В АД

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Главные герои: Р., И.

1. Р. и И.

- Должно быть, со стороны это кажется совсем не так, как нам, - сказал И. - Наверное, со стороны кажется, что идут святой и мудрец. Только мы знаем, как далеко это от правды. Только вы знаете, что вы совсем не святой. Только я знаю, что я совсем не мудр.

- К тому же, только "сторона" здесь знает, что ее нет! - рассмеялся в ответ Р.

- Прекрасно сказано! - согласился И. - Именно это меня интересует в данном случае больше всего. Как всегда, я счастлив убедиться, что мы с вами едины в главном. Если формулировать просто и лаконично, зачем я отправился в сумеречную страну, то можно сказать: я хочу прояснить вопрос, что я знал и знаю наверняка, а что конституирую. Там, насколько я понял при моем тогдашнем быстром беге по горам, ничего не видно, ничего не известно - остается только абсолютно сконституированное. Нет? Я не прав? Вы были там, расскажите. Я видел туман только с гор.

- Рассказать? - Р. поколебался. - Нет, это слишком трудно. Я ничего не видел. Сейчас, после ваших слов, я задумался. Действительно, откуда я знал дорогу? Я, наверное, выдумывал ее. Я слышал голоса. Конечно, они были на самом деле. Это были мои знакомые люди. Сам Христос потом велел идти мне спасать их. Они есть. Если их нет, тогда ничего нет.

- Думаю, насчет реальности голосов сомневаться не стоит, - согласился И. - Хотя мне на горах те же они являлись иначе, так что, если подумать, подозрение в конституировании остается. Однако сейчас интереснее о дороге. Еще интереснее о том, как вы себе представляли в то время вашу цель.

- Очень смутно, - признался Р. - Я все время забывал ее. Иногда помнил только, что она есть, что она за пропастью. А иногда даже вообще ничего не помнил. Просто знал, что надо идти, и все.

- Я спросил о цели потому, что цели - это самое явное из того, что мы конституируем, - пояснил И. - Конечно, и способ их достижения (у вас это была дорога). С одной стороны, можно было бы догадаться априори, с другой, я не уверен, что априори здесь - это действительное априори. И есть ли здесь какое либо априори? В жизни с этим было проще. Там было ясно, что есть мы и реальность. И мы не целиком зависим от нее. То, что есть в нас независимого от реальности, и есть априори. Но здесь? Независимы ли мы по-прежнему от реальности? Здесь ведь реальность Бога.

- Я не могу решить прямо, - ответил Р. - Я могу судить только на основании того, что мне сказал Христос. Он велел мне самому решать, как тратить дар исцеления. Если я могу что-то решить без Бога, значит, наверное, я каким-то образом независим от Него. Нет?

- Возможно, - И. пожал плечами. - Пока я не могу сказать ничего. А то, что нам мешает, нам дано, видимо, извне? Интересно было бы узнать, насколько оно существует на самом деле. Может быть, и это мы в основном придумываем.

- Но как вы это узнаете? - с удивлением спросил Р. - Ведь вы человек, как и я, и у вас в сознании будет протекать какое-то независимое от вас конституирование!

- Вообще-то да, но мое конституирование не совсем независимо от меня, - усмехнулся И. - Я знаю несколько способов его отслеживать.

- Они мешают самому процессу?

- Конечно. Любая рефлексия тормозит процесс. Но у меня же нет такой настоятельной цели в практической области, как у вас.

- Отслеживать конституирование! - произнес Р. медленно. - Рефлектировать что-то принципиально непосредственное! Это что-то философски сверхъестественное. Все равно что в религиозном смысле быть равным Богу. Здесь речь о чем-то имманентном, казалось бы, да? Но быть господином своего имманентного - это то же, что быть по отношению к нему трансцендентным. Вам не кажется?

- Конечно, кажется, - спокойно ответил И. - Правда, отслеживать мало для того, чтобы быть господином, это скорее значит быть наблюдателем. Но это первый шаг к овладению. Сначала наблюдаешь, потом управляешь. Бог от нас - со стороны мысли.

Они беседовали не спеша. Пока они были еще далеко от сумеречной страны. Солнце постепенно опускалось за горизонт.

