часть 2 - очень тяжелый текст СРАЗУ ДАЛЬШЕ

2. Н. и Г., любовь.

История Н.

Н. провел жизнь в страдании. Прежде всего, он был физически болен. Боли (судорожного происхождения) вообще-то были приступообразны, так что другие на его месте в промежутках испытывали бы особенное глубокое наслаждение жизнью. Он был не таков. Это был и в психическом смысле болезненно депрессивный и интравертированный человек. Природная склонность много плакать - точнее говоря, тотальное отсутствие сил для того, чтобы сдержать слезы - имела, возможно, органическое происхождение. Возможно, наоборот, психологическое. Он мог заплакать от боли, от грусти, от обиды, от страха, от унижения. Разумеется, печальные книги заставляли его плакать навзрыд. Более странно, что слезы у него вызывала музыка, архитектура, живопись; он плакал, когда видел иконы и соборы, когда встречал изображения чужой счастливой или несчастной жизни (в первом случае от зависти, во втором из сострадания) и так далее. Он уже в молодости оставил всякую надежду когда-нибудь научиться не плакать и хотел одного: не плакать при других. Но это не получалось, даже несмотря на то, что он редко бывал с другими. Тогда он пытался по крайней мере не плакать при совсем чужих, а если невозможно даже это - по крайней мере, наконец, не в официальной обстановке, не перед совсем большой аудиторией. Но один раз с ним произошло даже это. Поскольку хуже быть уже ничего не могло, после этого случая он практически вообще перестал об этом думать. Жил он почти всегда один, так что так или иначе большую часть его слез никто не видел. В какой-то мере это качество в себе он принял. Совсем бесчувственные люди вызывали у него презрение. Более того. Если случалось так, что у него долго не бывало слез, он ощущал тоску и тяжесть, как будто был лишен чего-то важного.

Он прожил всю жизнь один, в смысле без близкого человека (уж конечно без многих), без любви. В детстве он, как многие обделенные жизненным потенциалом дети, слишком сильно любил мать; ему казалось, мать может защитить его. Когда он понял, что мать его не защитит (таковы были особенности той женщины), он ее возненавидел и ненавидел всю молодость. Позже, когда достиг зрелости чувств, простил ее и испытал сострадание, но она к этому времени уже умерла.

Какое-то время он жил совсем один, а после сорока стал жить с сестрой. Сестра заботилась о нем, как о ребенке. В детстве он ее никак не воспринимал (это была младшая сестра). Когда стал взрослым и снова встретился с ней, с трудом ее узнал. Она успела к тому времени выйти замуж, родить ребенка и стать вдовой. Он, конечно, помнил свое детство, но эта женщина была не похожа на ту девочку, это был не то чтобы чужой, но как бы новый человек. С другой стороны, этот человек не отказывался любить его и заботиться о нем. Именно этого ему в глубине души было надо. Они поселились вместе, но, конечно, нельзя было сказать, что они были близки. Видеть ее он не хотел. Когда у него начинались боли, был кто-то, кто велел приходящим уйти. В остальном они даже почти ни о чем не говорили.

В философии он был последователем Ницше, то есть пытался довести до логических пределов мысль, что в отсутствие Бога остается только земная жизнь. И что для нее надо? Никто ведь не может обойтись только пищей и властью, даже если бы захотел. Нужно по меньшей мере искусство. У Ницше рождались трагедии из духа музыки, танцевал Заратустра и так далее. Что касается более открытых самим себе философов, они отдают себе отчет в том, что им нужна истина. Поэтому им приходится как-то вводить ее в картину мира без Бога. Если они еще более открыты перед собой, они понимают, что даже не могут не хотеть любви и сострадания. Самый большой предел открытости себе - быть религиозным, хотя, если не веришь в Бога, это не очень легко.

Что касается Н., он был открыт перед собой. Он все понимал: понимал, что хочет, чтобы все были счастливы, даже понимал, что в глубине души хочет, чтобы Бог был. Он описывал что-то вроде этики и образа мыслей сверх-людей, желая добавить к идее Ницше некоторое количество научных деталей, но он писал об этих людях совершенно со стороны, даже мысленно не воображая себя одним из них. Сам он всегда хотел только умереть. Для него истина о самом себе - о том, что он слаб, болен, несчастен - никак не должна была влиять на превышающую ее истину вообще - о жизни без Бога. "Истина вообще" его очень увлекала. Любого ученого само по себе увлекает то, что он считает правильным. Внешне в том, что он писал, местами, конечно, сквозили гордыня и заносчивость. Но это было только первое впечатление. На самом деле, как многие, кто долго страдает и кто одинок, он был способен к глубоким чувствам. Его жизнь, однако, сложилась так, что с людьми эту способность ему не пришлось проявить.

В научном смысле он был автором довольно шумной теории, которая впоследствии оказалась не совсем правильной. Он отстаивал ее перед оппонентами скорее всего просто из принципа; потому, что она была красива, и потому, что оппоненты как люди и как ученые ничтожны (так ему казалось). Когда же теорию мало-помалу опровергли, оказалось, что все-таки Н. внес вклад в науку, потому что пока защищал свою теорию, создал совершенно оригинальные методы исследования. Когда он защищал свою теорию, он полагал, что им владеет естественное для первооткрывателя желание славы. Позже, анализируя, почему он был увлечен наукой, он думал, что ему не столько хотелось сделать открытие, сколько нравилось работать. Таким образом, под впечатлением жестокой теоретической установки он умудрился преувеличить даже собственную гордыню, приписав себе тщеславие, которого у него не было.

* * *

После смерти ему стало очень легко. Первый, кого он встретил, был ангел. Ангел знал его всего. Он знал его жизнь, его чувства. Поскольку Н. в жизни никто не любил, он как-то неизбежно стал думать, что его нельзя любить. Но ангел любил его. Ангел его обнял, куда-то полетел и понес его; быть в объятиях ангела так хорошо, как никогда не бывает человеку после того, как его младенцем носит мать. Н. прекрасно знал, что всю жизнь мечтал именно о таком счастье. Это был покой, можно было ничего не бояться, не ждать ничего ужасного. Не было больше ни врагов, ни тех, кто что-то требует, только любовь. Он замер и затаился мысленно, чтобы нечаянным движением или нечаянной мыслью не нарушить своего блаженства.

Затем он подумал, что, наверное, это кончится и предстоят испытания, если не мучения.

- Мучения тебе не предстоят, - сказал ангел ему; голос у ангела был, конечно, мысленный, но звучал как сильный и ласковый одновременно. - Ты помилован, ты будешь в раю. Только сначала ты должен понять то, чего сейчас не понимаешь. Я же тебя пока не оставлю.

Он летел, потом принес его куда-то. Там опустился с ним на землю и сел, продолжая его держать. Ангел был намного больше. Какое-то время Н. и не шевелился, и не спрашивал ничего, потому что что-то делать, как в жизни, если смерть так прекрасна, ему казалось совершенно невозможно. Потом, испугавшись, что это кончится, стал говорить ангелу:

- Не оставляй меня; мне так хорошо с тобой; не оставляй, побудь со мной еще. Господи, как мне хорошо! Не оставляй меня.

Ангел ему отвечал:

- Нет, успокойся, я тебя не оставлю.

Так прошло долгое время. Мало-помалу Н. начинал чувствовать, что его покой не завершен. Что-то надо было делать. Н. спросил у ангела:

- Разве еще что-то возможно изменить?

- Изменить? - ответил ангел. - Но зачем менять, ведь ты помилован. Тебе не изменить это надо, а научиться многому. Ты ведь, в сущности, не умеешь по-настоящему верить в Бога, по-настоящему молиться, по-настоящему любить, даже по-настоящему быть счастливым. Тебе придется понимать это все здесь. Здесь - промежуточный мир, если можно так выразиться, преддверие.

- Как получилось, что я помилован? - прошептал Н. - Я не понимаю. Как можно было помиловать такого, как я?

- Но ты хороший, - ответил ангел. - Ты был почти во всем угоден Богу.

- Господи, - произнес Н., не как обращение, а как выражение изумления.

- Конечно, - продолжал ангел, - Бог любит тебя за все, кроме того, что ты писал в своих книгах. И те мучительные боли, от которых тебе временами хотелось покончить с собой, были наказанием за неверные философские мысли, но ты этого не понимал и продолжал упорствовать. Вот за неправильные мысли тебе придется еще здесь покаяться. "Придется покаяться" означает, что это произойдет само собой. На какое-то время ты должен совершенно перестать думать о чем бы то ни было.

Теперь, после того, как он так ошибся, ему было предстояло быть очень смиренным. Он был готов. Но что касается благодарности Богу, её он не мог испытывать еще очень долго.

Затем он долгое время спал в объятиях не оставлявшего его ангела. Сон был не глубокий. Или ему снилось, или он слышал, что ангел как бы переговаривается. Было непонятно, о чем и с кем. Возможно, это были другие силы. Вероятно, в этом мире все были едины между собой.

Как-то ему то ли приснилось, то ли он вдруг понял ангела так, что ему придется страдать за то, что он был сторонник Ницше. Он проснулся.

