные числа, то я нахожу более удобным перейти с языка математики на обыденный. Да я и вообще не буду с этим спорить. Хорошо. Я расскажу о своих вещах тебе и Симеону, превращу "1" в "3" и тут успокоюсь. Принципиально ничего не изменится, конечно. Да что там? Я расскажу, если она захочет, даже Княжне. Более того. Если уж говорить о славе, то мне обеспечена целая сотня поклонников, я ведь культовая фигура российского постмодерна. Мне этого больше чем хватает, иногда утомляет даже это. Мне даже, бывает, хочется остаться совсем одному.

(Сергей подумал, что в это он вполне готов поверить. Не то чтобы Миндаль был очень скромен или правдив, но у него, кажется, складывались уж очень странные отношения с поклонниками. Если с каждым ложиться в постель, то, конечно, и 100 человек могут утомить.)

- А не от утомления ли ты вообще придумал все это от начала до конца? - поинтересовался Симеон. - Может, лучше бы сначала ненадолго остаться совсем одному?

Миндаль пожал плечами:

- Я увлекся беседой с вами, и сейчас мне этого не хочется, - ответил он. - Но, возможно, отчасти ты прав.

- Хорошо, можно еще о ментальной вселенной? - попросил Сергей. - Ты говоришь, Саша, все равно, сколько народа знает о состоявшемся факте искусства - он все равно принадлежит ментальной вселенной. Но мне интуитивно кажется, что это не так. И я подозреваю, что у тебя какая-то ошибка.

Миндаль пожал плечами.

- Мне кажется другое, - ответил он. - Много шума бывает всегда из ничего. Чем серьезнее вещь, тем меньше вокруг нее шума.

Симеон вставил:

- Не путаешь ли ты всеобщую ментальную вселенную и свою? Чтобы твое произведение принадлежало твоей собственной ментальной вселенной, конечно, все равно, кто еще о нем знает. Но, чтобы оно перешло во всеобщую ментальную вселенную, надо...

- О да, очень интересно, что для этого надо? - насмешливо кивнул Миндаль. И подсказал: - Очевидно, для этого надо, чтобы произведение было выражено? А какая разница, сколько человек узнают об этом выражении?

- Для того, чтобы оно было достоянием всеобщей ментальной вселенной, по крайней мере, надо, чтобы у всех была возможность о нем узнать, - настаивал Симеон.

Сергей в этот момент очень четко чувствовал, что согласен с Симеоном. Тот был уже раньше знаком с обсуждаемой концепцией. Миндаля никакие их слова, конечно, не убеждали.

- А мне кажется, что в тебе, Симеон, говорит жажда славы и намерение ее оправдать, - сказал он. - И во всех тех, кто стремится во что бы то ни стало быть популярными, тоже.

Симеон, подумав, согласился:

- Это возможно, конечно. Но когда Сергей сказал, что интуитивно ясно, что не все равно, сколько народу знает о тебе - он был прав. Что стало бы с моей ментальной вселенной, если бы Шекспир, Достоевский, Лао-Цзы, мой любимый Окуджава, твой любимый Акутагава, наконец Христос - творили исключительно для себя?

Подумав, Миндаль кивнул. Потом заметил:

- Думаю, тебе не стоит беспокоиться, они бы этого не сделали. Впрочем, наша беседа начинает протекать в духе Юма, особенно то, что я хотел сейчас сказать: на жажду славы у большинства творцов всегда можно положиться. Ответ точно в духе Юма, а это не совсем то, что я имею в виду. Я не то говорю, что не нужно, чтобы кто-либо знал. Я просто предпочитаю идти куда считаю нужным, не оглядываясь на то, что происходит вокруг. Очень достойно звучит, правда ведь?

Симеон кивнул.

- Даже странно для такого низкого и порочного ничтожества, как я, правда? - усмехаясь, добавил Миндаль. - Впрочем, это и есть не совсем так. Мне тоже случалось хотеть, чтобы о моих мыслях знали. Однажды я вложил всю душу в одну акцию (там, где я убил живую свинью на сцене театра), мне было небезразлично, сколько людей придут это увидеть. Я сделал все, что мог, чтобы их было как можно больше. Я даже занимался рекламой, что было мне бесконечно противно. У меня было четкое ощущение, что я продаюсь, я был исполнен презрения и жалости к самому себе. Но я хотел, чтобы это не пропало в безвестности. В общем, я добился, чего хотел. Но сейчас, оглядываясь, я могу сказать: те вещи, о которых больше узнали, добавили к ментальной вселенной ничуть не больше, чем те, о которых узнали меньше или никто не узнал. Сейчас я говорю о ментальной вселенной в общем, философском смысле.