Р. помолчал. Потом спросил:

- У рефлексии тоже ведь должна быть какая-то цель. Зачем вы думаете?

И. живо ответил:

- Совершенно верный вопрос, я сам всегда задавал его. Я точно не знаю. Но ведь и с вашими целями не все ясно. Вы скажете, что идете в сумеречную страну, чтобы спасти людей. А зачем вам их спасать?

Р. кивнул.

- Это трансценденция, - ответил он. - Я о ней ничего не знаю. Я хочу только исполнить ее требование. Человек по натуре слуга, это сказал еще Аристотель. К тому же, я колебался. Мне подтвердил это сам Христос.

И. покачал головой.

- Н. видел Христа, вы видели, наверное, и Г. видел. Только я нет!

- А вы бы хотели? - удивился Р.

- Естественно, - пробормотал И. в ответ довольно мрачно.

- Зачем? Умоляю, ответьте прямо. Чтобы Он дал силы или чтобы открыл какую-то тайну?

- Скорее второе. Чтобы открыл, какие вопросы ставить, - сказал И. - Но ведь, с другой стороны, это и есть сила. Знание = сила, это правильное уравнение, только не в том смысле, что знание дает силу, а в том, что мысль требует силы. (Впрочем, возможно, дает тоже; насчет этого я не могу судить наверняка.)

Р. сказал:

- Вообще-то мне Христос ничего не велел. Сказал, что дает силу, а я могу тратить ее, как считаю нужным. Ангел отвечал обычно намного содержательнее.

И. покривил губами:

- Я не видел и ангела. Встречался с ним незрительно несколько раз: когда он нес меня в чистилище, потом обратно. Но он не показывал себя и ничего мне не сказал.

- Да вы вряд ли просили, - заметил Р.- Что же, по моему опыту, чем далее в сумеречную страну, тем меньше надежды на явление ангела. Даже когда я звал его, он не приходил. Я чувствовал тотальную богооставленность, хуже чем в жизни. Впрочем, самое страшное произошло на другой стороне пропасти. Там исчезла надежда. До пропасти я не замечал, что она есть. Я ни на что, собственно, не надеялся. У меня просто были силы идти вперед, быть мыслью в будущем, хотя бы немного. Это и есть надежда. Только когда она исчезла, я понял, что до этого она была. Надежда - это сама жизнь. Только когда она исчезла, я это понял. Впрочем, не буду вам рассказывать, мы же все-таки идем не туда. (И. пожал плечами, но ничего не сказал.)

"Сейчас я вспомнил кое-что, что может вас заинтересовать, - продолжал Р. - Помните, после того как вы спасли меня - что было практически невероятно - я сначала долго спал, а потом, когда вы отвели меня в храм, я впал в странное бессознательное состояние?

- Очень странное, - подтвердил И. - Вы смотрели широко открытыми глазами в никуда и монотонно читали псалмы. Потом, правда, было уже не слышно, но пока было слышно, было довольно страшно. Голос был как будто с того света. Мы с Г. были встревожены, он позвал священников. Они стали читать свои молитвы и заглушили вас. Но вы все равно что-то говорили - я пытался расслышать и не мог. Мне казалось, это псалмы. Во всяком случае, когда к вам обращались, вы не отвечали. Потом вы замолчали буквально на несколько мгновений, побледнели и расслабились, будто умерли. А потом пришли в себя, увидели всех и стали смеяться. Какой это был веселый смех! Я и Г. этого не ожидали и не поняли, а Н. понял сразу и закричал: «Вы видели Христа!»

- Дальше я помню, - кивнул Р. Он опять посмеивался. Потом признался: - Понимаю, что вы не одобряете, но это даже вспоминать такое счастье!

- Не "не одобряю", а завидую, - спокойно сказал И., - во всяком случае, нахожу нужным завидовать. Однако же, вы хотели рассказать, что с вами было?

Р. кивнул.

- Все рассказать очень сложно, - начал он, - отчасти это были мистические, невыразимые переживания. Связно я могу выразить, по-моему, только одно. Когда ангел нес мое сознание, как он выразился, к верному выходу от неверного (неверный был саморазрушение, верный - Христос), мне показалось, что мы как бы пролетаем мимо Солнца.

