Косилова Елена

СОНАТА

No 1.

Посвящается памяти Х.Донна.

Мое безумие - это любовь к человечеству!

В.Нижинский

* * *

На каменной площади, рядом с которой были развалины бывших дорических колонн какого-то древнего храма, сидели десять мудрецов. Высоко над миром раскинулось огромное, бескрайнее, спускающееся ниже горизонта небо. Оно было светлым и ясным, только у краев были прозрачные белые облака. Солнце вращалось вокруг горизонта, никогда не заходя. Судя по этому признаку, площадь находилась на полюсе мира. Несмотря на солнце, камни были холодные. Площадь располагалась на самой вершине, вокруг нее был только воздух.

К площади поднималась огромная каменная лестница. Ее невысокие ступени были во много миль длиной, а в ширину простирались вообще насколько хватало глаз - от восточной стороны горизонта до западной - так что лестница скорее состояла из террас, чем из ступеней. Внизу у подножья лестницы был мир с его суетой и пестрыми толпами. Но это было далеко. От верха лестницы нельзя было разглядеть основание. Со всех сторон каменной площади земля опускалась вниз. Кроме лестницы, с остальных сторон путей на вершину не было. Там были скалистые обрывы, склоны гор, холмы, дальше по которым были выстроены здания университетов и академий.

У каждого мудреца было десять эпигонов, у каждого эпигона - десять учеников, у каждого ученика - десять подмастерьев. У подастерьев были слуги, которые обеспечивали их необходимым для жизни, но и это уже происходило где-то вдалеке.

Все философы выглядели по-разному. Они были одеты в костюмы, туники, старинные камзолы, одежду монахов. Семеро из них были очень старые. Двоим было на вид лет пятьдесят. Один был молод (его присутствие там выглядело не вполне уместным, но он вел себя точно так же, как остальные. Они, по всей видимости, не обращали внимания на ошибку природы в случае его возраста). Кроме него, все остальные были седы.

Все десять были равны: председателя у них не было. Возможно, они находились в полном согласии относительно своих действий, а может быть, имели разные мнения. Но они ни о чем не говорили. Вместо того они думали. На том уровне, на котором они были, не было необходимости говорить.

Вот уже много веков мудрецы катали шар. Сначала это был маленький однородный комочек глины. Он постепенно рос, по мере того, как шло время, и творцы посылали его из рук одного в руки другого. Это была не игра: было видно, что у них была единая цель. Вероятно, сами они знали систему, которая руководила их действиями, определяя траекторию шара. Но внешний наблюдатель не смог бы это понять.

Время от времени их действия прекращались, лица выражали сосредоточенность. Все замирало в ожидании. Последователи в почтительном безмолвии наблюдали с соседних ступеней лестницы, по склонам горы толпились ученики. Редко, но бывало такое, что кто-нибудь из них осмеливался сделать знак одному из философов. Никто не торопился, никто не выражал никакого интереса к конечной цели процесса. У эпигонов, у учеников и у подмастерьев тоже были свои шары. Они были меньше того, который постепенно увеличивался на центральной площади. Тем не менее, все отдавались своему занятию с равным рвением. Века шли и шли друг за другом.

Вдруг замерли мудрецы на площади, солнце в небе и даже само время. Шар остановился в середине каменного круга. Он уже был больше человеческого роста. Он имел форму гигантского яйца. И вот оно раскололось.

Как Афродита из пены, из яйца появился ангел.

Он чуть-чуть щурил глаза от яркого света, а потом, смущенно улыбнувшись, прикрыл их рукой. Из-под руки он оглядел весь мир: огромное голубое небо, уходящую вниз бесконечную лестницу, здания на склонах гор, толпы пришедших их обитателей. Вдохнул чистый свежий воздух. Он был одет в длинные чисто белые одежды. У него были светло-золотые волосы. За его спиной были сложены белые оперенные густыми перьями крылья. У его ног лежал выпавший из скорлупы жезл, который он, нагнувшись, поднял.

Некоторое время он еще стоял, покачиваясь с непривычки и оглядываясь. Кто-то из присутствующих осторожно приблизился к нему и положил у его ног украшенную драгоценными камнями золотую сеть для волос. Ангел признательно улыбнулся. Мир посветлел, несмотря на то, что и так светило солнце. Потом ангел расправил крылья. Взмахнул ими - сначала только для того, чтобы не задеть кого-нибудь на площади, такие они были огромные и сильные, потом взмахнул еще раз, в восторге от своей пробудившейся жизни, а потом взлетел над площадью.

Они смотрели ему вслед. Он сделал широкий круг и исчез в чистом небе.

* * *

...Скорлупу, которая после этого осталась на площади и на которую уже никто не обращал внимания, подобрала одна женщина. Это была жена одного из членов философской пирамиды, состоявшего, кажется, в ранге ученика (что в точности было ей неизвестно).

Она очень редко видела его, когда он там катал шар. Приходя домой, он имел совсем другое лицо и даже тело. Она часто плакала от одиночества и тоски, из-за того, что тот человек, приходя к ней, все менял. Обычно она ходила, спотыкаясь, не нужная никому. Ей было как бы видно со стороны, как мала и ничтожна ее душа, под этим огромным голубым куполом, в океане чистого воздуха, на просторах мира. Она ничего не понимала в шарах. Этот мир не испытывал в ней никакой потребности; он только вздохнул бы с облегчением, если ее не стало бы.

Она стояла в толпе вокруг центральной площади, когда родился ангел. Она видела, как он взлетел. Она провожала его глазами, и все смотрела, смотрела, смотрела ему вслед. Она никогда до этого не видела ангелов. Это было самое прекрасное, что она видела в жизни. Собственно, до этого она не видела ничего.

Она бы удержала его взглядом, если бы взгляд мог удерживать! Она хватала руками его исчезающий в небе силуэт. Она кричала ему:

- Подожди! Подожди еще! Вернись еще хотя бы ненадолго!- но из-за общего ликования ее крика не было слышно. Она заплакала. Люди обходили ее стороной.

Когда все разошлись, она осталась на площади и упрямо ждала ангела. Она не могла уйти. К тому же тут осталась скорлупа. Он только что был в ней, а теперь эта скорлупа просто лежала на площади. Женщина аккуратно собрала все самые маленькие осколки, сложила их и села рядом. Она и не подозревала, видя шар только издалека и изредка, что эта скорлупа такая перламутрово-серебряная, такая живая и теплая. Ей казалось, шар был каменный.

Потом мимо нее прошел какой-то человек и сказал неодобрительно:

- Уйди отсюда.

Еще вчера она бы ушла, но не сегодня. Сегодня она скорее умерла бы, чем дала бы оторвать от себя то, что осталось от ангела. "Вдруг он еще вернется?- шептали ее губы.- Вдруг когда-нибудь он вернется туда, где родился?" Но, по правде говоря, потом уже она вряд ли верила в это.

Нахмурившись, человек ушел - возможно, он собирался посоветоваться с другими людьми о том, нужно ли прогнать ее. И тогда она собрала скорлупу, прижала к груди и ушла с площади вниз по лестнице.

Пути перед собой она не видела, но знала, что в конце, в самом низу - земля. Она не хотела туда, но больше идти было некуда. И, возможно, ангел ни за что не стал бы являться на землю. Поэтому, логически рассуждая, лучше было бы ждать его на площади - ведь та была расположена высоко над землей, намного ближе к небу. Но тогда у нее, очень вероятно, забрали бы скорлупу, а она не могла лишиться того сокровища, которое у нее было сейчас. Она шла, как всегда, спотыкаясь и не поднимая взгляда от земли. Она все время помнила, как он родился. Сначала она плакала. Потом перестала, но по-прежнему шла, ничего не видя.

Она не помнила, сколько времени шла. Кажется, долго, но не успела преодолеть и половины лестницы. Потом все исчезло. С грохотом перьев о воздух, подобным шторму, на нее обрушилось полнеба, огромные белые крылья закрыли свет, и сильные руки схватили ее. Потом весь мир и всю ее заполнил голос.

- Пожалуйста, прости, что я так долго!- воскликнул ангел (но ей уже не казалось, что это было долго).

За одно мгновение она была поднята над землей, перенесена на самое небо, а потом ангел выпустил из тела ее душу.

АРХИТЕКТОР КОЛОНН

Бородатый мужчина в городском костюме, прихрамывая, приближался к оазису и к сверкающему фонтану. Голубое небо раскинулось над пустыней плоским куполом. В этом небе могли бы порхать огромные прозрачные белые крылья; мужчина иногда повторял про себя: "Иньиэль. Антенэль. Валедис,"- и слегка пожимал плечами. В его родном языке это были бы женские имена. Это были имена некоторых из высших белых существ, которые повелевали этим миром. Но в пустыне этот мужчина сейчас был один. В струящемся воздухе ясно видные предметы казались миражами. Других миражей не было.

В своем темно-сером городском костюме мужчина выглядел элегантно (отнюдь не потому, что был изящен от природы, а потому что костюм был сшит на покрой). На самом деле это был крупный, коренастый человек. У него были пронзительные голубые глаза, которые смотрели весьма прямо. Под бородой у него было не видно рта. Легкая трость в его пальцах подскакивала и приплясывала, он на нее не опирался. Это был его единственный жест, выдаваший внутреннее напряжение. Все его остальные члены были не настолько экспрессивны, чтобы выражать что-либо. Ботинки у него были лакированные и щегольские.