- Чем именно я виноват? - спросил он с горечью - Я никогда не вел себя так, как требует его учение, если его понимать примитивно и скандально. Ницше воплощал для меня мужество мышления без иллюзий, без цели оправдать страсти. Он предлагал вместо иллюзий опереться на внутреннюю силу. И отсюда у него вытекало, что сила права. Я даже мог утверждать это, как ни горько мне самому это было; я был только рад, что мне горько. Я не хотел ничего для себя. Ницше мог советовать толкнуть падающего; я сам был падающий, я толкал сам себя. Я готов был падать сколько угодно. Обычно даже в мечтах я не толкал другого (у меня мелькали подобные мысли в детстве, когда я только прикидывал, каким мне быть, пробовал возможности - и потом я однозначно осудил их). Я гордился этим: я, мне казалось, действительно понимаю Ницше. Пафос истины для меня не омрачен корыстью. Сейчас я - смиренное существо, грешник, помилованный Богом, и я принимаю с полной покорностью все, что Бог считает нужным сделать со мной, с истиной и с миром. Я рабски люблю Бога, да, в этом нет сомнения! Как плохо мне было, и Бог простил меня. Как можно мне не любить Его? Но в то же время я и сейчас думаю, что Ницше был прав: думать надо не так, чтобы было приятно, а так, чтобы встречать всю горечь своих открытий лицом к лицу.

- Да ты прежде всего неправильно понимаешь смысл своего пребывания здесь, - сказал ангел. - Тебя же не наказывают. Тебя пытаются утешить. Ты просто не сможешь быть в раю, пока мысленно не преобразишься. Что толкать нельзя, это ты понимаешь, но не понимаешь многое другое. Уже и сам Ницше совершил много ошибок, которые лежат буквально на поверхности (подумай только, что за логика: "Бог умер"!), а ты сделал еще больше. И ты будешь вынужден узнать многое. Некоторое заостренно, например, связь между любовью, счастьем и отношениями господства/подчинения. Что же касается твоего доброго сердца, в этом нет сомнения. Кто бы и посмотрел на тебя как на человека, если бы не оно! И в твоей любви к истине нет сомнения. Но зачем было писать такую ерунду, как ты писал?

- Мне казалось, чем хуже для меня написанное мною, тем более гарантировано, что это честно, что не придумано задним числом.

- Нет, плохо автору - не критерий истины мысли, скорее наоборот. Кроме того, плохо было не только тебе, но и другим. Если бы ты знал, как я страдал! Ты не думал, конечно, о моем существовании. А ведь мог бы подумать, между прочим. Ты тонко чувствуешь, ты одарен фантазией - ты способен видеть не только то, что на поверхности. Хорошо, ты не подумал обо мне. Но вокруг было много людей, которым ты сделал очень плохо своими мыслями.

"Однако в то же время многое было хорошо. Я ведь сказал, что ты угоден Богу. Так что здесь жди и терпи. В процессе понимания того, как есть на самом деле, тебе придется моментами страдать. Но ты ведь привык - ты сможешь. А сейчас спи.

Один раз он проснулся и спросил ангела:

- Как мне теперь нужно молиться?

- Пока говори просто "Боже", или "Господи"; можно просить о чем-то, если сможешь. Но ты ведь не умеешь обращаться к Богу. Ты не знаешь, где Он, кто Он; ты не умеешь об этом думать. Когда проснешься, я отнесу тебя в церковь.

- Церковь? Как может быть здесь церковь? - Ах, наверное, для тех, кто умер без покаяния, как я, да...

- Примерно, - улыбнулся ангел. - Вообще-то для всех. Тебя надо будет туда вести, а те, кто в жизни верили, туда рвутся.

- О нет, вести будет не надо, я пойду... - прошептал он в смирении. Больше всего он боялся в тот момент быть неугодным ангелу и оставленным им.

- Хорошо, - улыбнулся ему ангел. - Хорошо. Не бойся ничего. Я тебя все равно не брошу, не бойся. Но ты ведь по привычке подумал сейчас, что ради счастья предаешь истину гордости и силы (Бога нет). Пожалуйста, перестань так думать. Бог есть. Это истина. А вот что от истины перестают быть несчастными и делаются счастливыми, так это потому, что быть счастливым нормально; ты просто не можешь себе этого представить. Адам в раю был очень счастлив. От гордости делаются несчастными, потому что быть далеко от Бога плохо. Поверь, что и философские мысли около Бога интереснее, чем вдали от него. Ты это скоро узнаешь.

Ни о каких философских мыслях Н. сейчас думать не мог. На какое-то время он опять заснул, потом еще несколько раз просыпался, немного вспоминал, опять засыпал и так далее.

Затем в какой-то момент он вскочил, как ужаленный. Было темно, ангела было не видно, но чувствовалось, что он тут. У Н. как бы перехватило дыхание. Он почувствовал знакомую из жизни пронзительную горечь.

- Сестра, - выдавил он. - Моя сестра. Где она? Что с ней?

Ангел в темноте ответил:

- Она сейчас умирает. Ты услышал ее, когда она вспомнила о тебе. Она даже позвала тебя. Ей сейчас очень плохо. Она умирает не в церкви. В последние годы она была одинока и ожесточена. Это была сварливая старуха. С ней сейчас никого нет. Только иногда из жалости заходит соседка.

Н. ломал руки. Не плакать не было никаких сил. Он упал на землю лицом вниз.

- Сестра моя. Милая сестра. Сколько она сделала для меня, - сквозь рыдания повторял он. - Было время, когда она жила ради меня. Она посвятила мне свою любовь. Она не была тогда сварливой старухой, она утешала меня, ухаживала за мной. Я ее не любил. Если бы я мог быть сейчас быть с ней, там! Господи, Господи!

- Почему ты говоришь, что ничего не можешь? Ты можешь молиться за нее. Да именно это ты сейчас делаешь.

- Бог слышит меня? - с надеждой спросил он.

- Конечно. И она слышит. Ей становится легче с каждой твоей слезой и каждым твоим словом, даже с каждой твоей мыслью о ней. Продолжай молиться. Она примирится с Богом благодаря этому и умрет, поверив в Него хотя бы в самые последние моменты перед смертью.

Конечно, думал он и одновременно, и позже, - все это уже было много раз. Как содержание все, что происходило с ним, было ему давно известно. Исходя из этого он иногда моментами пробовал предположить, что его ждет: например, что он обнаружит скоро, что еще поймет в своем покаянии. Ведь как содержание это должно уже быть. Кто-то уже говорил это. Но говорили многие, и разное, и очень многому он по-прежнему не верил. Если бы он понял сам, то, конечно, поверил бы, но понимаешь изнутри совсем иначе, чем со стороны.

Например, ему говорили, что умершие могут молиться за живых, как и живые за умерших. То и другое он не понял бы до сих пор. Когда он молился за сестру, он, в сущности, испытывал только чистую боль. Напрямую он не думал о том, чтобы ей помочь. Сначала он сказал, что если бы был с ней, помог бы, только по привычке. Когда ангел велел ему просить Бога, он понял и это. Ему даже смутно показалось, что где-то откликнулись какие-то голоса.

Ангел ему сказал:

- У тебя сверх-громкий голос. Когда ты молишься, ты способен призвать на помощь огромные силы. Больше бывает только разве у святых. Сам ты ощущаешь эту свою возможность как способность страдания. Но такой огромный голос ты не очень-то хорошо используешь. Если сказать метафорой, ты кричишь почти без слов, так что ангелы кидаются на помощь, но не понимают, что тебе надо. Метафору, конечно, надо понимать не напрямую. Если тебе что-то было бы надо, ангелы бы знали. Но тебе надо понять, а это они за тебя сделать не могут. Ты скорбишь, но в точности не понимаешь, почему и что с этим следует делать. Например, ты жалеешь сестру. Ты думал сейчас, что с ней никого нет, что, если бы мог, ты был бы с ней. Ты знаешь, что никогда не был с ней добр. Можно разглядеть, что ты каешься в этом. Это хорошо. Но чтобы ты ей сейчас помогал - это не нужно ей. Ей надо примириться с Богом, успокоиться. Итак, помолись об этом и еще чтобы когда она умрет, Бог ее помиловал. А вот в примирении с Богом ты мог бы ей помочь, если был бы с ней. Ты и сам был далек от Бога, и она далека, но если бы вы были близки, вы были бы ближе и к Богу. К Богу всегда идут через близких людей. Поэтому когда ты еще будешь здесь с кем-то, будь к нему близок, этим ты ему поможешь, насколько, конечно, у тебя хватит сил.

- Сила голоса, ты сказал, - спросил ангела Н. - Это то же, что сила страдания. Значит, страдание - голос?

- Да. Не только оно. Еще благодарность Богу голос.

- А слова состоят в том, чтобы правильно просить? Понимать, что именно плохо и хорошо? Иметь верную систему ценностей?

- Да.

- А ответ Бога каков? Его действие?

- Бога ты никогда не увидишь и не услышишь, пока ты человек, - сказал ангел. - Все, что нужно, Он всегда делает сам. Но слова эти нужны тебе самому. Когда ты скажешь истинную речь, ты сам преобразишься.

Н. закрыл глаза.

- Она умерла, наверное, - прошептал он.

- Да. Бог ее помилует.

Потом он опять спал. Опять иногда просыпался. Просыпаясь, он несколько раз как бы оказывался близок к тому, чтобы молиться, начинал думать "Господи помилуй", но это было очень тяжело; в конце концов он засыпал снова.

Постепенно он чувствовал, что у него прибавляется сил. Если когда он только в первый раз оказался с ангелом, он помыслить не мог сделать движение, чтобы этого не лишиться, то сейчас он вдруг подумал, что он должен что-то делать, и что ангел может рассердиться, что он бездельничает.

- Мне нужно идти в церковь? - спросил он.

Ангел, конечно, ему ответил:

- Не бойся так. Я не сержусь на тебя и тебя не брошу. В церковь тебя я сам отнесу.