И. стал слушать очень внимательно.

- Само солнце было не видно, но оно притягивало. Притягивало оно мысленным притяжением, это было как бы то, о чем само собой хочется думать. И я чувствовал, что это - сам Смысл. Понимаете? Одновременно это само бытие, в то же время - это надежда и радость, в то же время - это сила, но все объединяется общей главной сущностью, и эта сущность - Смысл. Понимаете? Будто смысл - это и есть то, ради чего мы существуем. И, главное, нельзя спросить «смысл чего?» Это абсолютно невозможный вопрос. Субстанция - это то, что не сказывается ни о чем, абсолютный субъект и никакой предикат. Смысл, стало быть, существовал задолго до того, как появилось что-то, что стало пытаться сделать его своим. Смысл бытия человека - задолго до человека. Словом, я понял, что Смысл - это подлинно сущность Бога... - Он остановился и спросил с беспокойством: - Вам не нравится то, что я говорю? Не оскорбляют ли мои слова ваш имманентизм?

- Прошу вас, продолжайте, - попросил И. - То, что вы говорите, необыкновенно интересно. Разумеется, вы ничем меня не оскорбляете.

- Собственно, это все, что я собирался рассказать, - сказал Р. - Как я на крыльях ангела летел мимо солнца Смысла. Со мной тогда произошло еще очень многое, но почти ничто не поддается пересказу. Боюсь, что это не осталось даже на уровне интуитивного понимания. Это было такое специфическое переживание пустоты. Я понял тогда, в чем были мои ошибки, в чем я ранее был не подлинен. В чем я неверно ожидал помощи от Бога, в чем неверно любил людей. Совсем грубо это мое прозрение можно выразить словами: «нельзя распространять свою жизнь за пределы своей души». Ни о чем, кроме нее, даже можно вообще не думать.

- Нелегко, на первый взгляд, согласовать это с вашей любимой максимой любви как служения, как жертвы! - заметил И., не сдержав удивления.

- Да нет, наоборот, теоретически согласовать легко, трудно исполнить на практике... - задумчиво отозвался Р. - Идея воздержания от отношений очень легко согласуется с идеей служения. С чем не согласовалось бы - это с идеей любви как интереса. Вот это неподлинное отношение, потому что выводит ожидание за пределы души, как бы размыкает ее: полагает ее будущее во внешнем. Упрощенно говоря, ждешь счастья не от Бога, а от человека. А зачем выходить за пределы себя, чтобы служить? Когда служишь, как сказал однажды Г., этого человека можно вообще не видеть. Единственная ошибка, которую здесь можно сделать (именно ее я и сделал) - потратить больше, чем имеешь, впасть в отчаяние и разлюбить Бога.

И. поежился.

- Не могу поверить, что ваш новый идеал - о невыхождении за свои пределы - совместим с бытием, - сказал он. - Звучит это как результат крайнего отчаяния!

- О, именно так и есть, - тотчас кивнул Р. - В момент, когда я это понял, я был в крайнем отчаянии. Я молился о прекращении бытия. И я понял, как надо было существовать, чтобы не прийти к такому. Ничего не хотеть, ничего не ждать, не смотреть ни в будущее, ни по сторонам. Есть только я и Бог. И все. Ничего больше. - Потом он добавил: - Идея служения, разумеется, остается, ведь в системе "я и Бог" появляется категорический императив как требование Бога.

- До тех пор, пока вы не произнесли слова "категорический императив", мне казалось, что я говорю с буддистом, - усмехнулся И.

Р. пожал плечами:

- Почему бы и нет? Есть две уже довольно несовместимые вещи: философия и религия. Но мы совмещаем их; хотя и не без дискомфорта; мы живем этим. Я не буддист, конечно. Мой Господь - Иисус Христос, моя душа принадлежит и служит Ему. Из этого, однако, ровным счетом ничего не следует в теоретической области, кроме того, что я люблю Христа, а не Будду. Они могли говорить одно и то же. Сам я, постигая структуру тонкого бытия не при помощи религии, а собственным усмотрением, могу сформулировать увиденное почти как будто мне сказал это Будда. Это совершенно безразлично. В конце концов, единственное, что важно - кого и как я смогу спасти, без того, чтобы потом пришлось спасать меня. И это - вопрос силы. Н. это всегда понимал, а я понял только что. И есть, в сущности, только два настоящих вопроса: сколько сил есть и как их тратить. Другими словами, есть вера и мораль: получаешь силы от Бога, это вера, а тратишь их на людей, это мораль...