Временами он на ходу поддевал камешки. Было похоже, что он в такой задумчивости, что даже не догадывается, как это бросается в глаза. Когда он поднимал голову, чтобы оглядеть небо, он щурился и даже как бы слегка втягивал голову в плечи. Так происходило потому, что он был только что с темного полюса мира, где солнца вообще не бывает, и яркий свет его немного слепил. Все вместе взятое: то, что он прихрамывает, что пинает камешки, щурится, бормочет имена ангелов пожимая плечами и прежде всего то, что он одет по-городскому, в этой пустыне выглядело весьма чужеродно.

(Зато это был, если представлялся случай выяснить, блестящий мастер речи. Он гипнотизировал. Он говорил то вкрадчиво, то повелевающе и резко, то вдруг нежно-печально, то (чаще всего) надменным тоном, не допускающим возражений. Когда он говорил, все вокруг замолкали. Птицы переставали петь, бабочки садились. Белых повелителей с журчащими именами, конечно, было не купить логической магией. Но он и не хотел их покупать. Все его слушали, а он был один, когда говорил. Он старался оправдать свой гипнотический деспотизм - нечестный прием в споре - тем, что говорил всегда то, во что верил. Его истины, его вера, безусловно, были с ним. Но он с ними был одинок.)

Его одиночество скоро на какое-то время должно было кончиться. Вокруг фонтана была чудесная зеленая лужайка. Струи фонтана извергались из каменного истока и образовывали правильный алмазный купол с водяной колонной посередине. Напор воды был велик, купол был выше человеческого роста. Брызги ослепительно сверкали и искрились на солнце. В них была вплетена радуга.

Великолепие, несравнимое с земным, однако, в этот момент не интересовало мужчину. Его глаза пытались разглядеть через водяную завесу того, кто его ждал под ее сенью.

Юноша набросил набедренную повязку и обернул вокруг себя два раза. Он уже давно видел подходящего мужчину. На его стройном теле эта одежда была органична. В данном случае невозможно было представить себе, чтобы он был одет иначе.

Пока он не был одет, было ясно, что он юноша. Но по его лицу это было трудно определить. У него были огромные, темные, очерченные природной черной линией длинных ресниц глаза и тонкие и прекрасные черты: изящный нос (в профиль неожиданно чуть-чуть вздернутый), нежные линии скул, овальный подбородок, плавно изогнутые губы (их уголки опускались), длинные вьющиеся волосы. У него было гибкое, на вид точно из воска, тело (увидев бородатого, он на какое-то время застыл в совершенно немыслимой позе - стряхнуть с себя задумчивость стоило ему усилий) Это было особенно так потому, что юноша был молод. Судя по матовой, как слоновая кость, коже, он был очень молод. Но вряд ли это было именно так. Для этого у него было чуть больше чем следует сдержанной тревоги в глазах. Скорее, может быть, ему было около 20 лет. Просто он был так похож на ангела и так нежен, что в его облике утратился возраст.

Это тело двигалось с завораживающей грацией. Отойдя немного и сделавшись близоруким, по его движениям каждый принял бы его за девушку. Тем более это бросалось в глаза, чем менее, очевидно, сам он задумывался об этом. Он двигался только пока бородатый еще был далеко: обернул бедра своей повязкой, руками отвел падающие сверху струи, чтобы открыть проход для входящего (струи повиновались его движениям), поднял голову и оперся о траву.

Потом застыл. Даже было трудно заметить, что он дышит.

Бородатый, не дойдя до купола падающих струй, где теперь был для него открыт проход, одного шага, остановился. Их разделяла только воображаемая стена - препятствие, которого на самом деле не было. Даже вода навряд ли могла по-настоящему помешать пройти. Он просто стоял, внимательно разглядывая замеревшего юношу. В отличие от него, бородатый неподвижно стоять не мог; тросточка медленно описывала в воздухе широкую дугу в его пальцах фокусника. Зачарованная жертва следила за траекторией ее приплясывающего железного кончика.

Потом кончик нацелился точно на нее, бородатый ухмыльнулся и поманил юношу рукой. Голубые глаза пристально смотрели в направлении, куда указывала трость. Не отрывая от него взора, юноша встал и пошел навстречу. Он был похож на грациозного фавна. Он дошел до прохода в струях, когда жест заставил его остановиться. Бородатый еще долго смотрел на юношу - то пронзительно и требовательно, то восхищенно, то сумрачно - и все это время тот стоял, опустив руки вдоль тела, как бы моментально застыв во время движения.

- Как, черт возьми, спокойно я еще могу чувствовать себя, пока нас разделяет стена,- наконец вымолвил бородатый, нарушив молчание.

Он говорил с таким видом, как будто говорил самому себе.

От его слов юноша во второй раз словно очнулся. Он сделал шаг назад, пропуская бородатого в купол. Мужчина шагнул внутрь, взмахом своей палочки небрежно запахнув за собой водяной занавес.

- Мэтр,- сказал юноша.- Здравствуйте.

У него был тихий, вибрирующий, неожиданно глубокий голос. Он выговаривал слова с неуверенными паузами, колеблясь. То они вылетали у него, то рождались через силу. Ему, наверное, было нелегко говорить. Бородатый опять устремил на юношу взгляд, теперь в упор.

- Здравствуй, Орэ,- с некоторым сомнением произнес он.- Что ты сейчас думал? Что ты думал, когда увидел, что я иду?

Юношу звали не Орэ, но его собеседник не мог произнести в его имени всех звуков и сделал на свой лад то, что находил наиболее приятным для слуха. (Собственно, так же обстояло у него дело с другими именами, например, именем Иньиэль.) Орэ все еще смотрел на бородатого, который был теперь рядом с ним. Он был абсолютно уверен, что надо произносить, как этот мужчина, что это гораздо лучше его настоящего имени. Было ясно, что вопрос мог бы испугать его, но он заранее ждал чего-то в этом роде.

- Я рад,- наконец тихо произнес он.- Я... Я был рад.

- Неправильно,- без тени смущения возразил мужчина.- Я спросил, что ты думал, а не какое оценивающее чувство ты испытывал. Я хочу, чтобы ты так или иначе научился думать. И постоянно следил за собой.

Юноша наконец смог оторвать от него глаза и отвернулся. Он опустил глаза, долго смотрел вниз, потом ответил, сдерживая нуверенность:

- Я ни о чем не думал, господин. Я только смотрел на вас. И я был рад.- Он с мольбой вскинул глаза, как будто собирался спросить, о чем ему нужно было думать, но опустил снова, не сказав ничего.

- Опять глупость,- пожав плечами, сказал бородатый.- Может быть, ты ни о чем не думал, но ты не мог ничего не думать. Может быть, ты думал: "Он идет прихрамывая", "Он идет, чтобы меня мучить" или хотя бы : "В руках у него палка"? Хотя бы просто: "Он идет." Ты не мог ничего не думать. Вспомни. Ну, вспомни же.- Последние слова он произнес тихо, как просьбу. Орэ стоял, не поднимая глаз.- Вспомни. Вспомни-ка,- повторил мужчина.

- Я... Что я думал... да, я думал: "Он идет,"- наконец произнес Орэ. Он смотрел теперь на дорогу мимо бородатого.- Да, я думал, что вы идете. В руках у вас палка...

- Нет, это невозможно. Я не верю,- бородатый быстро закатил глаза.- Я просто не могу поверить в это. Кто так красив, не может быть так глуп!

Он сказал это самому себе, то ли замечая, то ли нет, что собеседник стоит рядом.

- А, я подумал еще, что мне надо одеться, потому что вы идете! - в отчаянии вскричал Орэ.- И еще я подумал, что мне немного не по себе от этой вашей палки! Она как будто живет в ваших руках отдельно от вас. И мне кажется, она сама однажды вдруг может побить меня!

Тут на лице мужчины отразилось полное удовлетворение, в то время как Орэ восклицал это, мучительно заламывая кисти рук. Удовлетворение становилось все полнее, пока не перешло в живой интерес.

- Так вот как! - весело произнес бородатый, жестом показывая Орэ, чтобы тот замолчал.- Ты становишься уже чувствителен к фаллическим символам? Погляди на меня. (Глаза тут же устремились к его глазам.) Для тебя это палка? (Орэ кивнул.) Да? Но как по-настоящему называется моя палка?

Юноша как эхо, с недоумением повторил:

- Как называется ваша палка?

- Ну да, да,- подтвердил бородатый.- Я не называю ее палкой. Не говори глупостей, пожалуйста,- он попросил с нетерпением. Было ясно, что он не хочет выслушивать эхо.- Как?

- Иногда вы называете вашу палку тростью,- медленно промолвил Орэ. Его брови нахмурились, выражая почти мучительное напряжение (это вызвало инстинктивное сострадание у его собеседника. Но тот молчал.) - Как она называется по-настоящему, я не знаю. Вы же и меня называете не совсем моим настоящим именем.

Бородатый немедленно пришел в восторг.

- Ну, слава Богу, мой мальчик. Присядем,- распорядился он, садясь на траву. Юноша опустился рядом.- Никогда не забывай о своих мыслях. Прежде чем ты поймешь другого, ты должен хорошо понять сам себя! А для этого нужно думать. - Несмотря на то, что бородатый был теперь под сводом радужных струй, костюм по-прежнему сидел на нем типично городским образом. Трость лежала рядом с его рукой, и он был наверняка готов всегда схватить ее, или, вернее, она сама казалась готовой вскочить ему в руку. - Я сделаю из тебя то, что хочу,- прошептал он.- Я несправедлив. Я знаю, что ты не глуп. Ты просто не умеешь думать. Я знаю, что я сделаю из тебя.- Он устремил на него свой взгляд гипнотизера. Он казался в экстазе.- Я сделаю из тебя это. Я знаю, что я это сделаю с тобой,- еще несколько раз повторил он.

