Церковь рядом с ТЭЦ
Владимир Кац был убийца, хотя формально он никого не убивал. Он не предотвратил убийство, когда мог это сделать. В результате погиб талантливый ученый. У Владимира были причины сделать так, чтобы он погиб. Причины были абстрактны. Погибший имел свойство отстаивать свою точку зрения очень страстно, в споре он повышал тон, переходил на личности, мешал думать. Может, оно и не удивительно, неакадемичная политическая борьба. Владимир был уверен, что этот человек всерьез нарушает допустимые правила в его науке. Поэтому когда у того были обстоятельства, в которых он в конце концов и погиб, Владимир не вмешался и ничего не сделал, что это предотвратить. Наоборот, воспринял это как нечто правильное.
Но это потом легло тяжким грузом на его душу. В которую он, впрочем, не верил, потому что был атеист. Он даже и не думал, что сомнения совести могут до такой степени выбить человека из нормальной колеи. Фактически он стал ощущать себя другим человеком. Ложился спать и просыпался с мыслью, что он убийца.
Еще Владимир был коммунист. Что тоже было немаловажным фактором гармонии его личности. Атеист, коммунист, ученый, суровый мужчина, не склонный к сантиментам, без иллюзий. С совестью вот, и обычно человек высокоморальный. Этика его была посюстороння, логична, выводилась из Маркса. В молодости она, правда, была омрачена нетрадиционной сексуальной ориентацией (ничего он не мог с этим сделать), но после тридцати он совершенно прекратил всякую личную жизнь, и эта омраченность исчезла. Активно он политикой не занимался, о своих коммунистических убеждениях писал в основном в ЖЖ.
Жил Владимир в Москве. Закончил мехмат МГУ, работал в социологической конторе, измеряющей характеристики миграции. Для души писал коммунистически ориентированные эссе и публиковал их в ЖЖ, не скрывая своего имени. Вел там активную атеистическую пропаганду. Он был очень эрудирован и мог аргументировать и через теорию эволюции, и через учение о строении материи, и через когнитивную психологию, уже не говоря о том, что прекрасно знал учение Маркса. Правда, несмотря на столь блестящую одаренность, ему никогда не удавалось никого убедить. Он объяснял это себе тем, что собеседники не способны воспринимать аргументацию как таковую (что, возможно, в большинстве случаев так и было).
Владимир жил в Москве, а остальные участники встречи у ТЭЦ - в районе Урала.
Николай Михайлов тоже был математик, закончил мехмат на несколько лет позже Владимира, уехал в родной Свердловск, ныне Екатеринбург, работал во множестве мест, довел карьеру до коммерческого директора фирмы. Женился, стал отцом дочери. Закончил вечернее отделение философского факультета УрГУ, работал над диссертацией по философии математики.
Человек это был необыкновенно энергичный и богатый способностями. Не все их ему удавалось реализовать, и многие просились и стучались. И он, как ни странно для коммерческого директора, имел обнаженный взгляд на жизнь. В Бога поверить хотел бы, но не мог. Уж очень явно Бог отсутствовал, ни знака, ни следа сострадания, ничего. Оттого и в философии математики он был конструктивист.
Философские мысли создавали в бурной продуктивной жизни Николая второй план, благодаря которому она обретала опору в неизменности.
С Владимиром он познакомился через ЖЖ, обсуждая какую-то мелкую проблему статистических программ. Разглядел в нем человека достойного, круг тем свободно расширился. Часто говорили про политику. Николай особых политических симпатий не имел, ибо философия не располагает к их появлению, наоборот, располагает к критическому отношению к тем, что имеются. Конечно, лучше, когда всем хорошо, чем когда всем плохо, но кто же знает, как этого достичь? Коммунистические варианты, понятно, вызывают не меньше критики, чем остальные, а даже больше, вследствие истории страны. Николай поддерживал Ройзмана (Екатеринбург же). На эту тему немало поспорил с Владимиром, которому Ройзман казался популистом.
В ЖЖ Николай писал в основном по поводу конструктивизма в математике. Читал больше и обо всем. Особенно на ноутбуке, если доводилось стоять в очереди.
Через несколько шагов знакомств Николай познакомился с Сергеем Тепловым.
Сергей жил, как ему казалось, почти в деревне - в Уфе. Немного комплексовал перед столичной публикой, вообще был человек застенчивый. Привязывался к старым знакомым и их круг почти никогда не расширял.
По специальности был физик. Работал в исследовательской лаборатории в физическом институте, за деньгами не гонялся. Физфак закончил в Свердловске, часто вспоминал его в разговорах с Николаем. И сейчас часто бывал в Екатеринбурге по делам работы. Пересеклись они в ЖЖ у общих друзей, обсуждая конференцию по статистическим методам. Николай его как собеседника буквально выхватил. Очень симпатизировал тихим и углубленным людям. В реальной жизни он его попросту не заметил бы, а в ЖЖ иногда повезет разговориться.