Таким образом, если бы ему пришлось просыпаться самому, это было бы тяжело, но он проснулся окончательно, когда они уже летели, то есть проснулся в блаженстве.

Место, в котором они оказались, было очень светлым. Храм был огромен, вверху у него не было потолка, было открыто небо с ярким солнцем. По стенам около икон горели свечи. Кроме стен, в огромном пространстве храма иконы и свечи были повсюду на подставках.

Принесший его сюда ангел, существо относительно бесплотное, стал невидим, хотя было слышно, что он не отходит. Сам же Н. обрел плоть. Возможно, она несколько напоминала то, что было при жизни; он сам себя зрительно не видел. Он в общих чертах помнил свой облик при жизни. Он был некрасив: грузный, даже обрюзгший, сутулый; лицо у него было отечное, конечно, всегда мрачное. Так было даже когда он был молод. Как-то автоматически он предполагал, что таков он и теперь.

В храме были люди. Там было даже много людей. Но храм был так велик, что все они были далеко друг от друга. Шло богослужение, звучала торжественная музыка. Сначала он не понял, играют или поют. Потом понял, что ни то ни другое: она звучала, на первый взгляд, сама собой. Ангел сказал ему, что служат херувимы. Всё от стен до пола переливалось прекрасными лучами. Цвета лучей были хроматически чистые.

Затем ангел его оставил. Но прощание он дал ему четки, велев повторять по ним "Господи помилуй" и на каждый сороковой счет "Святый Боже..."

Без ангела все сразу стало совсем по-другому. Н. осознал себя охваченным унижением, стыдом и ужасом. Он перестал видеть красоту и слышать музыку. Наверное, если бы он позвал ангела назад, тот вернулся бы, но он сдерживался, потому что хотел, чтобы все было как тому угодно. Он боялся света, пространства, но больше всего, конечно, людей. Он постарался забиться в самый незаметный угол. Вокруг были иконы, он не смотрел на них. Он сидел на уступке, низко-низко опустив голову и судорожно сжав колени. Как сказал ангел, он твердил слова, но не понимал их, и лихорадочно перебирал четки трясущимися руками.

Что униженность, которую он испытывал, ощущая себя совершенно ничтожным и ненужным, он должен принять со смирением, это он понимал. Но чем преодолеть страх, он не понимал и вообще не в состоянии был об этом думать. Ему казалось, что спасти его от этого может только ангел.

Затем перед ним появился человек.

Приблизившись к нему, человек низко поклонился. Позже Н. узнал, что здесь все кланяются друг другу. Этот человек был ему незнаком и, естественно, страшил его как и все остальные. Однако кланяться правильное действие, оно чуть-чуть успокоило Н. Конечно, на то, чтобы встать и ответить тем же, его не хватило. Он только несколько приподнял голову.

У человека, подошедшего к нему, было благородное лицо с печатью страдания. Эту печать Н., сам ее имея, узнавал всегда мгновенно. Только таких людей он вообще мог видеть. Если бы дело происходило на земле, сразу бы еще встал вопрос пола. Но здесь актуального пола ни у кого не было, было только сведение о том, что этот человек при жизни был мужчиной. Сейчас это было не важно.

- Не знаю, удостоите ли вы меня тем, чтобы разговаривать со мной, - печально произнес этот человек. - Если нет, примите только мой поклон. Знайте еще, что я люблю вас, и если мог бы чем-то послужить вам, был бы счастлив.

Н. эти слова, изумили, конечно, до глубины души. Он забыл о страхе. Смотрел на этого человека и смог спросить только:

- Как я могу не удостоить вас говорить с вами? Почему?

- Я страшный грешник, - ответил этот человек. - Я помилован Господом за веру и потому что я каялся в своем грехе еще при жизни. Но я все равно продолжал грешить. Это был смертный грех: мужеложство. Бог помиловал меня - не понимаю как - но сам я себя все равно простить не могу. Не подумайте, прошу вас, что я хочу, чтобы вы были снисходительны ко мне. Я заслужил, чтобы меня били, истязали, унижали! Прежде всего это те, кого я люблю. Они этого никогда не делают, потому что милосердны. Если бы вы были ко мне суровы, я был бы, в конце концов, рад! Я брожу здесь как неприкаянный в поисках возмездия, которого не было. Но предчувствую, что вы тоже не станете меня судить.

- Господи, я грешник страшнее вас, как я мог бы вас судить?

- Поверьте: по сравнению со мной вы святы. Всю жизнь вы провели целомудренно. Вы не представляете, как вы счастливы по сравнению со мной! Вы не представляете, какими бывают смертные грехи. Они до основания растлевают душу. Хочешь жить, да, хочешь! И не можешь. Конечно, хочешь не грешить и не можешь. Хочешь хотеть, и даже того не можешь. Смена людей, каждый раз новое падение с новым партнером. Невозможно смотреть в лицо одним и тем же людям, только тем, которые сменяются. Невозможно прикоснуться душой ни к одному человеку без порочных мыслей, даже тогда, когда их, в сущности, вполне может не быть. Невозможно никого не то чтобы любить, а даже просто быть знакомым долго и просто, как человек с человеком. Невозможность иметь ни одного близкого человека. Ах, - он махнул рукой, - я не собираюсь, конечно, исповедоваться вам. Если я буду говорить долго, вы скоро с ума сойдете, ведь вам самому плохо.

- Это да, - прошептал Н. - Но скажите только, откуда вы меня знаете?

- Почему нет? Вы были известны. Я ведь жил позже вас.

- Но почему вы сказали, что вы любили меня? Именно потому, что знали меня так отдаленно?

- Не только любил тогда, я и сейчас вас люблю (о любви этот человек говорил невозмутимо, по сравнению с тем, как каялся). - И не только потому что знал так отдаленно. Вы ведь, наверное, сами видите, как мы похожи? Мы, если можно сказать в музыкальных терминах, страдаем, чувствуем и даже мыслим в одной тональности. Я ее определяю как до диез минор, хотя иногда мне кажется по-другому. Но если я слышу себя как си минор (это мои лучшие мгновения), то тогда и вас как си минор. Это многозначительно. Но, разумеется, мелодии у нас разные.

Н. молчал. Он смотрел на собеседника, забыв о четках и обо всем остальном. Ему в жизни никто не говорил, что его любит. Что его собеседник не лжет, было ясно сразу. Он сказал, как о чем-то само собой разумеющемся, о том, как звучит страдание, общее обоим. У Н. не было абсолютного слуха, но и ему до диез минор казался трагическим, а си минор - светлым. К тому же, о том, что человек искренен, узнается не только по тому, что он говорит. Например, он говорит без аффекта. Открытость вообще почти та же самая печать, что и страдание.

Затем произошло еще одно явление. К ним приблизился третий человек. Как и первый, он низко поклонился Н., но направлялся не к нему. Он был высокого роста, с красивым лицом. От его головы исходил свет, напоминающий нимб. Возможно, он единственный из всех был здесь не только по милости Бога, но и в некоторой связи с личной праведностью. Глядя на него, также можно было начать понимать, какова, по крайней мере внешне, высокая религиозность. Он двигался так, что было ясно, что он не приходит, чтобы задеть, а только чтобы помочь. Голова у него обычно была склонена набок или опущена, но на лице часто была улыбка. Он смотрел почти всегда с готовностью сострадания. (Позже Н. узнал, что и этому человеку изначально был свойственен эгоизм.)

Итак, поклонившись Н., он подошел к тому, который появился первым, и взял его за руку.

- Пойдемте, вы его вот-вот утомите, - сказал он. - Он ведь едва в себе. Пойдемте сейчас помолимся.

Позже, слыша этот голос, Н. неизменно испытывал желание упасть на колени и исповедаться во всем, буквально вплоть до того, чтобы вывернуться наизнанку. Этот человек мог научить молиться. Видя его, хотелось, заливаясь слезами, целовать иконы. Перед тем, как уйти, тот, который пришел первым, еще раз поклонился Н. и сказал:

- Мне кажется, вы позволите мне прийти к вам потом еще? Вы ничего не говорили, но мне казалось, я чувствовал, что вы меня не отвергли.

Конечно, Н. ничего не смог ответить, только кивнул.

- Я боюсь осквернить вас, - печально произнес этот человек, опустив голову. - Мы, я и Р., будем сейчас молиться. Я буду молиться о вас, - и он пошел вслед за другом.

Н. так ни о чем не смог подумать до появления ангела. Слова незнакомца и сам оставили его в растерянности. Он то вспоминал их, то снова забывал.

Вокруг было все так же красиво, а он отмечал это только мимоходом. Конечно, не мог он и молиться. Он даже самого ангела не ждал. Он был в растерянном и беспомощном состоянии, которое могло быть прекращено только извне.

Ангел появился и увел его из храма в некое место, которое условно можно было назвать кельей.

- Скажи, - спросил он ангела, - скажи, что это был за человек?

- Философ Г., - ответил ангел. -Мне жаль тебя: из-за того, что сейчас ты в такой богооставленности, тебе придется немного пострадать в связи с ним. Если бы ты раньше узнал или сейчас быстрее бы понял, как быть с Богом, тебе было бы легче. Но встретиться вы все равно были должны. Ну, когда будешь страдать, помни всегда, что в конце концов Бог тебе поможет.

- Разве такой человек, как он, может заставить страдать? - прошептал Н. - Ведь сам он так сокрушен, и кается, и он столь благороден.

- Да нет, не он заставит тебя страдать, ты сам себя заставишь. Надейся. Не отчаивайся. И будут те, кто помогут.

Чтобы преподать ему самый первый урок того, как молиться, ангел дал ему книгу, где канонические тексты были написаны для того, чтобы их повторять.