Орэ кивнул. По его тонкому лицу андрогина и в самом деле было не просто определить, о чем он думает. Вероятнее всего, он говорил правду только что насчет того, что ничего не думал.

Но его лицо жило: вздрагивали ноздри, взмахивали ресницы, брови конвульсивно взлетали вверх и возвращались, губы то приоткрывались, когда он готов был что-то сказать, то захлопывались, когда он останавливал свой порыв. Оно выражало не только его чувства. Оно, как зеркало, отражало то, что было на лице собеседника. Точно таким же образом он двигался: его жесты были эхом. Когда бородатый шевелил рукой, Орэ непроизвольно повторял его жест. Только копия была красивее оригинала.

Бородатый это наверняка видел.

- Ну и возьмите меня отсюда,- проговорил юноша.- Вы ведь ничего со мной не делаете, пока я здесь.

- Потерпи,- усмехнулся бородатый.- Ты пожешь и не понимать, что говоришь. Вернее, ты это точно не понимаешь.

Орэ нетерпеливо ударил рукой о воздух. Вместе с его рукой взметнулся вверх фонтан. Вода сверкнула на солнце. Юноша продолжал смотреть на мужчину вспыхивающими темными глазами. Фонтан успокоился.

- Я понимаю! Я хочу к вам, хочу туда, мэтр! - воскликнул он.- Я буду ждать, конечно, сколько вы считаете нужным. Но я мог бы все это время быть с вами.

- Подожди,- повторил бородатый, и юноша замолчал. Мэтр задумчиво поигрывал палкой (тростью). Орэ не обратил внимания. Он долго смотрел в лицо перед собой, потом сказал:

- Вы сказали, что я глуп. Но вы можете научить меня думать.

- Ох, да подожди же,- бородатый поморщился.- Если бы ты уже умел думать, ты понял бы, что некуда торопиться. Имея дело с такими вещами, проще всего сломать себе шею. А при случае вполне можно сломать шею и остальным.

Орэ отвел взгляд.

- Что же мне делать? - прошептал он.- Я не умею думать сам, вы меня не учите и, пока я не умею, вы не берете меня...

- Тебе здесь тепло? - прервал его бородатый.

- Мне? Да,- чуть удивленно ответил Орэ.- Здесь всегда тепло.

- А там будет всегда жарко,- сказал бородатый.- Просто превратишься в мотылька и сгоришь. Тем более, у тебя такая судьба. Ты предназначен в мотыльки. Так куда же торопиться?

- Судьба,- тихо прошептал Орэ и прижал к груди руки.- Я хочу к своей судьбе. Или учите меня! - воскликнул он с неожиданным жаром.- Я способен учиться. Я могу вас понимать. Я начинаю вас понимать. Я мечтаю об этом. Только говорите, прошу вас, мэтр!

Бородатый кивнул своим мыслям.

- Почему бы нет? Учись,- согласился он.- Я ведь велел тебе учиться двигаться.

- А, это! - воскликнул юноша.- Я учусь этому все время. Но я бы делал это, и если бы вас не было. Это мое; я совершенствую это для себя. Но я не вижу в этом настоящего смысла. Все равно как если бы у меня были завязаны глаза. Когда вы гипнотизируете меня, внушаете мне все эти странные вещи, мои глаза словно открываются. Я... я живу от вас до вас. Вы помахиваете перед моим лицом вашей тростью, как волшебник. Я запоминаю все, до последнего вашего слова. Я все время думаю об этом. Я могу это понимать. Вы уходите; я помню все, что вы говорили; потом начинаю снова ждать. Я только помню и жду. Без вас я почти не живу, господин!

- Ох, да я это знаю,- бородатый усмехнулся.- Ты удивляешься, обнаружив у себя сознание. Как бы ты удивился, когда обнаружил бы подсознание! - чему я не отказался бы тебя со временем научить... Ну ладно, впрочем. Ты делаешь все это не так плохо. Учись пока без смысла.- Он пренебрежительно пожал плечами.- А теперь скажи-ка мне вот что: сегодня, когда ты спал, тебе по-прежнему снились ангелы и феи?

Орэ отвел взгляд. Он вспоминал.

- Ангелы,- наконец сказал он.- У фей нет крыльев, а эти летали. Но только... Но я...- он помолчал.- Нет, я видел особенный сон. Мне снилось, как я стал чужим среди ангелов.

- О? - бородатый не сдержал восклицания.- Что? Вот как? - Он повернулся к юноше всем корпусом.- Как же это? Что там было?

Орэ сдвинул брови. Или ему было трудно вспоминать, или он боялся осуждения. Он заговорил медленно, с трудом подбирая слова:

- Я был чужой. Другой. Я знаю, вы скажете, что я это выдумал под вашим влиянием. Но я это видел во сне. Ариэль говорил со мной. И еще был один из них. Игниэль, а, может, Энорис - я часто его вижу. Ариэль смотрел на меня так... мне стало неудобно, как будто я раздет в месте, где обязательно быть одетым. Я не мог ему ничего объяснить, потому что сам ничего не понимал. Вернее,- Орэ запнулся, потом выговорил:- Вернее, мне приснилось почему-то, что я стал, как Люцифер. Я не имел права видеть их. Я даже хотел убежать. Но Ариэль не проклинал меня, не возражал. Ангелы обычно могут очень сильно повелевать. Ангелы сильные. Но Ариэль не возражал. Судьба!

- Каков пол ангелов? - поинтересовался бородатый.

- А? Пол? Но они не рожают детей, у них нет пола! - воскликнул юноша в крайнем удивлении и даже отшатнулся от мужчины.- Вы и сами говорите с ними, разве вы не видели?..

- Ну, для меня у них есть пол,- бородатый неприятно усмехнулся.- Мне они являются в образе девушек. Вот чего я у них не понимал никогда. И почему им надо обязательно так себя обезопасить? Я не переношу на них свое либидо. Но они все время страхуются!

- Что? - прошептал Орэ.

- Все время остаются от меня через стену,- пояснил бородатый спокойно.- Люби я женщин, были бы мальчики. А может, тоже женщины. Кто их знает! - воскликнул он.- Учить тебя, каковы ангелы, я, конечно, не собираюсь. Этому ты меня сам научишь. Но ведь у тебя-то был пол? Не так ли?

- О, да! - тотчас воскликнул Орэ.- Да! Я не ангел, я никогда не был бесполым. Да, у меня, совершенно точно, был пол.- Он замолчал, сосредоточенно глядя перед собой, а потом тихо добавил:- Только я не помню, какой.

Бородатый засмеялся. Орэ взглянул на него:

- Чему вы смеетесь? растерянно спросил он.- Вы же и так все знаете.

- Я бы так не сказал,- мужчина покачал головой.- Вроде как я достаточно знаю, но порой чувствую, что не все.

Орэ устремил свой взгляд вверх, туда где выше купола перламутровых граней воды были небесные сферы.

- Расскажи,- подбодрил его бородатый.- Расскажи свой сон. Какие были ангелы? Почему ты был другой?

Наступили мгновения сосредоточенности.

- Ангелы невесомы и порхают,- медленно и углубленно проговорил юноша.- Ангелы белые на белом. У ангелов нет своей души. Ангелы не отбрасывают тени.

- Нет души? - бородатый нахмурился.- Как это нужно понимать? Ты уверен?

Орэ пожал плечами.

- Не так? - прошептал он без всякой уверенности.- Нет, я видел это не во сне, я всегда так думал. У них же не души, у них что-то совсем иное; ведь и сами они из сферы духа...

- Как можно было бы различить их, если бы они были без душ? - спросил бородатый.

- Они разные,- юноша все еще говорил тихо.- Не знаю. Чисто внешне они все разные.- Орэ мельком заглянул бородатому в лицо и неуверенно заметил:- Если бы вы увидели Ортанеэля, вы бы не сомневались. Он так красив! Он как царь. Он создал меня.

Ангелы, может быть, в каком-то смысле одинаковые, просто они противостоят разным демонам.

- Ты различаешь ангелов по демонам, которым они противостоят! - бородатый громко расхохотался.- Вот уж не пытайся меня убедить! Клянусь, с последними я знаком куда короче, нежели с первыми!

Орэ остался серьезным и даже чуть-чуть отодвинулся.

- Я их различаю,- сдержанно сказал он.

Бородатый тоже перестал смеяться.

- Ну конечно, мой мальчик,- кивнув головой, сказал он.- Ты же их, если можно так выразиться, крови.

Орэ кивнул, потом смущенно предположил:

- Может, я просто привык к ним. А вы, мэтр?...

Бородатый покривил рот. Было очевидно, что он предпочел бы не отвечать.

- Что ж, вопрос задан тем, кто имеет право кое-что об этом знать. С ангелами мы крови разной. С демонами - одной. Ответим так.

Он было хотел что-то добавить, как вдруг Орэ издал такой жалобный и испуганный вскрик, что даже фонтан всплеснулся, и смертельно побледнел.

- Что? - прошептал юноша.- Вы дьявол?!.