Сергей, в отличие от Владимира и Николая, был верующий. Верил он не убеждением, а душевным переживанием, любовью к Богу, с которой человек рождается, к которой он предопределен. Поэтому ему никогда не приходилось метаться. Он не выбирал и религию, это она его выбрала. С атеистами он спорил редко. Если бы стал спорить, то говорил бы искренно, он иначе не умел, а они люди безжалостные - ну, или так ему казалось. Но Николаю, который не был атеистом, рассказывал охотно, о себе, о своей вере, о храме, о книгах, о своем понимании религии. Николай-то вообще хотел говорить обо всем подряд. Но получалось так, что говорили в основном о религии да о математике.
Наконец, Сергей привел с собой персонажа, от которого остальные вздрогнули.
Борис Шнейдер - можно даже сказать уважительно: Борис Семенович Шнейдер - был физик, профессор, зав.кафедрой на физфаке в Пермском университете. Занимался физикой плазмы. Иногда писал научно-популярные книги.
Несмотря на важность персоны, в ЖЖ он был известен совсем с другой стороны. В ЖЖ он про физику не писал, зато много писал про политику. В основном сливал негатив. Политически он был консерватор; считал, что Горбачев развалил СССР. Для демократов и либералов не жалел времени и нецензурной лексики, коей хватало. Кроме либералов, поносил наркоманов, попсу, диссидентов, гуманитариев, журналистов, психоаналитиков, извращенцев и декаданс. Остальных в таком же духе - тоже.
Еще в его журнале появлялась эротическая тема, поданная с неприятным цинизмом. Шнейдер был катастрофически, просто разрушительно падок на женщин, восемь раз женат и без счета разведен. Семь раз из этих восьми было до тридцати лет. И в результате - одинок. Жил с восьмой женой уже с готовым тупиком перед мысленным взором. Западал на каждую аспирантку и платонически любил свою первую, навсегда единственную Сашеньку. В молодости сильно пил, седьмая из жен умудрилась как-то отучить, с тех пор и завел ЖЖ для отреагирования негатива.
Блуд он сам признавал за грех. А материть врагов считал своим высоким идейным долгом.
Шнейдер и Теплов учились на одном курсе свердловского физфака, так что были знакомы почти всю жизнь. Конечно, постоянно общались и в ЖЖ. Пермь и Уфа относительно недалеко друг от друга, так что иногда ездили друг к другу в гости, но чаще встречались в Екатеринбурге и Москве на конференциях. Такова современная жизнь.
Непреклонный гонитель либералов в ЖЖ, в жизни Борис Шнейдер был веселый и обаятельный человек (еще бы, иначе откуда столько женщин) и совсем не заострял проблем. Стоило попросить - и занимательно рассказывал о физике, стоило намекнуть - и развивал политические идеалы. А уж давним друзьям он готов был простить все что угодно. Сергей в политике склонялся именно к либерализму, и ничего, Борис только махал рукой.
Всем участникам было приблизительно 40-45 лет.
Впервые Николай, Сергей и Борис встретились в Екатеринбурге. Оба физика приехали из своих городов на недельную летнюю школу. Николай, который с Сергеем общался каждый день в ЖЖ ("влюбился" - шутила жена) - при известии, что он будет у них в городе, естественно, пожелал встретиться. С Борисом Шнейдером он не выражал желания встречаться и поначалу даже не знал ничего о том, что он тоже будет.
У Сергея в жизни была милая улыбка и тихий голос, именно такой образ и сложился у Николая. Они каждый вечер гуляли по Екатеринбургу и вечером шли пить чай к Николаю. Продолжали все свои обычные темы, рассказывали друг другу про семьи и про работы. У Николая в семье было удачно, дочь училась в университете в Екатеринбурге. От Сергея жена ушла. "Надоел," - кратко сказал он, пожав плечами. У них было двое детей, взрослый сын жил отдельно, дочь с матерью.
Николай и Сергей договорились до того, что решили на выходных ехать в Верхотурье. Это монастырь примерно в 300 километрах от Екатеринбурга. "Понимаешь, я очень люблю Свердловск, это же город моей молодости, - сказал Сергей. - Но вот монастыри и храмы в нем не производят почему-то глубокого впечатления". Николай, который ни в екатеринбургских монастырях, ни в Верхотурье не был, сравнивать не мог, но поехать согласился. По работе у него были связи с паломническими центрами, которые часто организовывали туда поездки. Он не думал, что что-то глубокое может произойти в его душе, но это был все-таки не худший способ провести время.
Решили выезжать в четверг, пожертвовав пятничной работой. И вот как-то в последний момент Сергей сказал, что Борис Шнейдер тоже хочет поехать с ними.
Николай сначала не понимал, о ком речь. "Ну Шнейдер, - усмехнувшись, повторил Сергей. - Ты что, не читал его журнал?" Когда понял, Николай поперхнулся. "Шнейдер? - переспросил он. - В Верхотурье?" Сергей рассмеялся: "Ну да, а что такого?" "Никогда бы не подумал, что он... ну что он может интересоваться монастырями". "Да что ты, - Сергей продолжал смеяться, - он такой православный, мне до него далеко!" Николай бы еще раз поперхнулся, но и без того долго не мог унять икоту.