- Хорошо, - опустив голову, покорно сказал Н. - Я буду повторять их. Я не представляю себе, как я буду без тебя. Но я буду читать по книге, повторять по четкам, пытаться обратиться к Богу своими словами. Мне нечего Ему сказать, но я все равно буду.

- Почему совсем без меня? Я буду неподалеку и приду, если ты позовешь. Что тебя не оставят небесные силы, ты можешь быть уверен, как я тебе уже говорил. При твоей силе голоса, когда ты зовешь, все, кто поблизости, могут думать только о тебе!

Ангел улыбался. Даже сам Н. чуть-чуть улыбнулся уголком рта.

* * *

История Г.

Что касается Г., в жизни он был религиозен. Конечно, в церковь он не ходил и практиковал личную молитву, потому что жил в атеистическое время в атеистическом обществе. Свой грех он в исповеди Н. несколько преувеличил. Он не имел связей 15 лет перед смертью (и умер довольно молодым). Преувеличивал он и свой моральный долг, и отчаяние. Причиной этого преувеличения была острая тоска, в которой он провел почти всю жизнь. Сколько он себя помнил, он не был счастлив, даже когда все было хорошо. Он не мог быть ничем доволен. Он всегда видел жизнь как страдание, просто потому, что время течет сквозь душу с трением, а на тело действует гнетущая сила тяготения. Стремился он не к радости, это было заранее исключено, а к светлой печали и жертвенной любви, чтобы не быть в тягость. Но чаще всего это не получалось. Он почти всегда был в конфликте - или со всеми, или, по крайней мере, с теми, кого любил. Он ссорился и просил прощения, грешил и исповедовался и так далее. Непримиримый конфликт пролегал между идеалом и миром. Все лучшее в себе он видел принадлежащим идеалу, и это было несовместимо с худшим в нем и с миром. Например, его грех принадлежал миру. Греху противостояло покаяние, и это было несовместимо и с грехом, и с миром; поскольку окружающие люди были в миру, это было несовместимо и с людьми. И им было всегда тяжело с ним. В худшие периоды он ставил себе невозможную цель объявить во всеуслышание о всех своих грехах и тем стать совершенным (например, совершенно честным). Именно в эти периоды он был и совершенно неспособен любить. Тогда люди от утомления особенно склонны были плевать ему в лицо. Что касается самого по себе гомосексуализма, то в том обществе, где он был - в университете - к нему относились практически спокойно. В лучшие периоды, когда он не отчаивался так, и люди его принимали, и грешил он в целом меньше. Таким образом, он был в конфликте не потому, что был плох, а потому, что у него не было покоя.

Он всегда хотел любить в высоком смысле слова. Это мог быть друг, жена, возлюбленный/возлюбленная, студенты, коллеги, единомышленники, враги. Святые, думал он, любили всех. Описание любви из послания Павла ("Любовь долготерпит, милосердствует...") он знал наизусть и даже твердил, как молитву. Связи с жизнью у этого никакой не было.

Несмотря на то, что он был не экзистенциалист, то, что заставляло его мыслить - эта глубинная тоска - была свойством самого его существа. Она порождалась не эмпирической жизнью (то есть нельзя было сказать, что он тоскует, потому что, например, никого не любит), но окрашивала всю эмпирическую жизнь. Собственно, оттого и жизнь философа не полностью принадлежит сфере эмпирического, что ее окрашивает то, что не принадлежит к этой сфере.

Это была проблема его в философии и всей философии вокруг него. Эта философия была слабо связана с жизнью. Часто казалось, что она и может быть только такой, если хочет быть наукой. С одной стороны, высшее вопрошание - познание, мышление, сознание, знание - требовало неукоснительно строгих решений. Если он исследовал, как конституируется мышление языком и опытом, то он работал и с языком и с опытом добросовестно, как бы отрезая у себя собственные части с научными целями. И научная мотивация была в данном случае вполне искренняя, потому что он ведь исследовал, как сам думает.

Но те ночные падения, которые его самого заставляли так сильно страдать - как он мог заставить философию заняться ими? Разве научная философия, работающая, например, над проблемой сознания, может вообще понять такую вещь, как гомосексуализм? И блуд? И что из них грех и как они соотносятся друг с другом? И что такое грех и почему? Он понимал, что должен быть целен. Именно для этого он заставлял себя днем едва ли не публично признаваться в том, какая у него жизнь ночью. Но он всю жизнь ломал голову над тем, как совместить с этим научную философию. Он хотел заставить ее сказать абсолютно неопровержимое слово о любви и добре. Нечто подобное сказал Кант о долге. Г., как и Кант, заходил с научного конца: от того, что уже известно. О любви она, конечно, ничего не сказала.

Никто даже обычно не понимал, к чему Г. рвался. Он хотел экзистенциальной коммуникации. Это означает: предельно открытое философствование-с-другим о предельных вещах, и эти предельные вещи эмоционально не безразличны. То есть это не доклад на философской конференции о теории сознания, а тихий разговор о любви и о смерти.

Большинство людей вокруг него не думали об этом и не хотели этого. Те, кто были не очень интеллектуальны, не поднимались на этот уровень. Что касается интеллектуалов, они занимались наукой, которая не имела к экзистенциальной коммуникации никакого отношения. Более того, эта наука доказывала, что экзистенциальная коммуникация невозможна (или доказывала что-нибудь другое, принимая эту невозможность как должное; речь о коллегах Г., работавших в жанре аналитической философии). Все философы признавали и всегда признают, что проблема понимания важна. Они могут вычислять, например, насколько для понимания важна культурная идентичность или объективная картина окружающей реальности. Понимание - это экзистенциальная коммуникация. Для экзистенциальной коммуникации необходима любовь. Это легко понимают экзистенциалисты. Но этого не понимают и даже никак не могут помыслить те, кто занимаются научной философией. А в то же время только научная философия представляет ценность вследствие того, что она общезначима и правильна (по крайней мере, пытается быть правильной). Правильность была для Г. безусловной ценностью. Он не мог позволить себе быть лириком, хотя к этому у него были все способности и большая склонность. И самое главное для себя, то есть тоску по экзистенциальной коммуникации и по философскому осмыслению любви, он вынужден был пытаться выразить строго научно.

Несколько раз, отчаявшись в философии, Г. бросал ее. Спасти душу представало ему более насущным требованием. Он пытался служить людям, например, работал медбратом в больнице. Потом так или иначе снова возвращался, в основном потому, что надрывался на подвигах: для человека такого нервного и интеллектуального склада, как он, любая работа, кроме умственной, слишком тяжела. Как философ он прославился. Хотя осмыслить он пытался главным образом самого себя, из-за способности мыслить строго и говорить ясно он представил общезначимую картину открывшегося. Кратко говоря, открылось то, что в речи и разуме никакой связи с истиной быть не может. И речь, и разум - только инструменты для осуществления привычной деятельности, и критерий успеха этой деятельности и их, как инструментов для нее - только практический. Какая-то истина есть, но о ней, по-видимому, нельзя не только сказать, но и подумать. Попутно он исследовал много гносеологических проблем. Его проблемы были подхвачены, всеми узнаны. Когда он умирал, он в какой-то момент как бы увидел у своего одра множество понимающих его сознаний. В этом смысле, подумал он, его жизнь была не напрасна.

Но он до последнего момента трепетал от ужаса, каков будет суд над ним. Он не до конца верил вообще в бессмертие души, и было много раз, когда он больше всего хотел, чтобы ничего не было и чтобы он исчез вместе со своим позором и своим страхом.

***

Когда он умер и почувствовал наконец свободу от тяжести тела и от падений, он перестал бояться. "Пусть будет что будет," - думал он. И увидел храм. Ангела своего он не встречал.

Храмы создаются, чтобы войти. Он поклонился, вошел, увидел множество людей и красоту. Он остановился. "Кто мне все это объяснит? Я в раю?" - в недоумении думал он.

Вдалеке шла служба, там пели. В пространстве у стоек стояли священники и исповедовали. Г. подошел к священнику. Он перечислил, чем согрешил в земной жизни:

- Мужеложство, гнев, гордыня, уныние, ложь, жестокость, неверие. - Потом опустился на колени и стал ждать приговора.

Священник к нему наклонился, накрыл ему голову - Г., показалось, погладил - прочитал молитву и сказал:

- Я могу только отпустить вам грехи. Как человек я вижу, что вам было бы легче, если бы вы пострадали в чистилище. Но у меня нет власти туда послать.

Мягкий приговор оказался для Г. большим наказанием, чем были бы временные муки в чистилище. Очищение через муки - это было то, что больше всего жаждала его душа. Поэтому еще долгое время он метался. Никто не говорил ему, что делать. Он принялся решать сам. Сначала отправился на поиски ангелов, но не увидел их. Вместо этого вдруг встретил некоторых полузнакомых и знакомых. Тогда он решил то, что было ему свойственно: попросить прощения у всех, перед кем был виноват.

Какое-то время ему пришлось буквально блуждать, заглядывая в лицо людям. Встречая знакомого, он вспоминал, что дурного ему сделал, и постоянно было так, что он виноват перед всеми и очень многим. Он встречал только университетских знакомых. Ни разу не встретил никого из своих бывших партнеров.

Его блуждания кончились, когда он пришел туда, где были Р. и И. Они тогда уже существовали в своем союзе. Или И. перебирал свои ситуации, Р. молился об очищении его грехов, или И. философствовал, Р. его слушал и служил ему чем мог. Чем больше ситуаций было собрано у И., тем сильнее было понимание. Даже любовь в нем уже была, только Бога не было. Мысли о любви никогда не было бы у И., если бы Р. еще до начала всего не говорил ему о ней и о ценностях.