Он задрожал. Он вскинул перед собой руки, как бы пытаясь защититься. У него был такой вид, как будто он немедленно исчез бы, если бы из-за отнявшихся ног не прирос к земле. Бородатый насмешливо взмахнул тростью. Насмешкой он попытался скрыть панику.

- Ох да ты мне льстишь! - воскликнул он.- Я дьявол! Надо же!

(Однако по бледным дрожащим губам Орэ непохоже было, что тот думал ему льстить.)

- Нет?..- прошептал Орэ. И замолчал. Он не опускал рук и все еще был бледен.

Наступило молчание. Бородатый постукивал тростью по земле перед собой.

- Неприятный разговор, но он должен был когда-нибудь состояться,- наконец произнес он.- Что же, теперь ты знаешь больше. Конечно, я не дьявол. (Орэ опустил руки.) Поверь, я тебе пока всего не объясню; ведь я и сказал только, что я одной с кем-то крови, и то метафорически. С ангелами у меня прохладные отношения. Делить нам нечего; они заняты своим, я - своим. Они мне не мешают заниматься моим, хоть и противостоят, как ты только что заметил, демонам. Следовательно, я даже не демон. От их появлений у меня обычно начинается дрожь в коленях и слабость в позвоночнике. Но не более. Насчет их красоты я с тобой согласен. Только не плачь. (На глазах Орэ от пережитого страха и неуверенности блеснули слезы.) Не удивительно, что ты не понимаешь, кто я. Живя на свету, не различишь все грани тени. Послушайся своего сердца, мальчик: оно правильный советчик. Тебе ведь, кроме него и меня, слушать нечего.

Слезы на глазах Орэ не высыхали.

- Я не убежал бы,- кусая губы, прошептал Орэ. Неизвестно было, с кем он спорил. Потом глухо сказал: - Для меня, если я не с вами, что тень, что свет - все едино... Я то самое и слушаю, что вы сказали: вас и свое сердце. Сердце я еще понимаю, а вас никогда! - Последнее он выкрикнул с досадой и опустил голову.

Бородатый вздохнул:

- Бедное дитя мое!..- и коснулся юноши кончиком своей палки. (Орэ поежился, но остался на месте - заставил себя терпеть.- Не отчаивайся. Ты все поймешь со временем.

- Я столько пытаюсь,- прошептал Орэ.- Мне иногда кажется, я понимаю. Не слова, а что вы хотите сказать. Это интуиция. Я чувствую. Но сам я - как будто много, очень много людей разом. Я меняюсь, или меня меняют; настоящего меня нет. Я как зеркало: я всегда точно тот, кто в меня смотрит. И всегда это я. Вы учили меня: живи выражением, живи движением. Движений много! Я все время разный. Поэтому я ничего не понимаю. Поэтому я глуп.

- Я пытаюсь научить тебя быть самим собой,- сказал бородатый.

- Но это такое наслаждение - отражать вас! - еще тише прошептал юноша и совсем опустил голову.

Некоторое время они молчали. Бородатый задумчиво поигрывал палкой, не говоря, о чем размышляет. Потом он сказал:

- Ты не дорассказал про свой сон. Расскажи теперь, чем же ты отличался от ангелов. Постарайся вспомнить?

- Я помню,- кивнул Орэ.- Я проснулся и думал об этом... Я был меньше их. Раньше я всегда был такой же как они, не меньше. Ну, потом я не был совсем белым. Потом у меня еще была тень. С другой стороны от солнца,- пояснил Орэ, оглядываясь вокруг. Сейчас, в рассеянном свете радужного сияния, ни у одного из них не было тени.

- Прекрасно,- в непонятном восторге сказал бородатый.- А еще? А душа?

- Душа тоже,- ответил Орэ.

- Так как же Ортанеэль, у которой нет души, могла создать тебя, у которого душа есть?

- Вы экзаменуете меня,- тихо прошептал Орэ.- Я еще ничего не понимаю, а уже должен что-то говорить.- Он поднял к пронзительным голубым глазам умоляющий взгляд.- Не спрашивайте меня больше, ладно? Только учите, хорошо?

Бородатый снисходительно усмехнулся.

- Мальчишка,- пробормотал он.- Наполовину девчонка. Ничтожество, маленькая посредственность. А тоже хочет туда же... "Душа"! Ха!

Юноша опустил голову.

- Вы сами спросили о моем сне,- чуть слышно прошептал он.

- Ладно, учись пока,- сказал мэтр с таким видом, будто превозмогал отвращение.- Пойдем-ка поглядим, какие у тебя успехи в физических упражнениях.

Он взял свою палку и, покряхтев про себя, поднялся. Он и поднявшийся следом Орэ направились к другому концу шатра, из которого струи, повинуясь движению трости, образовали выход в бескрайнее, до далекого горизонта, поле. Выйдя из-под воды, бородатый вдруг развеселился.

- Я бы посмотрел,- напевал он про себя, крутя трость в ловких пальцах.- Я посмотрел бы на это.- А потом приказал:- Вперед! За мной! - ловко вскочил на трость и схватился за ее эбеновый набалдашник обеими руками. Магический слуга взмыл на высоту ноги и вознес повелителя.- Вперед,- повторил тот. И полетел.

Орэ сначала шел за ним следом. Они двигались вдоль едва заметной тропинки, убегающей в поле. По мере того, как они удалялись от фонтана, ровную местность рассекали каменные гряды и овраги. Бородатый над ними летел, а юноша в одной набедренной повязке ступал по ним босыми ногами. Камни скрывали от них пройденный путь. Бородатый летел все быстрее, пальцы его впивались в ручку палки. Орэ шел за ним, ускоряя шаг.

- Ты был здесь? - спросил мужчина.

- Да,- ответил Орэ.- Я пробегал поле из конца в конец, потому что вы велели мне заниматься спортом.

- Хорошо хоть ноги не изранишь,- проворчал бородатый. И посильнее сжал пальцы.

Трость рванула его вперед. Орэ догнал его. Теперь ему приходилось идти очень быстро, чтобы держаться вровень.

- Не устаешь? - буркнул мэтр. - Нет,- ответил юноша.

- Ах, нет? - чему-то то ли рассердился, то ли развеселился тот и добавил своей палке импульса ногами. Она полетела вперед, и Орэ наконец перешел на бег. Юноша дышал ровно. Он бежал, больше всего похожий на молодого оленя, почти олененка, красиво касаясь земли длинными ногами, как будто играл на фортепиано. Куда он бежал, он не знал, потому что бородатый стал сворачивать с поля в сторону возвышающейся вдалеке горы.

Орэ никогда здесь не был. Повелители не пускали его, а он не стремился. Как ему казалось, ангелы туда никого не пускали. Мэтр же, казалось, ориентировался в любой местности так свободно, как будто был там хозяин. Сначала Орэ оглядывался. Ему хотелось рассмотреть, что было вокруг.

Но миля проходила за милей. Гора приблизилась. Орэ бежал все быстрее. Время летело следом. Орэ старался не отстать и пока не отставал. Мужчина верхом на трости не оглядывался.

Чтобы лететь на палке, нужно было сжимать ее. Чем сильнее ее сжимали, тем быстрее она неслась. Чтобы догонять ее, нужно было перебирать ногами и бежать, бежать. Дорога сильно шла вверх. Горизонт стал ближе, но все время отдалялся.

Орэ стал отставать, потом тяжело задышал. Они уже удалились от знакомого поля, но он больше не смотрел вокруг. Он знал, что будет бежать, пока не упадет. Он надеялся упасть и потерять сознание. Если бы он просто упал от слабости, он увидел бы, как удаляется всадник на трости. И смотрел бы ему вслед.

(Конечно, он бы не умер. Кто-нибудь - Ортанеэль, или, скорее, Энорис - нашли бы его, перенесли к фонтану и уложили под водопадом. Ему уже случалось забредать так неизвестно куда, и вдруг приходить в себя у фонтана. Кто это делал, он не знал, но ангелы говорили ему, что они. Они появлялись всегда; он был под их защитой.

Но он убегал от них. Он не хотел их. Он не отстал бы от мэтра, даже если бы ему пришлось умереть. Он убедился, что в нем есть сила, в основе которой лежит нечто, о чем он не имел понятия.

Но эта сила тоже была ограничена.)

Он стал дышать с хрипом. Ноги его несли легко, устали только легкие. Воздух стал похож на прозрачный студень. Он горел в груди. Юношу медленно охватывала паника.

Бородатый оглядывался на него. Он смотрел внимательно. Но не останавливался. Вершина горы была впереди них. Орэ видел, что ему далеко не взбежать на нее. Ему сначала не хотелось, чтобы мужчина видел его в таком виде. Потом ему было уже все равно. Он был весь красный, волосы стояли черным нимбом вокруг его головы. Около рта запеклась пена, ручьи воды текли по телу. Его глаза, как ему казалось, вываливаются из орбит. Так же ему казалось, что легкие вываливаются через горло. И все же он знал, что, сколько бы ни напрягался, не взбежит на гору.

Пока он еще бежал. Мужчина, который никогда в жизни не прикасался к нему, протянул руку назад, наощупь схватил его за локоть и грубо тянул за собой. Как будто ему было надо, чтобы они взбежали. Он Орэ все равно должен был упасть.