Большой симпатии между Николаем и Борисом поначалу не сложилось, но Николай должен был признать, что опасения были напрасны. Во-первых, сразу стало ясно, что мужик это умный и честный. Во-вторых, оказался еще и неожиданно адекватен обстановке. То есть по большей части вообще молчал. Этого по его журналу никак нельзя было вообразить, там он ни одного слова не оставлял без ответа. Сейчас кратко сказал: "Еду грехи замаливать, с бабами я много грешил", в дороге сказал несколько слов только о дороге, а как приехали на место, в основном кивками показывал, куда идти. Оказалось, в Верхотурье он уже бывал, чуть ли не прямо приезжал из своей Перми. Говорил мало не только с Николаем, но и с Сергеем, хотя Николай успел заметить, что друзья называют друг друга "Боренька" и "Сереженька". Сергей наоборот разговорился и рассказывал Николаю и как они вместе учились, и историю Верхотурья, и о монастырях около его Уфы и вообще по Уралу.
Из Верхотурья Николай отчетливее всего запомнил, как ни смешно это звучит, спины двух своих друзей. Конечно, и лица их он видел не меньше чем всегда. Но запомнил, как они стояли все вместе на службе в храме. Был вечер, после исполнения послушаний, после прозрачного уральского воздуха. Как горят свечи в солнечных лучах из окон, как поет хор на фоне пения птиц у открытой двери. И вот Николай стоял в задней части храма, у двери. А Борис и Сергей - в передней части, близко к солее. Поэтому он видел их спины. Странно, что ему казалось, что вообще-то почти все исчезло. Исчезли, например, свердловские проблемы, политика, бизнес, собственная фирма. Не исчез номинализм в математике, и даже на одной из служб Николай понял, что надо написать в диссертации. Не исчезло здоровье дочери, любовь жены, жизнь матери. То есть исчезло все, кроме самого главного. Николай и сам с удовольствием бы исчез на большую половину.
Друзья исчезли тоже, силуэты их спин казались скорее символами, чем телами живых людей.
И вот в один из таких моментов (всего они провели в Верхотурье четыре дня - восемь служб, три из них вечерние) Николай обратился к Богу. Причем главное в этом сыграли спины друзей. Это смешно звучит, но это факт. Он ведь воспринимал их как бывших впереди, ведь видеть спину человека означает идти за ним вслед. А он как раз тогда только понял их, понял, какие они. И вот он отчетливо думал: "Такие люди верят в Бога. А я, что такое я по сравнению с ними. Я просто иду за ними, стараясь, насколько могу, быть таким же, как они."
То есть это было социальное обращение.
Хотя за этим последовало все что нужно - и исповедь на вечерней службе в субботу, достаточно сумбурная от неподготовленности, но воспринятая священником спокойно, и причастие утром в воскресенье, натощак и под невыносимый гул в голове, оттого без всякого почтения. Это все запомнилось, но это было мало существенно. Вроде должно быть, при серьезном отношению к христианству, но нет, серьезного отношения к христианству у Николая не создалось. Тут спин друзей, вероятно, было недостаточно. Он только принял веру вообще. В его случае, впрочем, и это было важно. Он ведь был математик, так что стремился каждую задачу прежде всего решить в общем виде, затем подставить частные условия. Общую задачу веры решить труднее, чем подставить частные условия - почему именно христианство, почему именно православие, почему именно этот храм, а не другой. Но эти частные условия ему были уже не важны, они представляли более практический интерес. А найти общее решение. Это же было дело, достойное всей жизни.
Борис молча обнял его за плечи. Хорошо умел помолчать, когда было надо.
На обратном пути Николай его кстати спросил:
- А как у тебя было, что ты обратился?
Тот ответил:
- Очень просто. Один раз рано утром иду я от... ну, Галки, ты ее не знаешь… рассорившись с ней в пух и перья… Напиться хочу невозможно, но не пью, потому что знаю, что если напьюсь - запью. И вокруг, в прошлом, в мыслях все бабы и водка, водка и бабы… Плохо было - нет сил передать. И еще перед тем я в ЖЖ по-глупому с одним хорошим человеком сцепился, я поносил РПЦ. В Бога-то я теоретически всегда как-то верил. Ну не атеистом же быть умному человеку. Но церковь - колбасило меня от нее. Да ведь и впрямь гадости всякие есть, я только на них слишком много внимания обращал. И вот иду, иду… Примерно часов шесть утра было. И вдруг вижу церковь. А я, между прочим, той дорогой перед тем ходил раз 100, и никакой церкви не замечал. И, что характерно, ворота открыты. Я зашел… Ну, перекрестился… Постоял… В общем, через полчаса, когда вышел, понял, что у меня все лицо мокрое от слез. Короче, в ту же неделю я и крестился. Когда знак тебе посылают, то там, понимаешь ли, спорить-то не стоит…
Николай с этим, конечно, согласился.