Г., собственно, хотел попросить прощения у И., перед которым был виноват тем, что когда-то пренебрежительно о нем отозвался (еще больше был виноват один из его учеников; ученик - не он, но все же он чувствовал себя виноватым и за это).

И., однако, категорически не захотел слушать покаянную речь. Он отказался даже для формальности сказать, что он его прощает, повторяя, что невозможно простить того, кто не виноват.

- Меня некоторым образом буквально преследует всеобщее милосердие и благородство, - сказал Г., кланяясь И. на прощание.

- Скорее, наверное, всеобщие воздержанность от суждений, нейтральность, чтобы не сказать равнодушие? - предположил И. - Это, наверное, не от милосердия, скорее совсем наоборот.

Г. подумал, что великий философ, по-видимому, прав.

Неожиданно к нему подошел Р., который был все это время неподалеку. Это был первый раз, когда они встретились, хотя по текстам, конечно, знали друг друга.

- Поговорите со мной немного, - попросил Р., как будто просил для себя. Отвел его (дело было около храма; они оказались неподалеку от одного из входов) и сел рядом с ним на землю.

- Вы неприкаянны и несчастны, - заговорил Р. - Говорю что вижу. Вы просите прощения у людей вместо того, чтобы просить его у Бога. Вы просите его за мелочи, хотя что-то гнетет вас гораздо сильнее.

- О, да! - воскликнул Г. - Есть, и я не желаю это скрывать. Я, напротив, страстно мечтаю исповедоваться прилюдно, всем! Вы согласны меня выслушать?

- Да, я за тем вас привел. Рассказывайте же.

Г. рассказал ему историю своего греха.

- Говорят, грех, если совершили прелюбодеяние 1 раз в жизни, - говорил он. - Я совершил блуд, видимо, больше тысячи раз. Мужчины были всегда разные. Я безуспешно боролся с собой, много раз я хотел совершить самоубийство от отчаяния. Мне никогда не удавалось быть в постоянных и простых отношениях с людьми. У меня был один друг, вполне достойный человек, талантливый философ и математик. Но он был много раз женат и даже когда был в браке, изменял жене с другими женщинами. И я его за это ненавидел. Понимаете? Я был в тысячу раз хуже. Едва ли не каждую ночь я в темноте пробирался в те места, где собирались гомосексуалисты. В основном это было на большом столичном вокзале, там часто пересаживались с поезда на поезд и коротали ночь демобилизованные солдаты. Это были, в сущности, еще совсем мальчики. И потом они навсегда уезжали к себе домой из моей жизни, а я ловил все новых. Я даже не видел лиц многих из тех, с кем был. И днем - разве я мог смотреть в лицо своему другу? Вместо того, чтобы покаяться и не грешить больше, я выискивал в нем плохое. Почти про всех людей я думал, что они живут так же, как я; никакой другой жизни я не представлял. Даже когда я жил в незнакомой местности и не грешил, я не мог нормально общаться с людьми. Я впадал в ярость и гнев по пустякам и так далее. Я очень боялся стать лживым, угодливым и абсолютно беспринципным, как я это часто наблюдал у старых гомосексуалистов. Беспринципным-то, кажется, мне удалось не стать, а вот от моей принципиальности все страдали. А ведь я хотел любить. Я понимал, что любить гораздо важнее, чем быть принципиальным. Но я не мог любить. Вот что долголетний блуд полностью разрушает: способность любить, а ведь мы ею счастливы. Однажды я познакомился с одной женщиной, я нравился ей; я решил посвятить ей свою жизнь. Женщин, мне казалось, я могу и не менять. И я и впрямь был ей верен. Но, увы, оказалось, что я не способен ни на что, кроме того, чтобы учить ее, какой ей следует быть. Я был для нее ужасным духовным палачом, казнил ее совершенно ни за что! Она потом много лет не могла опомниться от знакомства со мной. Мужчины, конечно, в целом выживали с меньшими потерями. Если бы я мог помочь хотя бы кому-то! Я ведь хотел этого. Я мечтал быть жертвой ради кого-то или чего-то. Это, казалось мне, достойное употребление жизни...

- Это и в самом деле достойное употребление жизни, - заметил Р.

- Да. Но я ничего не сделал. Ну, простите, я заговорился. Вот я все сказал.

Какое-то время было молчание; оно было неравное, потому что Г. ждал суда. Р. взял его за руку и тихо спросил:

- Вы молитесь?

- В жизни, бывало, я мог. Да, я молился по-настоящему, хотя не все время. Здесь нет. Я хочу, чтобы мне стало ясно... В сущности, я хочу рационального разрешения своего вопроса. Меня просто помиловали. Я чувствую себя в раю не очистившимся от греха!

Р. встал и сделал ему знак следовать за ним. Они вошли в храм. Как всегда, там звучала музыка. Все переливалось, мерцали свечи у икон.

- Мне здесь трудно, - признался Г.

Р. ответил:

- Это всегда так в начале. Не бойтесь. Хотите, просто стойте, я буду молиться один. - Он подошел к иконе, встал на колени, сложил руки у груди и стал вполголоса читать 50-й псалом, потом другие молитвы. Судя по всему, сначала тексты были канонические. Его голос постепенно становился все тише. Г. перестал различать слова, кроме "Господи помилуй". Зато было несомненно видно, что икона в ответ сияла. Свечи около нее горели особенно ярко.

Г. стоял, опустив голову. Когда он смотрел на сияющую икону, ему хотелось тоже молиться, хотя он и предполагал, что ему, скорее всего, никто не ответит. Через долгое время Р. поднял голову. Выражение у него на лице можно было понять или как тихо-просветленное, или как очень измученное. Он взял Г. за руку и слабо, без всякого принуждения привлек к себе. Г. опустился на колени рядом с ним.

Собственно, он только сейчас разглядел, что изображено на иконе. Это было служение ап. Павла. Икона как бы ожила. Павел выступал перед синедрионом, ареопагом, общинами, писал письма. "Как многозначительно," - подумал Г. Ведь именно в одном из них он написал: "Любовь долготерпит и милосердствует". Г. вспомнил полный текст. Потом стал так и молиться: "Если я говорю языками человеческими и ангельскими…"

Поднимаясь с колен, он сказал Р.:

- Благодарю вас. Хотя вы не сказали определенно, мне кажется, я понял. Я пойду сейчас и найду тех, кого смогу любить. Не знаю, насколько смогу и, главное, насколько пойму по ходу дела, как именно это надо делать. Но кто эти люди, я, мне кажется, начинаю понимать. Выдумывать, кто они, не следует, надо начинать с тех, кого я на самом деле любил. Надо сделать все, чтобы любить их совершенным образом.

- Да ведь это по ходу дела понимается именно так, как вы сейчас это поняли, - ответил Р. - Молитесь, и Бог вразумит. А к тому же, это не люди, а один человек, и я даже знаю, кто это.

- Да, я понимаю, о ком вы, - сказал Г. задумчиво. - В жизни я очень хотел посмотреть на него, увидеть хоть раз, но к этому времени он уже умер, он жил раньше меня. У него были удивительные тексты, они переворачивали душу, хотя нельзя было сказать, чем. Были, конечно, и другие философы, чьи тексты так же переворачивали душу. Например, ваши. Но во всех случаях это действие было выражено и в содержании. У Н. это было как бы вопреки содержанию. Был еще один философ, С., который писал так же. По содержанию это было местами отталкивающе. Но скрытое чувство не давало покоя. Что касается С., то он покончил с собой, так что здесь его, конечно, не встретить.

- Может быть, позже встретим и его, - сказал Р. - Если сможем, с помощью Господа, стать такими сильными, чтобы достать до ада. Я хочу спасти его. О, я часто думаю об этом... Нет, самоубийцы не то чтобы в аду, но недалеко оттуда, по ту сторону пропасти. Силы, которые для этого нужны, я сейчас даже не могу представить. Сейчас пропасть непреодолима. Но, наверное, надо не терять надежды. Мы должны сделать всё для людей, которых любим. Мы, получается, обречены стремиться хотеть преодолеть эту пропасть. - Он взглянул на Г. и слегка усмехнулся: - Видите, какая перспектива в раю? Впереди безграничное страдание. Но, собственно, сейчас нам рано даже об этом думать. Если только не случится так, что Бог внезапно потребует невозможного. Пока не так, надо пытаться делать то, что мы, к счастью, можем.

Г. кивнул. Слова Р. на него подействовали просветляюще. Когда он услышал, что перспектива рая безграничное страдание, он подумал, что, слава Богу, есть справедливость. Ведь ценой собственного страдания спасти тех, кого любишь, это, конечно, не то чтобы большое удовольствие, но это наивысшая задача. У нее есть смысл. Сначала, когда ему показалось, что все просто ни с того ни с сего хорошо, это его очень встревожило. Теперь он понимал, ради чего имеет место существование.

Когда он издали увидел Н., он какое-то время, не отрываясь, смотрел на него. Он видел его лицо. Он очень долго издали смотрел на него, потому что понимал, что впоследствии, когда они будут вместе, он будет очень долго смотреть на него вблизи.

Как ни странно, свое видение он скорее всего мог выразить в архитектурных сравнениях. Бывают монументальные и прекрасные сооружения. Таковы, например, Кёльнский собор, Тадж-Махал, Св. София, Саграда Фамилия. Практически все эти сооружения - храмы. Хотя все они в своем роде совершенны, то есть ничего прекраснее быть не может, нельзя сказать, что одно из них прекраснее других. Они шедевры. Итак, лицо Н. было прекрасно, как может быть прекрасно великое произведение архитектуры, скорее всего, собор.