"Но давай дадим сначала определение ментальной вселенной. - Она - особый мир, составляемый сознанием людей. Она состоит из идей, но не люди порождают эти идеи. Вопрос о том, кто является первичным автором идей, сложен. Платон, я думаю, сказал бы, что это Мировой разум. Юнг - что коллективное бессознательное. Многие склонны думать, что это Бог. Я воистину не считаю себя вправе даже мысленно склоняться к какому-либо из мнений. К тому же это и безразлично. Как творец, я претендую на то, чтобы лишь выражать эти идеи, добавляя к ним от себя, может быть, разработку, детализацию, а также, разумеется, мои личные эмоции. В каком-то смысле я отношусь к идеям с таким пиететом, что считаю, что они возникают сами по себе, что они, так сказать, стороны всеобщей правильности мира. Они - как математические теоремы: их можно открыть, доказать, но нельзя придумать. Поэтому я ничего не сочиняю, я лишь излагаю уже существующие идеи. Я не могу добавить в ментальную вселенную ничего принципиально нового. Для этого надо быть богом. Так какой смысл рассуждать о том, сколько человек об этом знают? О идеях ментальной вселенной, даже если их никто не выразил, может знать любой достаточно чуткий человек. Вот содержательное изложение взаимоотношений между творцом, идеями и ментальной вселенной.

- Но ты их выражаешь? Для чего же ты это делаешь? - спросил Сергей.

Миндаль пожал плечами.

- Для чего ты дышишь? - отозвался он. - Я думаю, что ты это делаешь, чтобы не задохнуться. А в общем, потому что ты так устроен. Я тоже для своего творчества, как и для своей жизни, могу найти каузальную причину, то есть ответ на вопрос "почему". Но я не могу найти причины телеологической, то есть ответа на вопрос "зачем". Думаю, что никакой цели у жизни нет. А при отсутствии цели жизни довольно глупо рассуждать о цели более мелких явлений.

"Правда, религия велит мне думать, что моя цель должна быть в том, чтобы спасти душу, но в этом я ей не очень верю. Это даже с точки зрения морали глубоко корыстно и аморально, так что это не причина для морали. А к искусству это совсем не имеет никакого отношения. Объяснения должны быть каузальными, а если их нет, то никакими. В общем, я склоняюсь к идее предопределения. И верю в Бога, и люблю свиней, и играю на сцене я потому, что был предопределен к этому. Все это является мне как мое призвание, которое не я сам выбрал. Сам я только грешил всю жизнь. Я думаю, не исключено, что Бог подумал, что кто-то должен построить мост в поле и свиноферму нового типа. И сотворил меня.

- А это не экстериоризация фантазии? - осторожно спросил Симеон.

Миндаль не возмутился, а спокойно пожал плечами:

- Вполне может быть. А все вообще - это не экстериоризация фантазии? Если так рассуждать, то нет никакого предела сомнению. Я полагаю, что даже если назвать это фантазией, то все же у моей фантазии не сам я автор. Но это нельзя доказать. Ты мне уже раньше говорил, что я принимаю собственную фантазию за голос Бога. Может быть, но это, в конце концов, неважно. Если Бога нет, то от этого никому ни лучше, ни хуже. Если Бог есть, то Он или согласен со мной, или не согласен. Если согласен, то, наверное, простит, даже если я ошибался в частностях. Если не согласен, то или я все-таки хотел чего-то хорошего, или сама идея моя в корне отличается от его идей. Если первое, то, может быть, накажет за своеволие, ну, что ж. Если второе, и у Бога совершенно другая система ценностей, чем у меня? Например, Богу наплевать на страдание свиней. Тогда зачем мне такой Бог? Ну, пусть тогда он отправляет меня в ад. Я в это не верю, но если логически рассматривать такую возможность, тогда я избираю вариант быть против Бога. Но это все-таки, Игорь, маловероятно. Если Бог есть, вероятнее всего, я был прав - и в общей идее и в том, что мое призвание ее воплощать; вот воплощения я выбрал, скорее всего, не самые совершенные. Ну, что ж, - он пожал плечами. - Мне и этого было достаточно. Да я даже и этого пока не сделал.