После Верхотурья прошло три с половиной месяца, что они общались в основном ЖЖ и иногда письмами.
У Сергея в семье произошло большое изменение: тяжело заболела его мать, у нее был рак в последней стадии, сильные боли. Она жила отдельно, в собственном доме в другом конце Уфы, он перевез ее к себе и ухаживал за ней. Это занимало почти все время, приходилось работу брать домой и делать по ночам. Узнав об этом тяжелом известии, вернулась жена. Она была очень добрая женщина, она не могла оставить в беде человека, который был когда-то ей близким. Трудности сблизили их заново. Вдвоем было, конечно, гораздо легче.
Оба много молились. Ситуация близкой смерти матери к этому располагала. Естественно, когда выпадала минута отдыха и Сергей писал в ЖЖ, он писал об этом, о вере и о том, что думал в связи с этим.
В ноябре мать умерла.
Владимир и Сергей поначалу общались с напряжением. Познакомились они давно, еще до Верхотурья, в журнале Николая. Уже тогда сцепились в споре о религии. Владимир писал: "Какой нормальный человек допускает существование благого боженьки в этом мире, где столько страданий?" Сергей отвечал: "Именно в этом мире, где столько страданий, Бог прежде всего являет свою сущность, ибо Он страдает первый, Он страдал больше других". А после Верхотурья, ухаживая за матерью, тем более он так отвечал. Понятно, что такого рода прения бесконечны. Оба собеседника могли бы их бросить и бросили бы, между прочим - оба были умные люди - если бы не видели за этим какой-то перспективы. Стало быть, видели. Хотя ни Сергей, ни Владимир в этом не отдавали отчета.
Сергей впал в неожиданное близкое общение с Владимиром, после того как однажды в журнале Николая тот почти ни с того ни с сего сказал ему:
- Вы сейчас разговариваете с убийцей.
По контексту имелось в виду то ли "Предупреждаю, что способен на все", то ли "Чтобы потом не удивлялись". Сергей оценил (видно было, что не ложь), помолчал, благо ЖЖ позволяет, и ответил:
- Я не боюсь, такие вещи - в воле Божьей. Но вы уверены, что не преувеличиваете?
Владимир был уверен и вкратце рассказал ситуацию: имел возможность предотвратить убийство, но ничего не сделал, потому что это был его враг.
Сергей поговорил с ним. Николай тоже следил за беседой, потому что это был его журнал, все реплики приходили ему на почту. От посторонних глаз он пост закрыл, за что Владимир отдельно кратко сказал ему: "Спасибо".
Сергей долго просто доказывал, что недеяние - это не убийство в прямом смысле слова. Владимир на это постоянно отвечал, что нет, убийство, потому что он прекрасно понимал, что происходит. Собственно содержательная часть закончилась ничем. Но Владимир был беспредельно благодарен этому незнакомому, в сущности, человеку, просто за то, что тот поговорил с ним. Он выговорился. Вот что ему было надо. С тех пор между ними была огромная близость, даже когда они ни о чем особенно не говорили. Сергей тоже перестал видеть во Владимире воинствующего атеиста и стал видеть честного человека, которому тяжело.
Что касается Бориса, то он уважал Владимира за политические взгляды (коммунизм в принципе одобрял), но не понимал по-человечески. Разговор про убийство он читал. Отдельно, в другом месте, заметил Сергею, что мучается мужик без толку, а лучше сходил бы в церковь покаяться и потом занялся чем-нибудь полезным, ну там сиротам помог или еще кому-нибудь. Сам Шнейдер, когда у него были деньги, всем окрестным инвалидам старался что-нибудь подарить. Но Сергей его уговорил не обсуждать эту тему.
Интересно, что Сергей, мягкий и малозаметный человек, стал центром связи троих ярких личностей.
К зиме все четверо общались между собой так, как будто составляли единую общность хорошо знакомых людей. Когда в январе проходила физическая конференция в Москве, Борис, Сергей и Николай поехали не в последнюю очередь для того, чтобы встретиться с Владимиром. Физики поехали собственно на конференцию, а Николай - за компанию, устроив себе, несколько искусственным образом, служебную командировку.
От Москвы вообще и от того места где жил Владимир в особенности у нормального человека остается тяжелое впечатление. Владимир жил в районе Очаково. Над пейзажем господствовала ТЭЦ - несколько гектаров огороженной территории с огромными трубами, четырьмя толстыми и четырьмя высокими. Из труб шел водяной пар. Кроме ТЭЦ, повсюду были заводы, между которыми сновали грузовики и самосвалы. Даже в хорошую погоду, глядя на ТЭЦ и заводы, хотелось писать труды о цивилизационном и урбанистическом тупике. В плохую погоду местность представлялась нарисованным, ожившим только по недоразумению, преддверием ада.