В конце были мгновения чистого отчаяния. Он бежал уже очень медленно, тяжело грохаясь о землю с каждым шагом. Недавно он мог бы быстрее идти. Но сейчас ему было бы тяжело перейти на шаг. И к тому же их осталось впереди дюжина, максимум две... Он же знал, что упадет. Он уже упал, казалось ему - но нет, он бежал. По натуре он не был горд, но в последние секунды им овладело нечто вроде гордости. Ему казалось, он умрет, но не сдастся. Эта гордость еще некоторое приказывала его ногам толкать вперед и вперед громадную тяжесть его тела.

Потом он, наконец, упал. Слава Богу, пронеслось у него в голове, все-таки это будет смерть. До вершины оставалось еще долго, и бородатый все тащил его за руку, когда это произошло. Орэ споткнулся. Он не заметил, когда на его пути разверзлось ущелье. Трость взмыла вверх. Орэ не успел испугаться, успел только обрадоваться. Он споткнулся на краю ущелья и полетел плашмя, лицом вперед, и упал бы на землю, но ее перед ним больше не было. Вершина горы осталась на другой стороне пропасти.

Наверное, к лучшему.

* * *

...Бородатый провел по его щеке шершавой, вздрагивающей рукой. Орэ никогда не знал прикосновений этого человека. Тот в первый раз коснулся его, когда схватил его за запястье и тащил на гору. До сих пор это соображение на приходило Орэ в голову.

Он вздрогнул про себя, хотя внешне не двинулся. Он очнулся, потому что мужчина гладил его по щеке. Орэ не хотелось открывать глаза.

Он не задыхался. Ему так и не удалось вспомнить, чем закончился полет в пропасть. Он лежал на мягкой траве и слышал знакомое журчание. Он слышал и бородатого: его беспокойное дыхание, приплясывание пальцев, постукивание ноги по ноге. Тот не умел сохранять неподвижность. Орэ не понимал, почему можно все время двигаться. Ему казалось, внутри у мэтра минута за минутой бьется внутренний источник, похожий на фонтан.

От кончиков его пальцев, касающихся щеки, Орэ дрожал внутри, ему хотелось замереть и было страшно шевелиться.

Странное чувство охватило Орэ. Что-то изменилось в нем; он почувствовал это, как только очнулся. Наученный как можно внимательнее прислушиваться к себе, он заметил перемену. Но, к сожалению, учителю пока не удалось научить его точно выражать свои ощущения.

Он недоумевал только мгновение. Потом открыл глаза и закричал:

- Это случилось! Это произошло наконец со мной! Я думаю! - он поднял голову и оперся на локоть. Голова была тяжелая.

Они, конечно, опять были у фонтана. Но и вокруг что-то изменилось. Так показалось ему. Все вроде бы осталось на месте, но то, что было одним, стало другим, как будто повернулось другой стороной.

И ангелы во сне изменялись похожим образом.

Бородатый сидел рядом. Больше он не касался своей рукой его щеки.

- Неужто? - с некоторой иронией осведомился он.- Можно узнать, о чем?

Орэ откинулся назад и снова лег.

Он немного боялся его. До сих пор ему не приходилось задумываться о этом. Бородатый говорил, Орэ думал следом за ним. Все мысли, звучавшие словами в его голове, звучали словами этого человека. Слова были легкие. Орэ знал их все, но только забавлялся с ними, как младенец игрушками. У него не хватало понимания, как сложить их так, чтобы они не рассыпались.

Орэ был страшно возбужден. Он еще никогда так четко не думал от себя.

- О чем вы хотите, чтобы я подумал? - с загоревшимися глазами предложил он.- Господин, попробуйте. Скажите мне.

Бородатый потряс головой, как будто пытался встряхнуть в ней удивившие его речи. Орэ узнал, это был его жест. Теперь он лучше понимал даже, что означают жесты.

В то же время он продолжал лежать на траве. Он не сразу это заметил. Но после того, как "что-то" произошло с ним, и все вокруг изменилось, он вдруг отяжелел. К тому же он устал после сумасшедшего бега. Ему хотелось лежать.

- Я могу, мне кажется, подумать о чем угодно,- настойчиво повторил он, боясь собственной дерзости.- Скажите что-нибудь, мэтр.

- Что ты думаешь, когда видишь меня? - предложил ту же тему бородатый и недоверчиво покосился на юношу.

- Как только я вас увидел, я подумал, что я вас боюсь,- тотчас ответил Орэ.- Вы владеете моими мыслями. Все мои слова ваши. Мне было все равно до сих пор, я это только что понял.

- Ну, зачем мне твои слова, глупец,- пробомотал бородатый, впрочем, больше про себя, так что Орэ не подумал, что его останавливают.

- Я не боялся раньше,- продолжал Орэ.- Я боюсь вас, потому что я вас не понимаю. Я стал думать сам, и понял, что мне страшно. Но я...- он нахмурился, чтобы придать себе решимости,- я хочу приблизиться к вам. Все равно,- сказал он упрямо, зажмурил глаза и снова открыл.- Вы со мной ничего не сделаете. Я этого хочу. Я приду в себя и пойду за вами.

- Куда, мой юный герой? - насмешливо поинтересовался бородатый, впрочем, в его тоне промелькнула некоторая озабоченность.

- За вами,- повторил Орэ.

Откуда Орэ взял, что он пойдет за бородатым, он не знал. До сих пор он не думал, будто он осмелится последовать за ним. Его мир пугал. Орэ твердо знал, что он должен быть там. Этот мир был прекрасен - странно прекрасен, внешне вовсе не будучи прекрасным. Орэ не знал даже, откуда он взял, что этот мир таков, ведь он его не видел. Он это слышал по ауре мэтра, догадывался об этом по его непроизнесенным словам. Каждый раз, когда он говорил с этим мужчиной, его охватывало особое чувство, которого он не мог избежать. Бородатый повторял ему время от времени, что он принесет большие жертвы, что он будет подвергнут тяжелым испытаниям. Это не имело никакого смысла. Орэ стремился к этому. Он не понимал, почему он тут ждет. Это было тяжелее всех жертв.

...Он произнес тогда с таким отчуждением: "Тебе тут тепло". Да, тут было тепло! Жарко тут не было! Тут негде было сгореть, под надежной сенью прозрачных белых крыльев, на самой ладони Господа Бога, посреди улыбок Аквариэля, Валедиса и остальных. Тут было не из-за чего страдать. И это было хуже всего. Это была тоска жертвенной души, которой нечему было жертвовать, которую никто не желал принести в жертву. Орэ тут было нечего делать!

"Как это странно,- с испугом подумал Орэ.- Значит, я хочу быть жертвой?"

Бородатый легко коснулся его плеча кончиком своей палки.

- Ты пойдешь,- успокоительно произнес он.- Я клянусь. Однажды я возьму тебя с собой. Ты нужен мне не меньше чем я тебе. Я знаю гораздо больше чем ты, и мой долг предупредить тебя, подготовить, испытать... Тысяча чертей! - он вдруг всплеснул руками и тростью (фонтан, возмущенный, на секунду сломался и успел окатить его и отчасти Орэ душем драгоценных брызг).- Я делаю это для тебя! Нас зовут: тебя и меня. Мы очень нужны, очень! Мы отправимся выполнять не свою судьбу - судьбы целого мира! Ведь мы с тобой не просто люди. Слышен зов, да? Да ты же ничего не можешь. Неужели тебе не ясно? Ты все еще маленькое ничтожество, ты просто красивая глина. Из тебя можно лепить что угодно, и все бесполезно. Ты почва, на которой растет что попадет. Тебе нужно стать хотя бы деревом. А до своего падения ты не был вообще ничем.- Он с некоторым раздражением замолчал и только постукивал тростью об землю. Потом добавил:- Я, может, немножко был резковат, но только, поверь, и этого было мало.

Орэ сжал зубы и кулаки.

- Господин! Сделайте это еще раз! - вскричал он.

- Что? - удивился тот.

- Сбросьте меня еще раз в эту пропасть! - он перевел дыхание, потому что задыхался.- Я должен быть принесен в жертву. Я понял, понял! - он в возбуждении, не обращая внимания на утяжелившийся вес тела, вскочил на ноги. Ему не хотелось больше лежать.- Сбросьте меня туда два, три раза - сколько надо, чтобы я был готов. А потом меня должны принести в жертву. это моя судьба, я могу заслужить это. Я понял: я должен быть принесен в жертву, и все это было для этого. Я знаю, что так нужно.

- Хм,- произнес мэтр.- Сядь-ка. Откуда ты взял? Я ведь тебе этого не говорил, потому что это не так.

Орэ поджал губы и сел.

- Может, и не так, но, наверное, похоже,- прошептал он.- Я создан, чтобы быть жертвой.

- Далась тебе эта жертва! - пробормотал бородатый.- Впрочем, почему нет? Конечно, можно сказать и так! Свечу зажигают, чтобы был свет, но свеча может сказать, что она жертва. Но откуда ты взял?...- бородатый погладил палку и предположил:- Синдром мотылька? Хочешь к свету? Ты мысленно уже мотылек, да? Огонь очень ярко горит, друг мой. Ты хочешь вспыхнуть, но ты сгоришь.

- Я не хочу вспыхивать. Я хочу сгореть,- сказал Орэ.- Я жертва. Настоящая жертва, не как мотылек. Это мое призвание. Я понял.

- А мое? Быть палачом? - воскликнул бородатый и с гневом устремил на юношу сверкающий взгляд.- Ох, черт. Ох, маленький негодяй. Ты перестал учиться и начинаешь импровизировать. Но ты же слишком глуп. Ты не сделаешь это правильно. Ты это делаешь примитивно.