- Или на философию, - про себя добавил И.

- Да. И это не вера и не мораль. Поэтому, конечно, стоит сделать шаг в сторону, и вопросов становится гораздо больше, чем два, - Р. усмехнулся.

- Но они не противоположны. Мы совсем недавно поставили друг другу два предельных вопроса, зачем один из нас спасает, а второй рефлектирует. И ответили: мы не знаем, зачем это делаем, знаем только, что делаем. Выходит, мы тратим силы. И мы не сами выбирали, в конечном счете, как будем их тратить.

- Я согласен, в предельном случае человек предопределен, - сказал Р. - Только прошу вас, не лишайте меня совсем привилегии рефлексии.

- Я тогда тоже попрошу вас: не зависьте так от моих слов, ведь часть из них может быть сказана необдуманно. Мои слова к онтологии вашего существа не имеют отношения: я же не могу вас лишить вашего достояния, то есть той рефлексии, которая принадлежит вам. Своими необдуманными словами я могу "лишить" вас только своего признания, но вы же не через меня существуете.

- Я имел в виду, не делайте этого в вашем сознании, - сказал Р. - Ибо иначе мне кажется, что ваш разговор со мной станет другим. А если вы скажете, что мы не разговором друг с другом существуем, то я с вами не соглашусь. Никакого другого бытия у человека, кроме как вместе с другим человеком, нет. Если ему кажется, что он один, то это только потому, что он сам не понимает, что в это время мысленно находится с кем-то другим. Есть еще бытие с Богом. Чаще всего, конечно, тоже чисто мысленное. Но если не брать в расчет бытие с Богом, человек зависит от отношений с другим человеком. Он зависит от его любви, от его взгляда на него. Это совсем не обязательно разговор, но как еще двое отдельных людей могут сделать свое бытие явным для другого? Ведь чаще всего именно речью.

- Мне моментами кажется, что мы не прекращали жить, - заметил И. - Да, разумеется, я согласен со всем, что вы сказали. Однако разве мы так представляли себе жизнь после смерти? Разговоры! Путешествия пешком! Вопрос о том, сколько сил есть и как их тратить! Мне бы в голову не пришло, что после смерти можно еще как-то тратить силы. Ведь силы - понятие телесное, а их трата - это, казалось бы, и есть то проклятие земной жизни, которое заставляет всех мечтать о рае. Мечтать, что уже не надо никуда тратить силы. Рай в жизни представлялся как отсутствие тела, но христианство учило, что воскресение произойдет в теле, и поэтому мысль работала, каков же телесный рай, и приходила к выводу: это там, где нет преобладания траты сил над их наличием. У вас не было таких мыслей?

Р. слушал друга в глубоком удивлении.

- Кто бы мог подумать, что у вас они были, - произнес он.

И. поморщился:

- Боже, ну не представляйте же атеистов идиотами, - сказал он. - Да, я был при жизни атеист, но когда христианство со мной говорило, я совершал все необходимые движения мысли для того, чтобы понять, что оно говорит. А людей, не верящих в загробную жизнь, я думаю, в принципе нет. Ведь само существование, насколько я понимаю, заключается в том, чтобы верить в то, что ближайшее будущее непрерывно и есть. Само существование - это предвидение и создание в уме ближайшего будущего.

- Да, вы это говорили и тогда, - кивнул Р. - Это феноменология, экзистенциализм. Я согласен. Я тоже совершенно уверен, что нет людей, не верящих в загробную жизнь, если не брать тех, кто совсем ни о чем не думает. Последние-то есть. Я сейчас отправляюсь спасти одного из них и, если получится, то и не одного его. Когда я думал, каково их существование, мне всегда казалось, что оно не подлинно. Человек, не думающий о будущем - не сознательный человек. А человек, который не думает о том, что в будущем смерть? Она ведь обесценивает проекты. Может быть, и сама вера давала способ существовать подлинно, то есть думать о будущем и о будущей смерти без страха, который не только тяжел, но и ведет к искажению мысли.