И вот в такой местности тоже стоял храм. Стоял он прямо напротив ТЭЦ, через дорогу от труб. Назывался "Храм преподобного святителя Дмитрия Ростовского в Очакове". Был построен в 17 веке, разрушен, недавно восстановлен. Один храм на довольно большую территорию, поэтому службы в нем шли каждый день.
http://e-project.redu.ru/hram/sov/96.htm
http://sobory.ru/article/index.html?object=03296
http://www.ljplus.ru/img4/e/_/e_v_kosilova/2007-08-19-cerkov-v-Ochakovo-001.jpg
http://www.ljplus.ru/img4/e/_/e_v_kosilova/_2007-08-19-cerkov-v-Ochakovo-003.jpg
Сергей и Николай приехали к Владимиру во вторник. Борис не поехал, остался обсуждать с кем-то физику. Были в Очакове во второй половине дня, уже темнело. Погода была хорошая. Владимир встретил их у станции и предупредил:
- Гулять у нас негде, ландшафты не живописные.
Тем не менее решили пройтись до его дома пешком. Шли, невольно смотря на громаду ТЭЦ. Говорили и смотрели. Она приковывала взгляд. Погода была ясная, пар поднимался вертикально в небо. Поговорили про диаметр труб - метров 50 - и про перспективы индустриализации городов. Владимир сказал, что большой город является аттрактором для населения малых городов и деревень вследствие большей комфортности жизни. Николай горячо возразил, что люди никогда не едут за комфортом, они едут за общением.
Прошли по дороге мимо храма. Он был утоплен во двор, стал виден только когда подошли. Николай и Сергей перекрестились. Владимир, покосившись на них, прошел мимо.
Сидели у Владимира, пили чай, разговаривали. Как это и бывает обычно в таких случаях, постепенно заново узнавали собеседника, который прежде был знаком только по письменной речи.
- Мне почему-то захотелось сходить в этот ваш храм, - сказал Сергей. - Когда мы шли мимо, мне показалось, шла служба.
- Там каждый день служба, - подтвердил Владимир. - Сходи, только, если можно, без меня.
Постепенно разговор шел о все более тяжелых вещах. Сергей рассказал, как умирала мать. Николай рассказал о екатеринбругских проблемах с жильем для стариков, он одно время был связан с этой сферой. Владимир формулировал марксистские способы объяснения и коммунистические способы решения данных проблем. Сидели почти до полуночи.
Владимир, все больше хмурясь, сказал Сергею, продолжая давний разговор:
- Ну и что, помогает твой бог этим вот старикам?
- Конечно помогает, - ответил Сергей. - Те, кто верит, умирают спокойно, надеясь на Него.
- Опиум для народа, - сказал Владимир.
- Или необходимая духовная пища, - возразил Сергей.
- Без пищи никто не может жить, если бы это была пища, и я без нее не мог бы, - сказал Владимир.
- А ты разве можешь? - ответил Сергей.
Владимир, вместо того, чтобы уверенно ответить "могу", долго молчал, а потом сказал другим тоном:
- Недавно умер один мой друг. Верующий. Умер он в глубокой депрессии. Он покончил с собой. И повторял в течение нескольких дней перед тем, как это сделать: "Бог оставил меня."
- Царство ему небесное, - сказал Сергей.
Владимир усмехнулся:
- Нет там никакого царства. Но неважно. Я убеждал его не на бога надеяться, а пойти к врачу, принимать лекарства, потому что было видно, что он болен. Но он отказывался. И в конце концов покончил с собой. Я был последним, кто с ним виделся. Если бы я остался у него на эту ночь, он не сделал бы этого. Хотя, может быть, сделал бы это в другой день. В общем, я оставил его решать его проблемы, и его больше нет.
Николай невольно поежился.
- Как его звали? - спросил Сергей. - Будем о нем молиться. Что мы еще можем сделать?
- Что можем сделать, - недовольно повторил Владимир. - Наукой заниматься, изучать причины человеческих несчастий! Чтобы реально помогать людям. Звали его Алексей.
- Наука реально помогает? - удивился Сергей. - Я ею занимался всю жизнь, как и ты. Но когда умирала моя мать, мне помогала только молитва. Ты ведь, я думаю, не надеешься, что наука вообще отменит смерть?
Владимир пожал плечами.
- Со временем это вполне возможно.
Сергей сказал:
- А я думаю, что лучше от этого не будет. Люди будут бесконечно оставаться инфантильными недоумками.
- А я думаю, что этого и принципиально никогда не будет, - вставил Николай.
- Да, сходи в храм, - неожиданно сказал Владимир Сергею. - Леша, конечно, хотел бы, чтобы за него кто-нибудь помолился. Правда, у вас ведь нельзя молиться за самоубийц?
- Записки подавать нельзя, а молиться можно, - ответил Сергей.
Таким вот неожиданным образом они решили сходить на службу в среду вечером.