Сергей тем временем смотрел на распятие над зеркалом и иконы на книжных полках.

- И ты утверждаешь, что стал теперь православным? - удивился он. - И, говорят, даже бываешь в церкви?

Сколь ни мало он был знаком с православием как системой догм, было очевидно, что религиозная позиция Миндаля не имеет с ним ничего общего.

Миндаль подумал.

- У понятия "православный" очень много значений, ко многим из них я не имею отношения, - ответил он. - Например, некоторые говорят "православный" просто в значений "верующий". Или, например, это может значить "верующий в Христа определенным образом, согласно символу веры", или "выполняющий определенные ритуальные предписания", или это можно понимать как самореферентное определение, то есть "принадлежащий к определенной социальной группе". Я бы не смог присоединиться к символу веры, даже если бы захотел. А вот к социальной группе я присоединиться могу. Хотя и не особенно хочу. Что касается религиозных действий, я исполняю их с огромным удовольствием. Да, я хожу в церковь, даже часто. После того, как я стал ходить в церковь, мои мысли необыкновенно прояснились. Много лишнего ушло. Именно тогда мне стало совершенно ясно, что я должен делать. Мне, правда, больше нравится всенощная служба, чем литургия (по греховности моей, наверное), так что я бываю в церкви чаще вечером, чем утром. Но еще лучше, вообще самое прекрасное, что было в моей жизни - это простоять четыре часа на службе в монастыре. Бывали сильные прекрасные переживания в течение часа- двух - так бывает обычно, когда я играю на сцене. Но на службе это было четыре часа. Четыре часа полной прозрачности для Бога и обращенности к Нему. И могло быть еще дольше, сколько угодно. Боже, как я был потрясен, что такое возможно! - он слегка пожал плечами; его тон был спокоен. - Хотите, расскажу.

"Когда я ехал в монастырь, я думал, что будет, как в аду. Думал, что я ни на одного монаха не смогу посмотреть без непристойных мыслей. Ведь я едва ли не на всех мужчин смотрю с такими мыслями: на молодых, на старых, на знакомых, на незнакомых. Говорю с ним о чем-нибудь теоретическом, а в воображении одна картина: какой у него член. Теоретическим мыслям, в общем-то, это не мешает, существует параллельно и независимо. У меня непрерывный внутренний порнографических кинотеатр, хотя я сам по себе - как это ни смешно - совершенно не хочу на это смотреть. Я не возбуждаюсь от воображения, не испытываю удовольствия. Это для меня все равно что профессия. Предел падения. Дальше просто некуда, даже если бы я хотел дальше.

"Разве, думал я, можно такому человеку, как я, переступать порог мужского монастыря? Это же безумие. Женского - другое дело. На монахинь, разумеется, я смотрел бы с искренней любовью и глубоким благочестием. Я вообще всегда так смотрю на женщин, потому что мне они безразличны. Но были причины, почему я поехал именно в Серпухов.

"Я ожидал, что кричащая несовместимость моего привычного состояния воображения и моего искреннего желания каяться и молиться приведет к тому, что я уеду, измученный и отчаявшийся. Невозможно же ходить по незнакомой территории, все время смотря исключительно в землю. Надо будет с кем-то говорить, я увижу их лица. В общем, я не шучу, я ожидал чего-то вроде ада.

"Но уже когда я подходил к монастырю, это настроение у меня исчезло. Извне его стены показались мне угрюмыми. Погода была пасмурная. В душе у меня был трепет, я чего-то боялся. Когда я вошел, мне показалось, я попал в другой мир. Как там было хорошо! И пасмурная погода стала уютной, и люди, казалось, друг другу улыбаются. В церкви была необыкновенная красота. В течение всей вечерней службы я вообще ни о чем не думал. В мыслях была глубокая прозрачность, до самого дна. Только обращенность к Богу внутри меня и богослужение вовне. Не то что непристойных мыслей - вообще никаких.