И. кивнул.

- Как вы прекрасно это сказали, - произнес он. - Я запомню. Страх - это не только то, что тяжело, но и то, что искажает мысль. Возможно, мечта о рае, то есть о существовании без страха, была у меня мечтой о мысли без искажения.

- Да, - кивнул Р. - У меня тоже. Ведь искажение мысли тяжело само по себе. Но, однако, и сама мысль родственна этой тяжести. Ведь нельзя мыслить, если знаешь всё. Став правильной, мысль успокаивается, а как только успокоится, исчезает. Мысль родственна собственной неправильности. Получается, как это ни смешно, что можно думать только неправильные мысли. Нельзя думать правильную мысль: существование правильной мысли абсолютно неподвижно. Гегель...

- Вот-вот, это меня и удивляет, - воскликнул И. - Я так верил Платону, что после смерти душа созерцает неименные идеи! А тут по-прежнему диалектика. Но, если бы я сразу попал в неподвижный мир, еще когда был расщепленным, страшно подумать, какую его часть я бы вечно созерцал. Так что это большое счастье для меня, что тут диалектика, а не мир идей.

Р. кивнул.

Какое-то время они шли молча. Солнце опускалось за горизонт. И. неожиданно спросил:

- О чем вы думаете?

- Я молюсь, - тотчас отозвался Р. - Пока могу; позже, насколько мне известно, это станет невозможно.

- Я сейчас подумал, что в высшей степени целесообразно нам не терять связи друг с другом, когда мы попадем в область совершенной невидимости. Можно было бы держаться за руки, но вам, как я понял, руки будут нужны? Вы ведь будете исцелять наложением рук?

Р. усмехнулся:

- Сейчас я еще представления не имею, как я буду это делать.

И. продолжал:

- И мне пришло в голову, что нужно попробовать соединиться друг с другом каким-то механическим способом. Допустим, связаться веревкой, как это делают альпинисты в горах. Веревки у меня с собой нет. Но я знаю место в горах, где можно взять всевозможные материалы (помните мои походы?) Если вы согласны подождать меня здесь, я быстро сбегаю туда и вернусь.

- Конечно, - ответил Р.

Когда И. ушел, Р. опустился на колени, закрыл глаза и обратился к ангелу с молитвой о том, чтобы он явился ему в последний раз перед вступлением в сумерки. Ангел явился. Он сказал:

- Я научу тебя молиться и в сумерках. Для этого у тебя есть дар воображения. Вот что ты должен будешь воображать.

Вслед за этим Р. оказался в странной местности. Эта местность больше всего напоминала север России (примерно в районе Архангельской области) в середине ноября. Был вечер. Небо было покрыто низкими тучами, шел дождь пополам со снегом, завывал пронизывающий ветер. Никого не было, даже заброшенной деревни. Вокруг было поле, покрытое слоем снега, вдалеке - темная кромка леса. Спотыкаясь и сжавшись от холода, Р. пошел туда. Под ногами под снегом была мокрая глина. Когда он дошел до опушки леса, он увидел невдалеке маленькую деревянную церковь и пошел к ней.

Дверь была открыта, внутри никого не было. Вероятно, не было уже давно. Алтарь был закрыт. Сбоку на столике стоял ящик, в котором было много свечей, рядом спички. Помещение было крошечное: только одна икона в центре, распятие слева и по две большие иконы с подсвечниками на каждой из боковых стен. Что это были за иконы, в темноте нельзя было разглядеть.

Р. взял спички, зажег свечу и стал обходить все подсвечники и стены, зажигая лампады. Скоро в темноте помещения стали мерцать разноцветные огни, стало казаться теплее, стала появляться жизнь. Тогда он взял свечи из ящика, подошел к первому подсвечнику, встал на колени и стал ставить свечи в гнезда. Каждый раз, ставя свечу, он произносил "Святый Боже…" Вставлял свечи он необычным образом (сам не зная, почему так делает). Обычно свечи вставляют крестом или кругом. Он ставил так: три слева, три сзади (ближе к себе), три справа, эти девять маленькие, и одну большую вперед, со стороны иконы. Таким образом, свечей в каждом подсвечнике было десять. Трисвятое он, получалось, тоже повторял у каждого подсвечника десять раз.