Поехал с ними на этот раз и Борис. Он уже хотел ночью отчаливать домой, конференция кончилась, его звали педагогические обязанности. Сергей и Николай остались до конца недели.
Увидев храм напротив ТЭЦ, Борис присвистнул:
- Как они мыслят тут себе противопожарную безопасность? Дома нельзя строить ближе пятисот метров, если не ошибаюсь. А церковь в двадцати метрах от электрического узла стоит.
- Насколько я понимаю, когда строили ТЭЦ, церкви еще не было, - предположил Николай. - Наверняка это были 60-е или 70-е годы. В этом месте был пустырь, и построили эту махину с соблюдением всех правил. Когда же восстанавливали церковь, ее следовало восстановить именно на том месте, где она стояла века назад. ТЭЦ тут уже была, так что был единственный выход: нарушить правила.
Чувствовалось, что будь воля Бориса, он бы восстанавливать ее не разрешил. Однако что же теперь, не молиться, что ли. И они втроем зашли внутрь. Владимир остался снаружи. Совсем уйти он не захотел, в церковь заходить ему, явно чувствовалось, очень не хотелось. Он сел на скамейку во дворе. Достал блокнот и закурил. Стал писать очередное эссе на тему коммунизма. Но часто останавливался и смотрел в пространство остановившимися глазами.
Через полчаса Сергей вышел. Подошел к нему, сел рядом и долго молча сидел рядом.
Владимир убрал блокнот и тоже сидел молча. Сидели так минут десять.
- Лешка здесь часто бывал, - сказал он наконец.
Еще помолчали, потом Владимир сказал то ли усмехаясь, то ли морщась:
- Николай на меня так посмотрел, когда я о нем рассказывал, как будто хотел сказать, что это я его и убил.
- Да ну что ты, - сказал Сергей. - Прекрати сейчас же.
- А он прав, - продолжал Владимир. - Вот сейчас думаю: если бы я не давил на него так атеистической пропагандой, когда ему было плохо; если бы я сделал вид, что готов вместе с ним верить в этого его бога; если бы я не был с ним так ожесточен. То, вполне вероятно, ему было бы легче. Он ведь был одинок. У него не было никого кроме меня. Он был гей... Не со мной, конечно. Я уже много лет назад бросил. А он не мог.
- У тебя какая-то гипертрофия совести, - сказал Сергей. - Как что ни произойдет, так ты ищешь свою вину.
- У меня же нет легкого выхода махнуть рукой и сказать: "Такова была божья воля".
- Помягче быть, конечно, не мешает, - сказал Сергей.
Опять сидели молча.
- Хочу курить, - наконец сказал Владимир. - В церковном дворе, наверное, нельзя, да?
- Ну, в принципе, лучше конечно, выйти на улицу, - сказал Сергей.
- Иди, постой еще там, внутри. Что-то… плохо мне. После о сорока о смерти думаешь совсем не так, как в молодости думал.
Сергей пошел на службу, а Владимир вышел за ограду. Давно стемнело, было холодно. Поднимался ветер. Он закурил. Яркие искры с сигареты рассыпались у него под ногами. Окурок порывом ветра был подхвачен и унесен в сторону ТЭЦ.
Почти сразу кончилась служба, друзья вышли и вместе с Владимиром пошли к станции. Борис спешил на вечерний поезд.
- Удивительный храм, спасибо вам, - сказал он Владимиру. - И священники тоже очень хорошие. Я поговорил с одним.
Владимир пожал плечами.
Посадил их на станции на электричку и домой поехал на автобусе, так, чтобы не проезжать больше мимо церкви.
Ночью Борис уехал. Сергей и Николай, оставшись вдвоем, в четверг собрались походить по Москве. Утром оба сидели за ноутбуком Николая, по очереди читали ЖЖ. Их оторвал от этого занятия звонок на мобильник Николая. Звонил из дома Владимир.
- Попроси Сергея приехать ко мне сейчас же, - неузнаваемым голосом сказал он. - Я схожу с ума. Ради Бога. Пусть приедет.
Николай, передавая Сергею просьбу, развел руками:
- Может, и вправду сходит с ума. По голосу похоже, - сказал он, передавая просьбу. - Поехали вместе?
- Не надо, что ты, - спокойно сказал Сергей. - Он попросил меня - ну я и приеду.
И быстро уехал.
Оставшись один в гостинице, Николай бездумно стал смотреть новости на Яндексе. "Пожар на ТЭЦ," - гласил один заголовок. Он развернул тексты.
"Западная ТЭЦ Москвы сегодня ночью была охвачена огнем, - писали журналисты. - Причиной возгорания предположительно оказался брошенный окурок, от которого загорелись промасленные тряпки, вопреки противопожарной безопасности сваленные недалеко от распределительного электрощитка. Пожар на ТЭЦ бушевал около часа. Срочно прибывшие пожарники ликвидировали его, к часу ночи все было потушено. Перебоев в снабжении Москвы горячей водой не было. От пламени на ТЭЦ занялись деревянные постройки расположенного рядом православного храма. Пострадали несколько человек, в том числе священник, ночевавший в деревянном доме. Все пострадавшие доставлены в больницу, опасности для их жизни нет. Храму нанесен большой ущерб. Внутри него выгорело деревянное покрытие пола, пострадали иконы, среди которых есть уникальные".