В данном случае великий собор был погружен во тьму. Продолжая метафору, можно сказать, что вокруг была глубокая ночь.

* * *

Оставшись один, Н. читал по книге и перебирал четки. Спать без ангела он, конечно, не мог. В келье было темно, более того, в ней даже весьма странным образом была ночь. Вроде бы время не должно было в этом мире идти настолько конкретно. Впрочем, Н. эту странность отметил с глубоким равнодушием. Как только ему показалось, что утро, он отправился в храм.

Нашел угол, в котором прятался недавно. В нем не удалось спрятаться от того человека, который к нему приходил.

Молить Бога о защите от него или ждать его прихода? Не он ли это, кто приведет его к Богу и научит по-настоящему верить и любить? Или это Бог - тот, кто научит настоящему отношению к людям, подобающему райской жизни? Одно от Н. не зависело: он был сам бессилен не то что изменить, а и выбрать происходящее. Если бы Бог к нему пришел, он был бы с Богом. Тогда Бог, возможно, дал бы ему силы, чтобы он не зависел от людей, а сам бы определял, как он их любит, чем он им служит (что в любом случае речь о любви, у него не было, конечно, сомнения. Не тому, кто помилован и попал в рай, в этом сомневаться). Но Бог сам решает, прийти или нет. Ангелы тоже. И этот человек тоже. Если он решит и придет, все будет зависеть от него. Чему он мог научить? Что изменить? Н. в любом случае оставалось только с трепетом ждать своей судьбы.

На этот раз он увидел, что рядом висит икона. Изображение на ней его не заинтересовало. Какая угодно икона требует одинаковых действий. Он встал на колени (неловко, тяжело), поклонился, даже поцеловал пол перед ней. Потом, низко опустил голову, раскрыл книгу и стал читать по книге. Больше ему ничего не оставалось.

В таком состоянии один из немногих текстов, которые могут тронуть - 50-й псалом. Когда он его нашел, почувствовал в душе (довольно слабое) ощущение понимания смысла, он остановился и перечитал. Конечно, он очень хорошо знал, о каком грехе Давида в нем речь. Это знание оказывалось в данном случае ни при чем. Давид был столь вдохновенен, что ему удалось много тысяч лет назад затронуть всеобщий смысл покаяния.

На какое-то мгновение в Н. заговорил философ. Он стал думать о всеобщем и единичном. Быть смиренным, например, в искусстве означает, с одной стороны, не вводить своих законов (другими словами, быть бездарным), с другой стороны, писать о всеобщем (то есть о вечном, другими словами, быть приобщенным к истине). Тот, кого называют гением, с одной стороны, разрушает законы, с другой - всеобщую истину. Получается, или бездарно и истинно, или гениально и неверно. Когда-то Н. выбрал второе, но не теперь. Теперь он готов был быть причастным вечной истине какой угодно ценой. Смиренная бездарность казалась ему верхом счастья, если при этом видеть ангелов, любить людей. Но все-таки говорить о вечном не обязательно бездарно. Вот Давид был гений. Философ не мог не заметить, что человек по существу одновременно и единичен, и приобщен всеобщему. Это на вид противоречие, но люди уже таковы, поэтому, значит, в принципе его возможно разрешить. В искусстве человек вынужден сам искать, как это сделать. Чтобы Давид смог гениально воплотить вечное, ему пришлось быть в совершенно невозможном положении.

- Господи! Как могут быть у кого-то такие силы? - прошептал Н. едва ли не со слезами.

Так проходило время. Н. ждал. Он совершенно точно знал, что Г. придет. Поэтому в его ожидании не было, в сущности, страха. Он боялся не как боятся например, неизвестной заранее боли, а как боятся неизбежной смерти. В то же время так боятся смерти те, кто знают, что она не конец. Что Г. к нему приближается, он почувствовал очень издалека. Хотя он его ждал низко опустив голову и повторяя по четкам "Господи помилуй", это ожидание было почти лучшими мгновениями его жизни.

- Все время с прошлой нашей встречи я разрывался между желанием вас видеть и страхом прийти не вовремя, - сказал ему Г., подойдя. - Скажите, это у меня правильное ощущение, что вы хотите меня видеть? И при том практически в любое время? Я боюсь ошибиться. В жизни меня никто никогда не ждал. Никто не хотел, чтобы я пришел. Я все время отыскивал новых партнеров. Как мне узнать, как это обстоит теперь? Р. спрашивает обо всем у своего ангела, и ангел ему говорит. Но я не видел своего ангела. Ответьте мне сами, прошу вас.

Н. ответил, не поднимая головы:

- Я ждал вас все время. Вас, вы говорите, никогда никто не ждал. А ко мне никогда никто не приходил.

- Этому легко поверить, - заметил Г. - История философии сообщала, что были мизантропом.

- Я хочу рассказать вам несколько слов о себе, как вы в прошлый раз сказали мне, - заговорил Н. Голос у него был ровный. - Вы сказали тогда, что я целомудрен. Формально это верно, но я не хочу, чтобы вам казалось, что это моя заслуга. Я всего лишь никому не нравился. Я был непривлекателен, болен. Сильная болезнь тормозит сильное половое чувство. Из-за своей физической неполноценности я замкнулся в себе, прослыл, как вы говорите, мизантропом, принялся практиковать высокомерие. Впрочем, замкнутость, конечно, у меня в природе. Разумеется, я был импотент; часто я настолько мало хотел физической любви, что импотенция меня не расстраивала. Но даже когда я хотел любви, как-либо ее добиться я не мог из-за свойственного мне бессилия и страха. Я жил фантазиями, в которых меня любили и понимали. Более того, в фантазиях я предавался пороку. Если болезнь чудесным образом прошла бы в середине жизни, вероятно, ничего бы не изменилось. Высокомерие было уже наработано, и вместе с тем и иллюзия, что я благороден, что я выше всеобщей пошлости. И я бы, наверное, все равно ни с кем бы не сошелся. Но если бы болезни не было с самого начала, ничто не препятствовало бы мне сделаться кем угодно. Вполне могло стать так, что я предавался бы и промискуитету, как вы. Или, если нет, только потому, что Бог бы вмешался и предотвратил эту опасность. Может быть, моя болезнь была заботой обо мне, чтобы я не согрешил. Одно знаю: самому бы мне и в голову не пришло воздержаться.

- Не несправедливы ли вы к себе? - спросил Г. - Не желаете ли вы, как я, преувеличенного осуждения? Из-за нашей духовной общности я имею основания полагать, что вам, как и мне, свойственно слишком сильно формулировать свою греховность.

Н., слегка помолчав, произнес:

- Но, мой господин, я не думаю, что вообще-то кого бы то ни было стоило бы осуждать за это, потому что такова, возможно, сама человеческая природа. Разве не сказано, что ни в чем нет нашей заслуги, только воля Бога? Не мне судить, так ли это и как это у других. Но я смотрю на себя и понимаю, что это так. Я понимаю это сейчас. Но думаю, что даже раньше я вряд ли стал бы спорить относительно себя, я только сказал бы, что не верю в Бога. И превосходство одних надо другими я объяснил бы разной природной силой и, главное, разными достоинствами их культуры.

- А теперь чем, по-вашему, оно объясняется? - Г. говорил удивленно. - Если я правильно понял вашу мысль, что только когда Бог вмешивается, человек не грешит, из этого ведь следует, что Бог полностью предопределяет, кто грешит и кто нет.

Н. еще ниже опустил голову и еще тише ответил:

- Теперь, если бы меня спросили, чем объясняется превосходство одних над другими, я просто ответил бы, что нет такого превосходства… И даже те, кто грешили, и даже те, кто сейчас в аду, сами по себе не хуже чем мы, помилованные ни за что.

- О, да! - воскликнул Г. в восторге; его глаза вспыхнули. - Как хорошо, что вы это сказали. Р. говорил мне, что его мечта - спаси из ада одного человека. Можно подумать, вероятно, что это невозможно. Может быть; а, может быть, нет. Кто знает, что может молитва, тем более его. Но вы же сейчас сделали первый шаг к его мечте. Прежде всего - понять, что речь не о разнице в природе. А относительно благодати, может быть, в принципе Бога можно умолить.

- Кто-то молится о других, - сказал Н. скорбно, - а я не могу молиться даже о себе.

- Да ведь о других легче, - возразил Г.

Н. покачал головой и безнадежно ответил:

- Так у вас. Вы ангел, мой господин. - Потом добавил: - При всех наших грехах, которых у кого-то больше, а у кого-то меньше, есть какое-то определяющее свойство, одно определяющее решение в глубине души, одно "да" или "нет". И тот, кто имеет это "да", сколько бы ни грешил, продолжает оставаться ангелом по душевному существу. Если бы это было раньше, я сказал бы, что у меня в глубине души "нет". Только теперь, когда я обнаружил себя среди спасенных, я не знаю, что думать о самом себе. Да, действительно, я молился о сестре. Не знаю…

- О, вы слишком сильно осуждаете себя. Я всегда был таков сам. Теперь, я думаю, я должен прекратить таким быть. Мне дорого, конечно, собственное предельное моральное требование. Но оно мешает. Надо оставить его как идеал, но вообще-то забыть о нем. Я никогда не мог молиться, когда был уверен, что я конченный человек и что требование ко мне предельно, максимально. Не думаете ли вы, что вы тоже конченный человек? Ведь вам известно, что это не так. Не думайте об этом. Для меня человек, который по-настоящему понимает, как молиться, это Р. Рядом с ним светло и нет, в сущности, никакого осуждения. Где осуждение, особенно непреклонное и принципиальное - а уж тем более с элементами агрессии - очень трудно по-настоящему любить и верить.