Когда он поставил пятьдесят свечей (у четырех икон на стенах и у одной в центре), он стал вставлять свечи в большой подсвечник у распятия, который имел совсем другую форму, и в нем всего было 40 гнезд. Тут он с каждой свечой произносил просто "Господи помилуй". Получилось 50 раз и 40 раз. Возможно, в этом был какой-то смысл.

Когда, наконец, все свечи горели, стало ярко, красиво и совершенно утратилось воспоминание о середине ноября за порогом. Он с горячим чувством коснулся губами ног на распятии, потом, не вставая с колен, подполз к центральной иконе, поцеловал ее и затем наклонился лицом в пол, все повторяя и повторяя "Господи помилуй". Теперь это было уже без счета. Так он вернул себе покой, который приносит молитва.

Потом он почувствовал, что его кто-то обнимает. Это был И. Он вошел в ту же церковь, подошел к нему и наклонился. Р. хотел взять его за руку и притянуть к себе, чтобы тот тоже встал на колени и молился. Но когда поднял голову, увидел себя в том месте, где они расстались. Крошечная северная церковь на опушке леса исчезла. И., правда, не сопротивляясь, встал на колени рядом с ним. Когда они, помолившись, встали, он протянул Р. не веревку, как хотел, а что-то вроде длинной тонкой цепи. Звенья легко размыкались руками, но не сами по себе.

- Не правда ли, удивительная вещь? - произнес И. Он обхватил цепью за талию себя и Р.

- О, удивительно в этом всё, - ответил Р. - Теперь, с вами, у меня такое ощущение, что я отправляюсь не совершать подвиг, а на увеселительную прогулку. Совершенно нет страха.

- Опасное, возможно, ощущение, - предупредил И.

Они снова отправились. Пока они шли рядом, излишек цепи И. повесил петлей у себя на поясе.

- Перед пропастью туман рассеивается, - сказал Р. - Там будет такая ночная площадь, очень холодная; она, как мне тогда показалось, освещена каким-то потусторонним светом с той стороны пропасти. Я бы ее назвал площадь Ужаса. Посреди нее пропасть, и с другой стороны пропасти та же площадь - это площадь Отчаяния. Насколько я понимаю, на эту площадь нам ни в коем случае не следует попадать. Оттуда мы не вернемся. Но вам, вероятно, будет интересно пройти все до самого конца?

- Пока не знаю, - пожал плечами И. - Нет, меня не влечет ни к ужасу, ни к отчаянию. В туман - да. Думаю, я буду держаться в целом сзади вас.

Солнце исчезло за горизонтом. И. несколько раз оглянулся на него, Р. шел не оглядываясь.

- Плоский это мир или круглый? - задумчиво спросил И. - Или изогнутый каким-то неизвестным образом? Конечный или бесконечный? Мысль начинает с конечного и плоского, а заканчивает бесконечным и искривленным, вы не находите?

Р. развел руками.

- Мне, впрочем, с вами тоже лучше, чем без вас, - неожиданно изменил тему И. - Когда я шел один, голоса у меня в голове тараторили так, что не давали подумать ни одной мысли. А сейчас тишина...

- Возможно, все впереди, - рассеянно отозвался Р.

Он думал о другом: как перенести то молитвенное и спокойное состояние, которое ему удалось вынести из воображаемой церкви, в реальность сумеречной страны. Здесь тепло само собой уходило из души, извне поступал холод. Он подумал, что, может быть, надо воображаемо заходить в эту церковь как можно чаще. Мысленно заставить себя думать о том, когда воображаемые свечи в ней погаснут, и сразу заставить себя прийти туда, чтобы поставить новые.

Он вспомнил любимое слово И. "конституирование" и усмехнулся. Воображение, бывает, действует странно. Сам он не догадался его бы использовать. Он шел бы насколько мог быстро, его единственная цель была бы достичь больных. Возможно, это опять кончилось бы плохо для него самого, хотя, скорее всего, инстинктивно он все же догадался бы идти не слишком быстро и, наверное, нашел бы какой-нибудь способ не терять связь с источником силы.