"Священник, которому я исповедовался, говорил со мной долго, очень по-доброму. Конечно, он ругал меня за блуд и гомосексуализм. Но при этом, когда я сказал, что не смогу в ближайшее время изменить жизнь, он произнес с состраданием: "Мой мальчик, зачем ты так говоришь! Невозможное человеку возможно Богу. Только больше молись и чаще ходи в церковь. Все будет. Ты увидишь: произойдет такое, что сейчас кажется тебе совершенно невозможным. Тогда оно, возможно, уже даже не покажется тебе чудом." Словом, он все время повторял, чтобы я чаще ходил в церковь. Я обещал. Мне казалось, он должен запретить мне причащаться, но он разрешил. Наверное, чтобы не оттолкнуть меня отчаянием.

"Спал я в большой комнате, рядом со мной спали еще 10 ли 12 человек мужчин, но я совершенно не думал об этом. О прошлых людях моей жизни мысли были. Но настоящее было совершенно правильно, чисто. Я, конечно, почти не спал. Лежал и спокойно думал о чем хотел, и одновременно с этим молился. Я чувствовал, что моему сознанию очень комфортно повторять "Господи помилуй". Оно совсем не напрягается, не протестует. Раньше это было не так, а с тех пор так бывает все чаще и чаще.

"Потом была утренняя служба. Я причастился. После причастия нас накормили, дали задание поработать, мне досталось подметать двор. С тех пор у меня сформулировалась мечта: работать в монастыре дворником. Не думаю, что я выдержал бы долго - спина у меня быстро начинает болеть - но на три часа меня вполне хватило. Потом была краткая служба. На ней было так же хорошо, как на долгой. Потом я уехал. И на электричке еще продолжалось это счастливое состояние прозрачности сознания.

"В московских церквях такого не бывает. С тех, правда - раз уж я не могу поехать в Серпухов - меня не покидает желание найти в Москве ту церковь, где хотя было бы что-то подобное, где мне было бы хорошо. Я чувствую, что если мне это удастся, то вся моя жизнь изменится. Но в Москве не так. Или в помещении, стоит только в него зайти, оказывается плохая атмосфера. Или там стоит толпа народа, абсолютно случайного, с глубоко атеистическим выражением на лицах. Или священники не вызывают доверия. Недалеко моего дома есть церковь, в которую я было попробовал ходить. Там есть молодой священник, у него такие манеры, как будто он хуже меня. Я по крайней мере не хочу грешить, а он, по-моему, только об этом мечтает.

"Когда я был дома, сначала я полагал, что надо падать в кровать и спать. Но перед этим как-то выпил чаю с монастырским кагором, и меня охватило вдохновение - я сел писать. Писал почти всю ночь. Это была пьеса, содержание которой было очень далеко от православия. Именно ее я потом ставил, когда совершал жертвоприношение свиньи на сцене театра. Мне уже давно хотелось ее написать, но до тех пор я все время чем-то отвлекался. Мне казалось, как это всегда бывает при отсутствии вдохновения, что я не знаю, что писать, что написать мне нечего. А тут вдруг я понял, что все знаю и знаю еще многое сверх того. Хотя, естественно, я не узнал ничего нового. Вдохновение - загадка точно такого же типа, как и загадка молитвы. То ты не знаешь, что писать, а то вдруг знаешь. То ты не можешь обратиться к Богу, а то вдруг можешь. Не удивительно ли, что событие, само по себе настолько православное, как паломническая поездка в монастырь и причастие, привело к рождению вещи, так далекой от православия по содержанию? При этом я был уверен, что эта ночь вдохновения представляет собой непрерывное продолжение той поездки в монастырь?

- Удивительно, - согласился Симеон. - Я после причастия в лучшем случае ничего не могу написать.

- А в худшем? – спросил Сергей.

- В худшем пишу какую-нибудь дрянь, - ответил Симеон несколько печально.

Миндаль продолжал:

- После того, как я побывал в монастыре один раз, моим горячим желанием стало перед смертью попасть туда еще, и, по возможности, надолго. Если бы мне было суждено дожить до старости, больше всего я желал бы закончить жизнь в монастыре. Я желал бы достичь идеала полного саморастворения в молитве. Это когда молишься непрерывно, не прекращая ни на секунду, даже во сне. Сначала мне казалось, что во сне молиться невозможно, потом я стал думать, что нет, возможно. Ведь мне часто снится, будто я играю. Иногда во сне я играю не на сцене, а посреди жизни. И все же я точно так же знаю, что это игра, как и когда не сплю.