Николаю сразу же вспомнился Владимир с сигаретой в зубах, нервно стряхивающий пепел себе под ноги. Ну и, конечно, Борис, негодующий на то, что между оградой ТЭЦ и храмом было не больше двадцати метров.
Сергей, проезжая мимо этого места, позвонил ему на мобильник. Николай сразу сказал ему, что уже все знает.
- Нда, - сказал голос Сергея в трубке. - Зрелище ужасное. Этой трубастой громадине хоть бы что. А храм весь обугленный, закопченный, в саже.
- Если нужно, звони сразу, я приеду, - повторил он.
- Да что ты, - снова ответил и Сергей. - Сейчас найду где купить водки, и к нему.
- Я наложу на себя руки, - говорил Владимир, непрерывно куря. Его руки дрожали, глаза смотрели в сторону и блуждали. - Я не могу так. Я убийца всего, к чему прикасаюсь. Мне нельзя жить.
- Ну что ты говоришь глупости, - отвечал Сергей, наливая ему водки.
- Я не пью, - попытался было тот возразить. Но Сергей сказал:
- Выпей. - И он покорно выпил.
- Успокойся. Ты тут ни при чем. Это случайность. Володя, не говори глупости.
- Мне наплевать, что это глупости. Я схожу с ума, и это не глупость, а факт.
- Ну… может быть, - согласился Сергей.
- Пойдем посмотрим.
- Да я уже видел, - попытался Сергей отмахнуться. - Я же ехал мимо.
- Пойдем.
- Ну пойдем.
Они еще раз прошли мимо ТЭЦ, которая, судя по всему, мелкого ожога даже не заметила и безмятежно дымила всеми восемью трубами, особенно толстыми. Оба посмотрели на нее с ненавистью.
В церковном дворе были люди. Издалека не видно, кто. Около входа стоял милиционер и никого не пускал. Разумеется, боялись разворовывания икон.
Сергей перекрестился и сказал: "Господи, помилуй нас, грешных".
Они какое-то время стояли, потом вернулись домой. Алкоголь уже испарился, и оба сидели молча. Владимир глубоко согнулся и подпер голову рукой.
Наконец он поднял голову и сдавленным голосом сказал Сергею:
- Научи меня молиться.
Сергей с большим состраданием ответил:
- Не надо, не мучай себя.
- Иначе сегодняшней ночью меня не станет.
- Я буду сидеть с тобой.
- Дай мне молитвослов, если у тебя есть. Я выучу его наизусть. Буду повторять его непрерывно, чтобы ни о чем больше не думать.
- Не надо.
- Дай.
- Хорошо, - помолчав, сказал Сергей. - Да, у меня есть с собой молитвослов, всегда в сумке. Но он православный.
- Ну да, мне такой и нужен.
- Володя, тебе если уж что-то нужно, так иудейские молитвы. Видно же, что ты куда скорее примешь иудейского Бога, чем христианского.
- Нет. Я спалил православную церковь. Синагогу спалить у меня бы не получилось.
- Синагогу в том месте не построили бы, - усмехнулся Сергей.
- Неважно, - злобно ответил Владимир. - Неважно, ты это понимаешь?
- Хорошо, хорошо, - поспешно сказал Сергей.
- Потом я поеду на отчитку. Может быть, из меня изгонят бесов. Я не знаю.
- Да нет в тебе никаких бесов, Володя, - сказал Сергей. - Володь, ты сейчас в отчаянии, а ты подожди немного. Все эти вещи нельзя говорить с бухты-барахты, не подумав.
- Зря ты думаешь, что я не думал, - неожиданно сказал Владимир другим тоном. - Это идиоты не думают. А я думал. Конечно, думал про иудейского Бога, ты совершенно прав. И уж Сидур - иудейские молитвы - у меня есть давным-давно. Но сейчас это абсолютно неважно.
Сергей вздохнул:
- Вот и подумай еще. Когда ты думаешь, я с тобой совсем не согласен, но когда не думаешь, тем более.
- Чушь, - отрезал Владимир. - Я уже додумался, как видишь. Я сегодня же ночью убью себя, чтобы не продолжать думать. Иначе завтра сгорит этот дом или я уже не знаю, что. Я опасен. Это хуже не может быть. Я не хочу быть опасен, я всю жизнь хотел совершать подвиги во имя всеобщего блага. И вот дошел. Если продолжать думать - у меня один выход. Лезвием по вене, либо с балкона, либо в петлю, много есть вариантов. И сейчас. Ночь уже скоро. И я ее не переживу. Либо ты мне даешь молитвослов, и я учу его наизусть, столько времени, сколько потребуется. Не думай, кстати, что я не пойму - я прекрасно знаком с церковнославянским. Не хуже, чем с ивритом.