И. молчал.

- Послушайте меня, - тихо произнес Р. - Бог знает, что будет с нами дальше. Я хочу попросить у вас прощения, потому что в жизни был виноват перед вами.

И. с недоумением спросил:

- О чем вы?

- У меня, к сожалению, очень слабо развита способность к покаянию, - продолжал Р. - Помните, наш конфликт начался, когда были репрессии по отношению к верующим. Дескать, нельзя доверять им воспитание молодежи и все в таком духе. Меня уволили, я даже боялся, что меня арестуют. Вы не вступились за меня. Я до конца жизни не мог вам этого простить. Хуже того. Позже, после перестройки, когда новое руководство увлеклось чистками и уволило вас, я точно так же не вступился за вас. А ведь я мог. Вы-то меня все равно не спасли бы, только погубили бы себя, а я мог именно спасти вас. Среди людей, которые вас увольняли, были мои бывшие аспиранты, они послушались бы моей просьбы. Они сами заговорили об этом со мной! И я был настолько ожесточен и ослеплен, что сказал им: его надо уволить. Я рассуждал так же, как те, кто увольнял меня: что вы будете неверно учить молодежь. И до конца жизни не смог покаяться и попросить у вас прощения, хотя в старости смутно чувствовал вину перед вами.

- Нет, когда вас увольняли, я тоже мог спасти вас, я же был большой функционер в партии, - ответил И. - Но я не понимаю, все-таки, неужели есть смысл вспоминать это сейчас? Мы оба покаялись в чистилище. Мы уже по разу после этого спасли друг друга. Если нам предстоит что-то ужасное, мы, я думаю, готовы и далее служить друг другу, насколько можем, разве нет?

Р. покачал головой:

- Этого мало. Нераскаянная вина мучает. Покаяние ведь, если можно так выразиться, один из модусов конституирования прошлого. А у меня, увы, очень плохо с этим.

- Да у меня, наверное, еще хуже - я после чистилища охотно воспользовался возможностью совсем не думать о своем прошлом.

Р. усмехнулся:

- Я едва ли не все время думаю о себе. Иногда о настоящем, чаще о прошлом. Но не каюсь. Между прочим, вина дана мне в настоящем. Я совершил грех давно, а мучаюсь сейчас. В этом метафизическая, идеальная сущность совести. Она не принадлежит тому временному миру, в котором все проходит. Но, с другой стороны, она не идея, потому что она воздействует активно, а не способом ее созерцания. Она не производное от ума, она - сожитель. И потому она голос живого Бога, а не того, который от нас "со стороны мысли", - потом, привычке всегда добросовестно ссылаться на автора, добавил: - Паскаль.

- Господи! - вскричал И. - Давайте же раз навсегда простим друг другу всё и перестанем об этом помнить!

- Давайте, - улыбнулся Р. Он нащупал руку И. и пожал ее. Тот тоже пожал его руку в ответ. Р. испытал облегчение.

- Совесть в сумеречной стране явление естественное, - заметил он. - Боюсь, что те, кого я хотел бы спасти, не совсем в верных отношениях с ней. Но не понимаю, как я должен действовать в связи с этим.

- Да я бы посоветовал не действовать никак, - ответил И. - Ваша задача же исцелить их, а не спасти их души.

- Но ведь это не земная жизнь; здесь они сами не тела, а души! - воскликнул Р. - Конечно, я, только из соображения смирения, хотел бы не претендовать на слишком многое. Была бы это земная жизнь, я бы спасал тела, но тут мне нечего пытаться спасти, кроме их душ.

И. пояснил:

- Я имел в виду, не стоит заботиться об их свободной воле. Достаточно создать им новую ситуацию. Кто предопределен к спасению, после этого спасется. Другими словами, кого Богу угодно спасти, того Он спасет. Эту новую ситуацию Он для этого лишь использует.

Р. восхитился мыслью друга.

- Хорошо, - согласился он.

2. Обрыв связи

Так они удалялись в туман. В принципе, ясно, что они вернутся.

НА ГЛАВНУЮ