Орэ не выдержал.

- Да, может, я глуп и не умею думать! Но я умею чувствовать! - закричал он прерывающимся голосом.- Я всегда что-то чувствовал. Это меня переполняет! Я понял, что я чувствовал. Я ничего не понимал, а теперь все понял. Меня нужно принести в жертву: распять, или сжечь, или пусть меня разорвут дикие звери. Вы же как сам Бог, мэтр. Вы знаете лучше чем я. Я не имел в виду: палач. Я могу и сам себя принести в жертву. А вы научите меня, как это сделать. Время приходит, я клянусь, я клянусь! Не нужно быть чем-то особенным, чтобы быть жертвой. Зачем долго готовиться? Но я хотел бы, конечно, чтобы вы были палачом,- после своей прерывистой и экспрессивной речи Орэ произнес это робко, заглянул в лицо бородатому и тотчас опустил голову.- Вы могли бы поглотить меня, как бездна путника, чтобы самому вам стать могущественнее. Вы не хотите использовать меня таким образом? Или укажите кого-нибудь, кто бы меня использовал.

Бородатый слушал его. Сумрачное нетерпение на его лице сменилось суеверным ужасом и изумлением. Если бы Орэ увидел его лицо, он точно испугался бы. Затем трость взмыла вверх и с треском опустилась ему на голову. Юноша слабо вскрикнул, закрыл лицо руками, втянул голову в плечи и из-под ладони с трепетом взглянул на мэтра.

- Ты глупец, тысяча чертей! Слушай! Слушай, а не выдумывай! - громко закричал бородатый и даже привстал. Он угрожающе нависал над лицом Орэ. Тот медленно опустил руки. Его лицо с широко открытыми глазами с готовностью превратилось в пустую книгу.

- Я слушаю,- прошептал он.- Я же все время слушал, господин.

- Кому нужна такая жертва? - бородатый так ткнул юношу палкой в грудь, что тот опрокинулся на спину. (Он остался полулежать, опираясь на руки позади себя. К нему вернулась восковая пластика. Было не заметно, что он стал тяжелее. Только он сам это чувствовал.)- Посмотри на себя, ничтожество! Ты даже не тянешь на человека. Ты неполноценнее последнего из них. Ты упал в пропасть, и что? Да ничего! Стал тяжелее на вес одного волоса. Кому ты нужен? Мне? Зачем?! - мужчина жутковато расхохотался, угрожающе помахивая тростью перед лицом Орэ.- Мы здесь не для развлечения - ни ты, ни я. Мы существуем не для самих себя и не для друг друга, увы. За кого ты принял меня? Я - жрец самого Бога! А ты?.. Мне нужно то, что я из тебя со временем могу сделать. Могу, хочу, мечтаю. Но сейчас, и без меня? Сейчас ты не полезнее красивой бабочки: не нужен ни кресту, ни костру, ни диким зверям, а мне и подавно!

Орэ опустил голову. Он кривил рот, должно быть, стараясь не расплакаться. Он опустился совсем на землю, повернул лицо вниз. Странно, но струи фонтана вдруг зажурчали граздо громче. Вода взметнулась вверх, как фейерверк, и тяжело обрушилась. Бородатый с беспокойством вгляделся в нее. За ней, кажется, мелькнуло что-то огромное и белое, но ничего нельзя было разглядеть. В один момент стало холодно. Вода падала вниз с таким ревом, что хотелось зажать уши. Вокруг потемнело, потому что она заслоняла солнце.

- Будешь умирать в огне от жажды, вспомнишь, как тут было,- пробормотал бородатый и кончиком палки коснулся лежащего.- Орэ, Орэ! Встань. Встань, мой друг. Встань, ты принесешь жертву.

Юноша повиновался, но он был как мертвый. Он сначала сел, опираясь руками о землю, лишь потом поднял голову. Он бессмысленно озирался. Его лицо было бледно, вокруг глаз потемнело. Потом хотел встать. Бородатый остановил его жестом, и он застыл на полпути.

- Ты хочешь сделать это? - настойчиво повторил мэтр. Орэ кивнул с отсутствующим видом.

(Если бы бородатый спросил его сейчас, чего он боится, он бы без сомнения ответил, что боится только того, что его об этом спросят. Ибо больше в его душе не было никаких страхов, никаких сомнений и желаний и абсолютно никаких мыслей.)

Бородатый протянул к нему руку - другую, а не ту, в которой держал палку - требовательно, ладонью верх; Орэ протянул ему свою. Он уже знал, какие у мэтра горячие и жесткие руки. Тот касался его щеки. У самого юноши были тонкие руки с длинными хрупкими пальцами, и кожа у двоих была разного цвета: у Орэ голубовато-матовая, влажная и нежная, как прозрачная пленка, у бородатого - темнокрасная, оттенка меди, и шершавая, как кора дерева. Из-под серого городского костюма выше запястья виднелись волосы. Он взял руку Орэ в свою и протянул к себе, развернув ее вверх сгибом локтя. Потом некоторое время молча смотрел на эту руку. Он мог бы сломать ее в своих четырех пальцах.

- Тебе было бы не жалко, допустим, этой руки? - тихо промолвил бородатый. Он отложил в сторону палку. Второй своей рукой он сжал руку юноши выше локтя.

Орэ покачал головой.

Бородатый ничего не сказал. Он сдавил пальцы. От сильного сжатия кисть Орэ постепенно посинела, а между двумя клещами предплечье было неловко вывернуто и бледно. Фонтан бил спокойно, за ним никого не было. Невидящий взгляд неподвижно открытых глаз Орэ был устремлен вверх.

- Ты чувствуешь? - прошептал бордатый.- Руку. Ты чувствуешь ее?

Орэ кивнул.

- Ты сгоришь однажды. Ты это понимаешь? - бородатый сжал руку еще сильнее. Кисть безжизненно повисла, на локте вздулась вена. Орэ должно было быть больно. Но его глаза отсутствующе смотрели вверх. Он опять кивнул.

- Ну хорошо,- недобро произнес бородатый.- Я полечу тебя шоковой терапией, мой друг. Метафизические идеи, видишь, имеют склонность звучать красиво, в особенности для неискушенных умов. Но в жизни это не похоже на теорию. А ну-ка, мой милый, представь себе жизнь. Ту жизнь, к которой ты так стремишься. Это поможет тебе расставить вещи по местам. Я объясню тебе, что это такое, чего ты ждешь с таким восторгом.- Он помолчал и заговорил:

- Ты будешь страдать. Ты будешь долго-долго жить, и все время будешь страдать. Ты сгоришь, но сгоришь не за один раз. Ха! Ты будешь гореть целую вечность, ты будешь сгорать и возрождаться, как Феникс, но не для того, чтобы жить, а только чтобы сгореть опять. (Говоря все это, бородатый дергал на себя руку юноши.) Ты будешь распят на кресте - обязательно! - но не умрешь, а так и останешься висеть, распятый. И еще каждый раз, после того, как ты распятый, сгоришь в огне для них, тебя будут рвать дикие звери. И никто не поможет тебе, потому что они принесут тебя в жертву. Никто не будет с тобой. Один! Я буду только требовать от тебя новых жертв.

Учти: никто не поклонится тебе. Они будут поклоняться великому богу, а жертву даже не жалеют, о ней даже не помнят. Богом восхищаются и его боятся, и это - воистину то, что имеет смысл. Ибо настоящей любовью любят свет, и тебе придется с этим примириться. Свет вечен, а факел сгорает, как все жертвы. И тебе не стать вечным временем, а лишь песчинкой. Ты будешь служить красоте - великому богу. Красота тебя измучает, превратит в своего пленника, будет пить из тебя твои соки. Ты будешь уверен, что я - хозяин красоты, а ты - только слуга (хотя, впрочем, ты в этом будешь ошибаться). У тебя не будет никакой власти. Даже зажечься, когда вдруг безумно захочешь сгореть, ты не сможешь сам: только я смогу зажечь тебя. Это буду я, кто высечет из тебя свет. Но даже у меня таких как ты будет много.

Я буду вытягивать из тебя признания и обнажать твою душу, чтобы черпать вдохновение для воспламенения моей фантазии. Я буду раздевать и твое тело, когда захочу. Но для тебя у меня не найдется признаний, потому что я превращу их в свое вдохновение. Я тебя отдам другим. Никакой справедливости ты не увидишь во мне, и тем более в остальных, и никакой награды. Ты чистая жертва, они будут поглощать тебя. Я буду пить твою кровь, как вампир. Ты же будешь жить мной. Ты будешь любить меня, как проклятый, но я не буду любить тебя. Ибо у меня для тебя не будет ничего; я все отдам другим, в свой черед. Я буду видеть в тебе собственную далекую молодость и присвою твою. Я накинусь на тебя и с жадностью буду пить твою кровь, чтобы насытить свое вдохновение. Это необходимая для него пища! Ты примешь это за любовь. Ты подумаешь, что должен отдать мне свою кровь - что таковы правила любви - и отдашь ее. Но я не буду любить тебя.