Н. молча кивнул.

Он имел в виду, что согласен. Он не ожидал, что через несколько мгновений Г. заглянет в его лицо.

- Что с вами? - тревожно спросил он. - Почему вы замолчали, я сказал что-то не то?

- Нет-нет, - прошептал Н. - Продолжайте…

Он не мог бы ответить на вопрос, почему он испытывает такую боль и такое счастье. Но счастье было едва выносимым. Г. смотрел в его лицо, спрашивал, почему он молчит. У него никогда не было ничего подобного. Кто-то любил его и хотел, чтобы он с ним был счастлив. В такие моменты по самому их существу единственное, что можно, это хотеть умереть. Он качал головой, чтобы не заплакать.

- Да что же с вами?

- Перестаньте. Не надо. Боже мой… Вам придется увидеть, что я плачу. Я ничего не могу с этим сделать. Я счастлив. Мой господин, простите меня. - Он закрыл глаза, в которых были слезы. - Я счастлив только потому, что вы со мной.

Г. ответил без недоумения:

- Я же счастлив быть вам в радость. Я сказал это в самый первый раз. Я, как и вы, спасен незаслуженно, и я хочу, если так можно сказать, благодарить Бога за свое спасение служением; и, кроме того, я уже говорил, что моя душа была разрушена грехом, и я надеюсь служением - я имею в виду служение вам, и, через вас, Богу - снова стать способным к любви. Но я не понимаю, скажите, почему вы все время называете меня своим господином?

Н. прошептал с закрытыми глазами:

- Потому что вы мой господин. Разве вы не видите? Вы же понимаете, что происходит. Я целиком в вашей власти. Все будет так, как вы скажете. Я сделаю все, что вы захотите. У меня нет и не может быть своей воли.

- Так нужно вам? Я тоже согласен, чтобы было так, как вы захотите. Да мне как-то трудно предположить, что здесь возможна ситуация, в которой решать должна чья-то власть.

- Дело не в ситуации, - покачал головой Н. - Всё, что происходит, решаю не я. Я не хочу решать даже что мне думать. У меня нет сил. Мне очень страшно, я прошу о спасении, о милосердии. Пока я предоставлен сам себе, я не могу ни молиться, ни верить. Дело не в том, что я хочу не иметь воли. То, что я ее не имею - это просто факт. Я ничего не хочу скрывать. В вашей власти я счастлив.

Г. некоторое время молчал, потом произнес задумчиво:

- Когда вы говорите, чтобы я решал, что вам думать, я ощущаю некоторую неуверенность. Разве это должно быть так? Неужели я могу думать лучше вас? Власть над вами - это одно дело, но ведь это одновременно означает власть над вашим спасением. Это мне не под силу, поверьте. Морально в сравнении с вами я жалкое ничтожество!

- Какая ерунда, - сказал Н. - Разве не только ангел может провести знак равенства между мной и моим спасением? Нет, спасение у Бога, насколько я понимаю. Но вы, мне кажется, намного ближе к нему, чем я.

Г. усмехнулся:

- У нас образовался затяжной спор о том, кто ближе к спасению. Мы сами это определенно решить не можем. Да, судя по всему, вряд ли надо его решать. И вы, и я уже спасены, но ни вы ни я еще не счастливы. И так видно, что вы несчастнее меня, но не потому, что дальше от спасения, а потому что дальше от счастья. Что сделать, чтобы вы к нему приблизились? Лично я свое счастье связываю со служением, значит, служением вам, значит, вашему счастью. Не говорите, что я ангел. Это просто мой путь к тому, чтобы быть счастливым. Это еще только что началось, но я знаю, что я на верном пути. Я все время ощущал свое внутреннее растление, а сейчас перестал его ощущать. Однако, - добавил он, - задача моя очень сложна, и я не знаю, насколько с ней справлюсь. Мне надо каким-то образом определить, что делать. Взять на себя работу отходить на некоторое расстояние, смотреть на происходящее со стороны, понимать, что происходит. - (Он говорил медленно) - Слабость того, кого любишь - это ведь, по существу говоря, очень страшное испытание. Его несовершенство. Отношение к нему со снисхождением (поскольку он слаб), но в то же время и с восхищением (поскольку он все равно превосходит). Одновременно с жалостью и с требованием жалости от него. Большое экзистенциальное мастерство нужно, чтобы так любить! Но в каком-то смысле я был готов к этому. Когда я говорил с Р. перед тем, как к вам прийти, я понял, что он сказал: рай - это страдание. Чтобы быть счастливым, надо сначала им не быть. Конечно, не сразу ясно, почему все то, что я сказал, так сложно, но когда это поймешь, становится ясно, что по-настоящему любить - это верный способ быть несчастным. Гораздо вернее, чем, допустим, безответно влюбиться. Там еще многие мечты и иллюзии охраняют тебя, а тут никакой мечты, никакой иллюзии, ужасная, можно сказать, правда. Но это именно такое несчастье, которое может сделать счастливым.

- Только не думайте, что я не понимаю, почему это вам так тяжело и сложно, - сказал Н. - Я знаю, как несчастны вы будете со мной.

- Счастлив, - ответил Г.

- Я знаю только, как несчастны. Как счастлив - это можете знать вы.

- Ну, я знаю.

Их диалог уже был совершенно не таков, каким начался. Оба говорили, почти не думая. Уж точно они не просчитывали, что будет сказано дальше. Все это время они сидели рядом. Дело было в храме, в его отдаленном углу. Там был полумрак. Но было видно, как сиял свет вдалеке, ближе к центру храма, и слышно, как там звучала музыка.

- Господин мой, - попросил Н. - Вы можете молиться. Я нет. Позвольте мне помолиться рядом с вами.

Г. тотчас встал. У него были быстрые движения. Он протянул руку Н., тот поднялся, опираясь на нее. Они пошли к центру храма и к иконам. Г. произнес, несколько хмурясь:

- Как это, между прочим, тяжело - я только что научился сам и уже должен учить. Чему я научу, Господи? Но, по-видимому, это необходимо.

- Да, мне, - сказал Н.

- Может быть, мне тоже. И вообще. Тут есть что-то от Бога.

- Мы, наверное, еще ничего не понимаем, - напомнил Н.

Г. шел быстро, и Н. приходилось за ним почти бежать.

- Да. Не правда ли, какая философская привычка: едва понимать и уже думать? Потом надо будет еще решить, что означает верить…

Они шли мимо икон на стенах и подставках.

- Вы смотрите на иконы? - спросил Г. - Бывает, что какая-то из них нравится вам?

- Я не могу смотреть сразу на все, - ответил Н. - Чтобы какая-то понравилась, нужно же подойти к ней близко, долго смотреть, молиться, наверное.

- Да, - согласился Г.

- Но если разглядишь, то, наверное, почти все окажутся одинаковы.

- Сколько их тут! Сколько времени, надо полагать, надо, чтобы разглядеть все. Ну, пойдем к любой. - Чтобы помочь Н. опуститься на колени, Г. опять подал ему руку.

Это был еще не самый центр храма, но музыка вокруг звучала уже громко, и ярко горели свечи. На иконе оказалось изображено бичевание Христа. Н. не мог читать молитвы без книги. Но смотрел на изображение.

Поскольку он и в жизни был чрезвычайно впечатлителен, а здесь тем более, чем дальше он смотрел, тем более близко это было к тому, что бьют его. Ему совершенно отчетливо казалось, что его тело горит. Помимо простого сопереживания, он заставил себя думать, что если бы этому человеку не было тогда так больно, возможно, его, Н., сейчас бы здесь не было. Он-то всю жизнь провел не задумываясь, что его спасли. Ведь Христос не спрашивал его; спас, даже несмотря на то, что он этого, можно сказать, не хотел. Может быть, еще совсем недавно он бы не почувствовал, что он этому рад. И благодарить Христа стал бы только искусственно. Конечно, попав в рай, он сразу же стал смиренным, так что сам по себе благодарить был бы согласен, но, как сказал Г., тут было еще далеко до счастья, как и до радости.

Теперь он думал, что, может быть, еще совсем немного, и он будет счастлив. Он поверил, когда Г. сказал, что это его цель.

- И что я тогда буду делать? - спросил он у изображения на иконе. - Кого я спасу? Я буду только все время пользоваться жертвами других для меня. Сначала Бог, потом Христос, потом ангел, потом моя сестра, потом Г. Мне подают руку, чтобы помочь даже встать на колени. Я никому никогда руки не подал. И уж конечно я бы никогда не претерпел такого страдания. Ничего хорошего не происходит от меня. - Он опустил голову, стал читать 50-й псалом и повторять "Господи помилуй". Но потом поднял ее, чтобы дольше видеть и лучше запомнить, как Христу было больно. Торжественная музыка и яркий свет не давали забыть, что в конце концов его страдание оказалось, вместе с ним самим, его победой.

- Страдание благословенно, его следует прославлять, - прошептал Н. - Потом оно станет счастьем, сначала кого-то еще, потом собственным.