- Что между этими двумя вещами, молитвой и игрой, общего? - спросил Сергей.

- Ничего, - ответил Миндаль. - Или, может быть, то, что обе они отличны от пассивно-материалистического существования. Но это их, конечно, не сближает.

- А можно молиться, когда ты не уверен, что Бог тебя слышит? - тихо спросил Симеон.

Миндаль кивнул.

- Хороший вопрос, - сказал он. - В этом многое заложено... Можно.

- Я имел в виду, что когда ты пребываешь в таком предельно благочестивом, молитвенном состоянии непрерывно в течение долгого времени, рано или поздно появятся сомнения, что это имеет смысл, - произнес Симеон. - Просто потому, что ничего не происходит.

- Совершенно верно. Ничего и не произойдет никогда. - ответил Миндаль медленно. - Бог слышит тебя по определению Бога. Но ты ничего об этом знать не можешь. Более того, Он слышал бы тебя и если бы ты не молился, тоже по определению Бога. Ты молишься только для самого себя. Но в то же время ты и об этом ничего не знаешь.

"Для Бога молитва - это ничто. Для тебя молитва - это обращение к Богу, неважно, слышит Он тебя или нет. А с точки зрения реальности, молитва - действие бессмысленное, так же как диалог с глухим. Или с тем, кто никогда не отвечает.

"Те, кто говорят, что молятся потому, что такова их внутренняя потребность, рассуждают, исходя из самих себя. Те, кто говорит, что Бог не слышит, рассуждают, исходя из реальности. А те, кто говорят, что Бог слышал все и без молитвы (и вообще задолго до того, как они родились), рассуждают с точки зрения Бога. На первой позиции стою я. На второй - ты. А на третьей - кальвинисты. И, вместе с ними, логики. Они делают ошибку. Не в том, что они не логичны - они логичны. Но ведь, смотри: выбор быть логичным - это как бы выбор быть Богом. Быть Богом невозможно, поэтому, можно сказать, невозможно быть логичным. Я ведь тоже считаю, что есть предопределение, так что можно сказать, я согласен с ними. Но мне это безразлично. Логика - это как бы точка зрения самого Бога, но все же Бог - не логика, Бог выше логики; логика - это как бы инобытие, оборотная сторона Бога. Поэтому на логику в таких вопросах можно смело наплевать.

"Это же, между прочим, и Гегель. У него логика была вещью трансцендентной. Он, правда, недостаточно сам это понял, поэтому решил, что овладел логикой. Если бы овладел ей, не решил бы так...

Александр говорил все более медленно и все более сосредоточенно. Сергей слушал, как часто бывало, как завороженный, хотя он в точности не знал позиции ни кальвинистов, ни Гегеля по вопросу о логике.

- Господи, хватит! - прервал Симеон с легким раздражением. - Я не могу за тобой следить. Я спросил только, насколько твоя вера внутренняя. А ты отвечаешь в таком духе, что она и внутренняя, и внешняя, и вообще по-другому быть не может, и вообще это одно и то же, только кальвинисты не правы…

Миндаль очнулся и улыбнулся.

- Я отвечаю в том духе, что это был прекрасный вопрос! - ответил он.

- Более непонятно, как можно одновременно молиться и общаться с людьми, - заметил Сергей. - Или ты собираешься стать отшельником?

-Да нет, мне это, в общем, понятно, - ответил Миндаль. - Молитва ведь состояние невербальное. Это как бы просто обращенность к Богу. Можешь же ты общаться с людьми, если вы при этом совместно видите, допустим, какой-нибудь пейзаж?

- Ну, я, скорее, сначала посмотрел бы, потом стал бы общаться, - ответил Сергей.

Миндаль рассмеялся.

- Ты сам-то неверующий? - спросил он весело.

- С чего ты так решил? - Сергей пожал плечами.

- Я так не решил, наоборот, мне кажется, нельзя быть и мизантропом, и неверующим одновременно, ведь что-то должно тебя поддерживать. Но из-за некоторой злости в глазах, с которой ты смотришь на мои иконы и слушаешь мои рассказы, я засомневался и решил спросить на всякий случай.