Я воздвигну на тебе крепость, как на камне. Однажды, еще будучи совсем молодым, счастливым и влюбленным, ты сможешь вынести ее, и потом ты будешь вынужден держать ее на себе; потом ронять, как Сизиф камень, и поднимать снова. Я не устану требовать, чтобы ты был достоин той церкви, которую я создал! Я высеку из тебя скульптуру, как из мрамора, и отсеку все лишнее. (А если я вдруг ошибусь? Святая дева! Даже мне не легко представить себе, что тогда будет.) Ты захочешь каждый раз сгорать все ярче, чтобы я пришел к огню. Я буду восхищаться тобой и носить в руках, как факел: не тебя, но твой огонь. Я освещу тобой путь. Я подниму тебя высоко, буду размахивать тобой и кричать тебе: "Гори! Ну, гори же!" Ты не будешь жить, потому что это не жизнь - это жертва. Когда же я захочу отдохнуть от тяжести церкви, которую построил на тебе, я уйду отдыхать к другим, а ты останешься, и облегчение ноши тебя не обрадует.

Под конец жизни ты станешь пить и бродяжничать, без своего угла, и ночевать на вокзале. Ты будешь лишен более важной вещи - самого себя. Ты обнаружишь, что жил только пока я был рядом, а сам по себе не значил ничего. Ты найдешь сотню себя за свою жизнь только для того, чтобы всех утратить, так что тебя будут населять толпы призраков.

И в конце концов ты призовешь смерть - обязательно! - но она еще долго не будет приходить к тебе. Ты еще успеешь погаснуть, стать кучкой холодных углей, прежде чем умрешь. Тебя покинут все, даже дикие звери. И ты пропадешь во мраке, и забудешь даже, что был, и что я был с тобой. И даже я переживу тебя. Поэтому я буду видеть, как ты умираешь. Это меня не тронет. Я, правда, вспомню о тебе, когда ты умрешь. Когда тебя будет уже невозможно позвать, а я в зените славы - подлинной, на века! - буду окружен почтительными учениками, я впаду в старческую шизофрению и буду говорить с тобой. Я захочу чему-то научить тебя, как сейчас, и мне будет безразлично, что ты на самом деле ушел. Я буду доволен. Надо сказать, мне вполне может хватить тебя в уме! Я буду спокоен настолько же, насколько мучился ты. Я познал в полной мере наслаждение от обладания чужой душой. Безраздельное обладание жертвой. О, как это сладко! Это меня не оставит хоть и после твоей смерти! - бородатый выкрикнул это и заключил:- Вот что ждет тебя. Так тебе это было надо? - и встряхнул его руку в последний раз.

Глаза Орэ, распахнутые, устремленные вверх, по-прежнему ничего не видели. Они смотрели в никуда. Они горели. Все это происходило с ним. Мэтр сильно дергал его за руку. Эта рука больше не принадлежала ему. Безумная радость темным огнем вспыхивала в его глазах в такт этим движениям.

Он кивнул. Его глаза совершенно закатились. Скулы напрялись, шея словно одеревенела. Он медленно кивнул еще несколько раз. "Да,"- думал он. Говорить он не мог.

- Ты будешь великой жертвой,- прошептал бородатый с неожиданным благоговением. Клещи отпустили тонкую посиневшую руку. Теперь она бессильно, как неживая, лежала на двух осторожных, как подносы драгоценной росы, ладонях. Голова бородатого склонилась к его локтю. Орэ не видел, но чувствовал, как с легким треском между чужих зубов разорвалась вена. Чувства его были совершенно отрешенные.

...Орэ как-то видел фей и ангелов, собиравших росу на луговых цветах. Они собирали ее на подносы, не теряя ни капли. Она переливалась всеми цветами радуги. Кажется, потом из нее творили души земных людей, но точно Орэ не знал.

- Нет. Нет, тысяча чертей,- бородатый поднял голову.- Не здесь. Здесь невозможно заниматься этим. Выйдем.

Орэ увидел, что рука и все вены на ней целые, и нигде нет крови. "Он ничего не взял,- думал он.- Это была только иллюзия."

Бородатый не отпустил его руку; держал ее обеими своими, поглаживая ее кожу между своих пальцев. В таком положении они и встали: бородатый, Орэ за ним. Но они не успели никуда выйти.

Вдруг фонтан в одно мгновение взметнулся вверх, заполнив сначала полмира, затем весь мир ревущим водопадом, а потом под ним пропала земля. В сверкающей арке воды стоял ангел. Потом фонтан исчез. Они стояли нигде, в бескрайнем небе. Им довелось чудесным образом перенестись в одну из сфер.

...В небо хотелось погрузиться, как в теплое море. В небе было вечное счастье. По нему плыли облака - единственный отсчет времени.

Ангел был и правда велик, но не огромен. Он, кажется, явился только что: белое оперение еще шуршало за его спиной. Он был одет в длинные белые свободные одежды, у него были золотые, покрытые белой сетью драгоценностей волосы, белая кожа и белый с золотом жезл в руках. Он был ослепительно красив. Его лоб украшала диадема с бриллиантом, все руки был унизаны золотыми перстнями. Глаза у него были сияющие.

- Кто ты? Которая? - прошептал бородатый и низко поклонился ангелу. Орэ стоял неподвижно, не отнимая у него свою руку.

- Ортанеэль,- ответил ангел.- Ты Фос.- Голос был звучен, как пение медной трубы. Ангел ступил к ним. Вдруг показалось, что бесконечное небо под его ступнями не застыло в неподвижности, а, наоборот, с головокружительной скоростью несется куда-то, что там кружится бешеный водоворот, а ангел стоит над бездной. Он присутствовал еще несколько мгновений, пронзая их своим взглядом, ярким, как луч, но тяжелым, как золото. Потом сделал жест жезлом над их головами. Дотронулся до лба юноши, благословил обоих широким крестом и, развернув величественные крылья вполнеба, исчез на их глазах. Только фонтан, как ни в чем не бывало, журчал вокруг. Там, где стоял ангел, песок превратился в стекло, но трава не была опалена и росла, как прежде.

- Последний,- прошептал Орэ.- Последний. Теперь все. - (Фраза "Ты Фос" прошла мимо него совершенно, он ее не понял.) Бородатый продолжал стоять перед струей воды в глубокой задумчивости. Орэ еще не приходилось видеть, чтобы он кланялся.

- Что - последний? - вдруг, как бы очнувшись, спросил тот.- Почему последний? Последний ангел, который пришел к тебе?

Орэ кивнул:

- Ортанеэль. Он иногда называл себя моей матерью. Или отцом,- добавил он.- У них для этого одно слово.

Бородатый кивнул.

- Они спокойно отдают меня,- сказал Орэ безразлично.- Я же говорил, они ничуть не возражают. Аквариэль сказал, что будет хранить меня, но я не понимаю, зачем это надо.

- От случайной нелепости, мой милый,- пробормотал бородатый задумчиво.- Не возражают... Почему бы им возражать. Красивый у них мир. Сферы...- Он сдержанно вздохнул.- Редко случается увидеть небо. Мне не положено... А, видит Бог, я тоже хотел бы на него посмотреть.

Это был первый раз, когда в присутствии Орэ бородатый поклялся Богом. Клясться тысячами чертей ему приходилось гораздо чаще! Он с некоторым удивлением посмотрел на юношу.

- Как ты сможешь это отдать? - спросил он.- Тебе не достанет силы.

- Я уже отдал,- ответил Орэ.- Я пытался убедить вас, господин. Ангелы сделали это сознательно. Они ничего не делают просто так. Они сделали меня, чтобы принести в жертву.

Бородатый пожал плечами:

- Какая сила убеждения! Только не нужно стремиться в жертву где попало. Принеси себя там, где ты должен это сделать. И вообще не твое дело решать это самому.

- Я ошибся,- кивнул юноша.- Я должен сделать это с вами. Мое место в другом мире. Я готов доказать. Я должен понять вас. Вы для меня все, как Бог для человека. Я хочу постичь вас, как человек Бога. Давайте пойдем в сад? Ведь мы хотели.

Бородатый прихватил свою палку. Одной рукой он так и держал руку Орэ. Они вышли.

Теперь вокруг них были деревья (продолжение оазиса вдоль русла реки, по которой устремлялась вода от фонтана.) Бородатый повел за собой Орэ вдоль потока. Над их головами сомкнулись ветви деревьев. Было не светло; солнце скрылось в густых кронах, и вообще в мире сада был вечер.

- Красиво? - спросил бородатый, останавливаясь на лужайке.- О чем ты думаешь?

- Я гулял здесь давным-давно,- произнес Орэ.- А вечер наступил здесь в первый раз. Здесь был день. Я никогда не видел вечеров, мэтр. Это, пожалуй, немного страшно. Темнота... Она ведь бывает еще темнее ночью. Она, наверное, наступит, когда я уйду. А думаю я о вас и о том, что вы сказали.

- О, там, где ты будешь, когда уйдешь, почти всегда темно,- усмехнулся бородатый.- И заклания, и распятия, и нашествия толп зверей, и в особенности возжигания факелов происходят в темноте, мой милый.

- Я знаю,- сказал юноша.- Мэтр. Так что вы со мной сделаете? Когда вы сделаете это? Научите меня, как стать стоящим вас, а потом возьмите меня и сделайте, что знаете.

Бородатый присел под деревом и потянул его за собой. Орэ присел рядом рядом с ним. Бородатый расположил его руку на своих коленях.

- Я хотел бы так в себя верить, как ты веришь в меня,- почти растроганно, во всяком случае тихо и благодарно произнес он.- И правда, вечер. Ночью тебя здесь уже не будет. Странно, что это произошло так быстро. Но почему ждать? Если ты видел последнего ангела...