Сергей пожал плечами.
- Давай уже тогда начинать не с молитвослова, - сказал он тихо и мягко, как говорят больному ребенку. - Слушай меня, пожалуйста. А потом - повторяй за мной.
Он именно так учил когда-то и сына, и дочь, когда тем было по пять-семь лет. И он ровным голосом, как читают в церкви, прочитал:
- Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй нас. Аминь. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе. Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь. Пресвятая Троице, помилуй нас, Господи, очисти грехи наша, Владыко, прости беззакония наша, Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твоего ради. Господи, помилуй, Господи, помилуй? Господи, помилуй. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь. Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником наши, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.
Владимир глубоко вздохнул.
- Все правильно, - спокойно сказал он. - Трудно будет выучить это наизусть. Прекрасные бессмысленные тексты. И это совершенно правильно. Ты будешь читать еще или дашь мне текст? Мне очень нравится, как ты читаешь.
- Буду читать, - сказал Сергей. И надо сказать, что той ночью он хорошо знакомые тексты узнал как в первый раз. Чтение текстов хоть на вид и не физическая работа, но, между прочим, приводит к полному изнеможению. Так что к утру он едва читал.
Когда прошла ночь и началось утро, оба почувствовали, что какой-то рубеж темноты преодолен. Уже можно было даже лечь спать.
- Спасибо, Сережа, - сказал Владимир, засыпая в кресле. - Мне стало казаться, что Бог любит меня. Раньше я не понимал, как это может быть, но сейчас понимаю.
Сергей вздохнул. Он вообще-то не любил экзальтацию, не верил ей и в ином случае не преминул бы подумать про себя, что это обычно быстро кончается. Но вот сейчас - сейчас он решительно ни о чем не подумал.
- Спи, Володенька, - сказал он, ища номер Николая. У него была привычка называть людей ласково, это получалось у него само собой.
- Я всегда мечтал, сейчас понимаю: верить в Бога и чтобы кто-то назвал меня "Володенька", - прошептал Владимир. Ответа, видимо, уже не услышал бы.
Николай кивнул и пошел на кухню написать смс Николаю, что у них все в порядке.
Утром проснулся, а Владимир уже не спал. Он сидел в том же кресле и читал какую-то книгу. Рядом лежали сигареты.
- У меня сегодня вечером лекция в педе по социологии, - сказал он.- Я хотел, конечно, про Маркса. Но я не буду про Маркса. Нет, Маркс велик, безусловно, я совершенно этого не отрицаю. Но я про него сегодня - не буду. Пойдем, выпьем чаю.
Голос у него был обычный, на вид как будто ровно ничего не произошло.
Когда они сидели на кухне и пили чай, он сказал (тоже обычным своим, спокойным тоном):
- Я надеюсь, ее скоро отремонтируют. РПЦ мощная организация, я полагаю? И небедная. И тогда я приду туда и найду того священника, который пострадал при пожаре. Приду к нему. А может быть, приползу на коленях, не знаю. Посмотрю по ситуации. Расскажу все. Попрошу меня окрестить. Буду причащаться у него, исповедоваться у него. Жаль, что осталось недолго жить, что здоровье во многом сорвано, но хорошо, что хоть что-то еще таки осталось. "До конца покаяние".
- Чего-то мне боязно тебя оставлять, - признался Сергей. - А уезжать надо.
Владимир улыбнулся (Сергею еще не приходилось видеть его улыбку).
- Брось, - сказал он. - Когда веришь, бояться нечего. Сам же знаешь. Ты же мне это и сказал.
Сергей кивнул.
- Как всякий, кто верит уже давно, я успел по большей части предать теорию ради обычной осторожности, - сказал он. - Но ты прав. Бояться нечего.
- Нечего, - повторил Владимир. И медленно сказал: - Я часто казался самому себе смелым человеком. Но только сейчас впервые случилось такое, что я ничего не боюсь. Понимаешь? Я не буду бояться даже если сейчас убью еще кого-нибудь. Чего я безумно боялся вчера. Может быть, это было угодно Богу, кто знает! Я даже как бы и хорошим быть не хочу, чего всегда хотел... И вот я понимаю, что это совсем не главное. Можно не стремиться быть хорошим, не рваться к этике. Понимаешь? Только одно: покаяние. А там пусть будет что будет. Ну молиться, чтобы не убивать, да, конечно... Но это же ерунда. А надо молиться "Пусть будет воля Твоя". Ну вот. Понимаешь? Может быть, это даже и была... А может быть, Он хочет меня использовать примерно как нож используют. Кто знает? А может быть, Он меня даже предназначил не для спасения. Это тяжело, но... но даже и это пусть будет. - Он замолчал.
- Ты не впадай в ересь-то, - заметил Сергей.
Тот словно встряхнулся.
- Действительно. - Он показал в окно. - Какой хороший день сегодня. Пошли, прогуляемся.