- Я просто избегаю в этом вопросе излишней болтовни. - Ответил Сергей. - А в религии - в том числе, между прочим, в православии - все, кроме только одной вещи - той, что Бог есть, - сплошная болтовня. В том числе и символ веры, насчет которого я с тобой однозначно согласен. Болтовня на тему о Боге.

Симеон возмущенно хлопнул ладонью о стол.

- Да ведь мысль "Бог есть" без окружающей ее болтовни невозможна, так же как невозможно существование души без тела! - Воскликнул он. - Ты погляди на протестантов. Они тоже хотели упразднить болтовню, и куда пришли? Прости Господи: к современной американской культуре! Невозможно думать только одну правильную мысль и ни одной другой больше. Будут многие дополнительные, окружающие мысли. Задача религии, благочестия - сделать эти окружающие мысли максимально правильными, максимально соответствующими той главной мысли, которую они окружают. А не максимально удалить их от нее, как собирались протестанты. Так же и тело: оно окружает твою душу. Оно не может сделаться как она. Но оно должно максимально соответствовать ей: если ты хочешь, чтобы душа была чиста, и тело должно быть чисто. Ты ведь живешь телом, не должно быть безразлично, каково оно. И окружающие мысли. Они должны стремиться к главной. Поэтому и болтовня происходит вокруг Бога, и это хорошо! Болтовня-то ведь была бы все равно, только если бы не вокруг Бога, она, как в Америке, была бы вокруг попсы!

Сергей в ответ промолчал. Миндаль засмеялся и, протянув руку, положил ее Симеону на плечо.

- Великолепная мысль! - похвалил он. - Только все-таки количество болтовни и я бы слегка уменьшил. Не чтобы болтать о чем-нибудь еще, а чтобы помолчать. Знаешь, в монастыре не было никакой болтовни. Четыре часа они пели или читали, потом молча разошлись, стали заниматься своими делами, а с теми, кто приехал, разговаривали мало и, главное, обязательно прежде всего слегка кланялись. Я там пробыл всего два дня, но этот обычай мне так запомнился, что мне потом еще долго хотелось и здесь кланяться всем, кого я встречаю. А на следующий день рано утром еще три часа пели и читали. Это светская жизнь так устроена, что в ней без болтовни не обойдешься.

- А вот объясни, пожалуйста, философия - это, по-твоему, не болтовня? - спросил Сергей. - И если нет, то чем они принципиально отличаются?

- Не болтовня, - тотчас уверенно ответил Миндаль. - Они различаются отношением к ним. И их отношением к истине. Философия - это сущностная потребность человека. Можно много болтать вокруг философии. - Он щелкнул пальцами. - Я сам очень много болтал когда-то. Но настоящая философия - это мысль, которая по существу безмолвна. Как и мысль "Бог есть". Философия и религия очень близки: в основе их, выражаясь языком Симеона, центральная мысль ("Бог", "истина"), а вокруг - болтовня. Но, опять же, как сказал Симеон, все-таки лучше болтовня вокруг центральной мысли, чем по периферии. Центральную мысль очень трудно долго думать без слов. Если мысль "Бог" я могу думать какое-то время без слов, то есть не делая из этого никаких выводов, то философствовать без слов почти совсем не могу.

- Не очень понимаю теперь, как эту апологию философии совместить с образом моста, который посвящен тщетности ее усилий постичь действительность, - с недоумением сказал Сергей.

Миндаль кивнул:

- Это совершенно верный вопрос, я рад, что ты так хорошо меня понял. Но ведь философия не имеет никакого отношения к действительности. В действительности происходит что-то совсем другое. Страдают люди, гибнут свиньи и так далее. Действие в реальности и действие в философии точно так же не связаны, как идти по полю и ни с того ни с сего забраться на мост, стоящий посреди него. Я ведь, говоря о тщетности усилий философии постичь действительность, имел в виду не упрек философии, а выражение своего восхищения перед ней. Но и к свиноферме этот мост не имеет отношения, а я, человек, я хочу иметь отношение к ним обоим. Глубинная идея моего проекта - это именно одновременное существование и моста в поле, и свинофермы нового типа. Как бы две стороны реализации одного человеческого существа. Два измерения. Отвлеченная истина и истина любви, жертвы. - Неожиданно он вернулся в прошлое: - Я сказал недавно, что когда общаются двое верующих людей, которые в то же время пребывают в состоянии внутренней обращенности к Богу, то это как будто двое людей смотрят на один и тот же пейзаж и разговаривают. Но это я сказал неверно, простите. Нет, на самом деле тут все глубже. По-настоящему говорить друг с другом могут только двое верующих. (Может быть, также двое неверующих, не знаю). Именно то, что с ними в их мыслях их Бог, и делает возможной их встречу. Они встречаются не сами по себе, а в чем-то общем для них, как субстанция у Аристотеля. Если встретятся двое сущностей, не имеющих общего третьего, они не смогут понять друг друга, у них не будет для этого никаких оснований.

- И это же их делает открытыми друг другу, - тихо добавил Симеон. - И зависимыми друг от друга. Твою схему есть опасность понять слишком просто, будто Бог на самом деле присутствует. А ведь Его нет. Он у них только в мыслях. Но это протягивает между ними такую связь, что они, в пределе, становятся зависимыми друг от друга так же, как они зависят от Бога.

Александр посмотрел на него прищуренными глазами, потом отвел взгляд и ничего не ответил. Сергею показалось, он вдруг испугался.

***

Перед тем, как Сергей и Симеон ушли от Миндаля, получилось так, что вспомнили Княжну.

- Вы виделись в этом году? - спросил Симеон. - Я только перезванивался несколько раз.

Миндаль кивнул:

- В последний раз она приезжала ко мне, наверное, около полугода тому назад. Сейчас, насколько мне известно, она во Франции.

- Сильно она постарела? - поинтересовался Сергей.

- Не знаю, я же видел ее все время, - ответил тот. - Я просто не помню, какая она была, когда вы расстались. Конечно, она меняется. Мы все меняемся. Кожа с каждым годом становится все хуже: не надо злоупотреблять косметикой. Я ей этого, конечно, не говорю, потому что отчасти злюсь на нее и поэтому злорадствую. Но в то же время временами у нее получается быть эффектной, и видя это, я получаю удовольствие. То есть мое отношение к ней сложное. Конечно, она по-прежнему распугивает всех мужчин вокруг себя, хотя и не отдает себе в этом отчета. Полгода назад она возглавляла какое-то крыло в движении феминисток. С этим и уехала во Францию.

Сергей был удивлен. Когда они были в Водолее, Княжна терпеть не могла Александра. Она единственная из всех громко осуждала его гомосексуализм (чтобы не подвергнуться такому же осуждению с ее стороны, Симеон всегда вынужден был ее обманывать). Она даже не признавала, что он красив. Возможно, ее уязвляло, что он остается к ней равнодушен. Странно, что из неприязни, с одной стороны, и равнодушия, с другой, возникли столь устойчивые отношения, в то время как все, основанное на любви и дружбе, распалось.

- А почему ты так удивлен, Сережа? - спросил Миндаль. - Хочешь спросить, что она во мне нашла? Во-первых, ее привлекает мир искусства. Во-вторых, ей льстит все мало-мальски известное. Потом, как уже здесь говорилось, она склонна к ностальгии.

- Я больше удивляюсь, чего ты в ней нашел, - ответил Сергей.

- Ну, во-первых, отсутствие интереса ко мне как мужчине, - ответил Миндаль. - Во-вторых, она удовлетворяет мою мазохистскую потребность в том, чтобы быть критикуемым. Она и вообще во всем неординарный собеседник. В третьих, я иногда бываю подвержен чувству сострадания, а к ней нельзя не испытывать сострадания.

- Но она, кажется, страдала гомофобией?

- Если она по-прежнему так думает, то, во всяком случае, держит это при себе, - отозвался Миндаль. - Мы сошлись на том, что она не настаивает на дискриминации голубых, а я не провозглашаю женоненавистничества, и этого оказалось достаточно, чтобы оба были довольны.

- В таком случае, должно быть, она поумнела, - заметил Сергей.

- Разумеется, - ответил Миндаль, - она же тоже, как мы все, и стареет, и идет вперед.

- А что там было с феминизмом? - спросил Симеон. - Мне она про это ничего не рассказывала.