- О... наконец,- прошептал юноша едва слышно.

Мужчина наклонился к плечу Орэ и коснулся его губами. Сильная ладонь сжала его ладонь. Потом бородатый провел пальцами по его коже - от запястья до локтя, потом к плечу, потом по нежной и длинной шее. Потом по коже над ключицами.

- Какая тонкая,- прошептал он.

Орэ был неподвижен. Он сидел, закрыв глаза. Он слышал в голосе мужчины наслаждение. Тот учил его недавно: "Думай о себе, думай обо мне, и пусть мысль перетекает". Орэ понял его слова. Бородатый священнодействовал с его телом, превращая его в драгоценный сосуд, в неведомый инструмент, на котором играл. Иногда Орэ казалось, что он (как, наверное, и нужно) теряет границы, и его душа растворяется в другой душе. Он опять почувствовал губы на своих плечах и шее. Борода щекотала его.

- Я могу это,- прошептал он, не открывая глаз.

- Что? - так же тихо спросил его бородатый.

- Я могу забыть о себе,- ответил Орэ.- Моя душа покидает меня и переходит к вам. Она становится не моей. Я понимаю, что вы говорили.

Бородатый резко выпрямился.

- Ты только жертва! - с досадой произнес он.- И ничего больше. Ничего! - он в отчаянии отшвырнул от себя руку юноши.

Орэ распахнул испуганные глаза.

- Ты на ложном пути, клянусь,- заговорил мэтр и схватил палку, словно в подтверждение своих слов (и напрасно: Орэ стоило труда не отодвинуться).- Не надо жертв! - Палка опустилась на землю.- Ты пуст, в тебе нет любви. Нет ничего,- повторил он и опустил голову, как будто потерпел поражение.- Тебе ни черта не удастся сделать. Просто бесславно пропадешь, и все. Никому не будет нужна твоя жизнь. Нужно любить; это важнее, чем быть жертвой. К тому же, клянусь, это-то и есть настоящая жертва.

Орэ сжал руки.

- Может быть, я могу любить,- растерянно прошептал он.- Вы же не знаете.

- Этому, во всяком случае, не научишь,- горько сказал мужчина.

- Я хочу любить,- проговорил Орэ.- Вы не верите мне. Вы не верите в меня. Вы думаете еще хуже чем говорите. Вы все еще не верите, что мои слова теперь имеют вес; вы даже забыли, что мне все объяснили. Я обо всем догадываюсь, только не могу выразить это ясно. Я не осознаю. Но это переполняет меня. Я хотел, чтобы вы научили меня, как это все называется, и какой в этом смысл. Вы думаете, я - бесплотная идея жертвы. Нет! И даже вы думаете еще хуже. Неужели... я так ничтожен... этого не может быть. Я хочу любить! - выкрикнул он, заломив руки.- Я не умею, но хочу, хочу!

- Подожди-ка,- остановил его бородатый.- Откуда бы тебе знать, что я думаю?

Орэ откинулся спиной на дерево и закрыл глаза.

- Я слышал, что вы думали,- устало сказал он.- Я слышал это, когда это происходило с моей душой. Мне казалось, я теряю свое тело, и моя душа касается вашей... Ну, и мне показалось, я услышал, что вы думали.

Бородатый опять бережно поднял брошенную им руку.

- О, прости меня, мой мальчик,- дрогнувшим голосом сказал он.- Ты все это думал и чувствовал, а я не понял. Я не слышу, что ты думаешь. Забудь, пожалуйста, мою резкость.

Орэ расслабился. На его лицо вернулся покой. Он кивнул, не открывая глаз. "Я делаю правильно,"- едва шевеля губами, прошептал он. Мужчина снова приблизил к его плечу губы. Потом, легко обхватив его спину, осторожным движением заставил лечь. С каталептической гибкостью юноша повиновался. Его глаза были закрыты. Бородатый наклонился к его груди.

- Нет, я не понимаю вас,- помолчав, промолвил Орэ.- Мне хочется о вас думать. Но я не знаю, как, о чем; я ничего о вас не знаю... Мне не хочется думать о сферах. Научите меня думать о вас, господин...

- Попробуй интуицию,- предложил мэтр.- Подумай телом. Пусть разница между мыслью и чувством исчезнет. Сначала чувствуй, потом думай,- он говорил, касаясь губами его ребер у горла. Повинуясь, Орэ думал только о том, что он чувствует, как жесткие волосы щекочут его грудь.

Бородатый поднял голову. Он полусидел, опираясь на локоть.

- Когда-то, в молодости, я был почти такой же, как ты сейчас,- задумчиво сказал он.- Впрочем, нет, конечно, вру! - Он усмехнулся.- Ты гораздо лучше! Мне только хотелось бы думать, что такой же. И даже у меня был один такой, как я у тебя.- Он помолчал.- А потом я переродился. И перерождался еще раз за разом, еще и еще. Я недоволен тем, какой был. Хочешь ли ты узнать, мой мальчик, во что мы с тобой собираемся воплощаться?

- Да,- ответил Орэ.

- Это мы отдадим на волю случая,- к его удивлению, сказал тот.- Пусть будет, что будет. Но я уже привык предвидеть, что бывает. Скорее всего, мы с тобой будем заниматься каким-нибудь видом вечных занятий... - Бородатый подумал, потом продолжал:- Например, театр: я буду режиссером, а ты - актером. Это у тебя получается так хорошо, а мне так нравится... Может быть, я буду художником, а ты - моей натурой. Может быть, даже я буду хореографом, а ты будешь танцевать.

А может быть, все сложится иначе. И возможно, что я буду отшельником-философом, а ты - моим секретарем, и будешь ассистировать мне. Где-нибудь в одинокой хижине в лесу ты будешь разбирать мои бумаги. Нет, я не пожелал бы тебе такую участь. Это же ты наставишь меня на истинный путь! Ты будешь задавать мне настоящие вопросы, которые я не смогу задать сам себе, а этого никто не узнает, потому что все будут читать в моих книгах ответы тебе. Конечно, если мне посчастливится найти смысл жизни, я посвящу его тебе. Но себя-то я тебе не посвящу, потому что у меня буду я, а ты будешь одинок. Ах да, я же уже предупреждал тебя...

А может быть, нас занесет в совсем неожиданные места. Например, я буду жрецом, а тебя в самом деле, в самом прямом смысле принесут в жертву. Я буду молиться - должно быть, невиданной и грозной молитвой - чтобы африканское племя целый год имело хороший урожай.

Но для чего я это говорю тебе? Когда-нибудь наступит время, когда (во всех случаях) произойдет одно и то же. Я отправлюсь в путешествие по темным и запретным лабиринтам... В бездну бессознательного, в тайны оккультных миров, влекомый зовом безумия. Я отправлюсь в ад. У меня там дела службы. Я возьму тебя с собой, Орэ.

Я возьму тебя, потому что в ад не сходят в одиночку. В ад сходят вдвоем: Орфей, за ним Эвридика. Легенда об этом есть, но неправильная. На самом деле Эвридика шла в ад за Орфеем, но он смог вернуться, а она нет! Ты узнаешь многое об аде благодаря мне. Ты, увы, пристрастишься к аду. Ад - наркотик, он затягивает. Это я погублю тебя.

Ты будешь как соловей ночью.

Бог всегда посылает в ад ангелов. Когда-нибудь ты поймешь, почему так происходит. Знаешь, ведь ночь, вообще говоря - царство демонов?.. Но ночью поет соловей. Соловей - ангел ночи. Хочешь быть соловьем?.. Впрочем, что я спрашиваю, я же знаю, что ты скажешь. Я приведу тебя в ад, чтобы ты пел.

В конце ты узнаешь, что я все-таки умел любить. По правде говоря, только ты один и будешь так думать. И я тоже.

...Ну, впрочем, ладно,- бородатый, который все это говорил мечтательно, полуприкрыв глаза, встряхнул головой. Он сидел подле Орэ, опираясь на локоть. Орэ лежал под деревом, закрыв глаза.- Ладно. У нас осталось не так много времени. Странно, что мы идем так быстро. Мы не все успели... По правде говоря, мы очень много не успели! Зато теперь я уже не оставлю тебя.

- Хорошо,- вздохнул Орэ.- Мне показалось, вы были немного расстроены... вы довольны? - он открыл глаза и посмотрел на него.- Что я должен буду делать? Учите же.

- Пойдем,- бородатый встал.- Вот и солнце заходит. Попробуем попасть в самую суть. Тогда если я не научу, то хоть покажу тебе, что делать. Идем,- он повел его вперед за руку.

Они пошли обратно вдоль дороги и скоро опять оказались у фонтана. Вода била вверх как ни в чем не бывало, и солнце здесь еще было высоко, но в воздухе ощущалась свежесть, как вечером. Они вошли под купол. Бородатый остановился. Орэ оглянулся вокруг и стал смотреть на него.

- Пойдемте, господин,- наконец не выдержал он.

Бородатый скептически оглядел спутника. Тот был нежен и юн. Он все еще был похож то ли на оленя, то ли на девушку. Он был по-прежнему в набедренной повязке! Но он был исполнен энтузиазма. Мужчина на секунду закрыл глаза, потом взмахнул тростью.

- Нет, но все-таки какое нетерпение! - воскликнул он.- И как же ты неразумен! Запомни все хорошо. Ты же не вер