Вероятно, с точки зрения Р. и Г. это было не ново. Н. подумал, что в сущности и он это знал. Но в жизни он говорил противоположное; он в первый раз понял истину с такой отчетливостью. Что оставалось делать ему, который не мог страдать ни за кого, кроме себя? Сейчас, когда ему казалось, что его бьют, он страдал, но ведь это было как бы бессмысленно, ни за кого. Как сказал бы апостол Павел, когда человек отдает свое тело на сожжение, а любви не имеет, ему нет в том никакой пользы. И что делать? По меньшей мере, очевидно, учиться как следует благодарить тех, кто страдал за него? И Христа, и Г. Радостной-то благодарности он испытывать, конечно, не мог. Зато мог заставлять себя все время помнить об их страдании.

Совершенно неожиданно произошло чудо. Несмотря на то, что, подумав, Н. очень легко мог бы заключить, что чудо в раю вообще не чудо, а может происходить вполне естественным образом, он смертельно испугался. Христос ожил, сошел с иконы и направился к нему. Он протягивал руки, может быть, желая его благословить, а может быть, взять к себе, туда где Его били. Н. этого не узнал, потому что от нечеловеческого ужаса упал в обморок.

Г. схватил его, рывком поднял - сколько силы ему потребовалось - и оттащил в сторону.

- У вас кровь и рубцы на спине! - воскликнул он.

По всей видимости, Г. ничего не видел. Стало быть, все происходило духовным образом. Н. услышал его голос, но долго не понимал, что он делает, что происходит. Когда пришел в себя, увидел, что теперь они оказались около другой иконы. Лик какого-то неизвестного святого смотрел на них по-доброму. Н. некоторое время лежал, смотрел на эту икону, потом встал.

- Разве этот случай не доказывает, что вы святой, - заметил Г. - Стигматы!

- Этот случай доказывает, что я слаб и ничтожен, - ответил Н. - Я видел, как Христос сходит с иконы и идет ко мне. Он мог бы мне что-то сказать. Или что-то сделать со мной. Но такого ужаса, как в тот момент, я никогда не испытывал. А как обрадовался бы, наверное, святой на моем месте.

- Давайте вернемся, - предложил Г. - У меня тоже все внутри трясется от страха.

- Я хочу, чтобы обе эти иконы были у меня в келье, - сказал Н. - Но нельзя ведь просто взять их из храма.

- Боже, как тогда вы там будете? Опять в крови и в обмороке?

- Когда они вместе, не так страшно.

Г. отправился, нашел священника, тот снял иконы с их мест, поцеловал и отдал Н. Затем дал ему еще третью икону, с Девой Марией.

- В храме никогда не бывает недостатка в иконах, - сказал он. - Здесь очень скоро будут другие.

Н. тоже их поцеловал, когда брал. Когда нес, прижимал к груди. Оба они побаивались смотреть. Всю дорогу, чтобы Н. не шатался, Г. его поддерживал. Когда пришли в келью Н., повесили иконы на стену. В келье было темно. В свете одной свечи иконы были не особенно видны.

Г. усадил Н., обращаясь с ним весьма бережно.

- Очень прошу вас, постарайтесь отдохнуть, - сказал он. - Непрерывный экстаз, в котором вы пребываете, вас обессиливает.

Н. сразу ответил:

- Хорошо.

- Я пойду встречусь с Р., - сказал Г. - Мне отчаянно необходимо если не его духовное руководство, то хотя бы его увидеть. Мне страшновато, как вы будете тут без меня; я буду молиться все время.

Н. поднял голову, посмотрел ему в лицо, взял обеими руками его руку, опустился перед ним на колени и прижал его руку себе к лицу.

- Я буду вас ждать, - прошептал он. - И тоже молиться, насколько смогу. И вы тоже отдохните.

Г. его поднял, снова посадил, потом поклонился и вышел.

Разговор Н. с ангелом

Когда он ушел, Н., конечно, встал на колени перед иконами. Г. верно сказал насчет экстаза. Именно так можно было описать его состояние. Имелась в виду не то чтобы взвинченность. Взвинченность была ему свойственна всегда. Сейчас он был некоторым образом в себе и не в себе одновременно. До сих пор, например, с ним никогда не бывало так, чтобы он говорил все, что думал, чтобы он был открыт. Теперь он был вообще не полностью уверен в том, что между им и Г. существует граница.

- Сколько ошибок и глупостей мне предстоит сделать, - думал он одновременно с тем, что повторял слова молитв. - От полной неопытности в том, как может один человек быть с другим человеком. К чему я буду его вынуждать, чего неправильного ожидать, что заставлять его делать для меня? Как узнать, из всего того, что я чувствую сейчас, что угодно Богу, и что я, значит, могу хотеть сохранить и дальше, а что неверно, и от чего я должен молить меня избавить? И что страсть? Совсем безгрешной моя любовь к нему быть не может, ведь ясно, что я люблю его ради себя, а не ради него. Но и совсем грешна она вряд ли. Я не могу без него (как ни стремительно, казалось бы, это произошло). Должен ли я звать его или отталкивать, насколько смогу? Как было бы лучше для него? Как угоднее Богу? Ведь нет никакого способа умозаключить самому. Я совершенно не понимаю, как мне это узнать.

Он уже не надеялся, что вернется ангел. Может быть, думал он, добрый святой сойдет с иконы. И если бы Христос во второй раз решил прийти и даже если бы велел ему идти к нему, он уже не так испугался бы. В темноте он видел, что на него смотрит Богородица. Но Христос больше не подавал признаков того, что знает о его существовании.

- Господи, - шептал Н. - Ведь плохо везде, всегда. Ведь и сейчас в мире живых убивают, издеваются, лгут. Для Христа это значит, что его все время снова бичуют. Теперь я уже ничего не могу с этим сделать. Надо было, пока я там был, действовать, как он велел. Но даже и теперь, ангел сказал тогда, что-то можно сделать молитвой. Но как узнать, как это делается? Ведь я не вижу, что происходит там. - Потом он какое-то время только молился, потом снова думал примерно о том же.

Прошло долгое время. Он стал слегка забывать о происшедшем в храме. Ничего не происходило. Он чувствовал себя все более устало. Он не мог больше читать молитвы. Тогда ангел все-таки пришел.

- Спрашивай, - сказал он, улыбаясь. - И потом, наконец, усни. Я тебя не благословляю так долго без отдыха пребывать, как ты выражаешься, в экстазе.

- Как мне любить Г.? - спросил он. - И что делать для Бога?

- Относительно любви к Г. ты измыслил несколько больше опасностей, чем их существует на деле. Ты почти ни в чем не ошибаешься. Ты, действительно, неопытен, ему с тобой довольно трудно, но это его задача, терпеть твою неопытность снисходительно, и он это знает. Общую теорию любви ты знаешь, потому что теоретическое познание осуществляется не опытом. В том, что касается этой области, оно осуществляется душевной тонкостью и готовностью страдания. С одной стороны, нужно делать все для него, для его блага. С другой стороны, принимать все, что он делает для твоего блага. Я не вижу, чтобы ты чего-то тут не понимал.

- Кажется, понимаю, - прошептал Н. - Но эти теоретические вещи так прекрасно звучат, и им так трудно следовать. Ведь доминирует над всем простое чувство, что я люблю его, и я думаю о своей любви, а не о его благе.

- Ты до сих пор все делал правильно, - успокоил его ангел.

Н. какое-то время колебался, не зная, насколько он вправе спрашивать, и как задать вопрос. Потом спросил:

- Любовь вообще. Скажи… Это ведь не очень понятно. Почему она такая? Или она не должна такой быть? И зачем она? Почему я полюбил его, как только увидел? Это кем-то решено? Почему?

- Человек не может быть один, - ответил ангел. - Человек всегда должен быть с Богом и с людьми. Бога человек не может видеть, поэтому может только верить и молиться. Все остальное делается через людей. С ними все бывает. Они представляют для человека Бога. Бог дал человеку мысль, но каждый человек учится мыслить у людей. И потому когда человек думает, он думает вместе с людьми, даже когда ему кажется, что он думает один. Когда человек восхищается красотой, он ее видит вместе с людьми. Когда он работает, он работает с людьми. Человек никогда не бывает один. И, чтобы все это было хорошо - например, чтобы думать правильно, чтобы работать успешно, чтобы красоту видеть именно так, как красиво - человек должен быть с людьми хорошо. Понимаешь? Речь как о живых людях, так и об образах людей. Самая первая форма того, как быть с людьми хорошо - любовь. Ты как философ был довольно плох, хотя по своим способностям ты мог многое. Так это было, потому что когда ты думал, ты не любил людей. Ты не отдавал себе отчета в том, что думаешь не сам, но на самом деле ты не смог бы сам подумать ни одной мысли. Думали они вместе с тобой, а в то же время ты нападал на них мыслями, и они - мысленные люди - вынуждены были как бы отшатываться от тебя. Ты был несправедлив: ты не понимал, что тебе помогают. В результате ты очень многих плохо понял, и у тебя было больше неверных мыслей, чем верных.

- Я понимаю, - прошептал Н. - О Господи, как мне сейчас в этом покаяться!

- Да, это действительно нужно понять и нужно покаяться, потому что тебе думать здесь еще предстоит. Но, впрочем, что спрашивать? Ты знаешь, как каяться: точно так, как ты каешься сейчас. Теперь ты узнал вообще о любви, зачем она. И ты меня, наверное, спросишь: почему все-таки это именно Г.? Ты предположил, что, возможно, это предрешено. В каком-то смысле да, по крайней мере, это было известно. Не можешь ведь ты сейчас выйти на середину храма и любить всех, кто там стоит. Это будет твоя следующая ступень. Любой человек должен начать с того, чтобы любить одного другого человека. Большинство приобретают этот опыт при жизни, чаще всего в самой молодости. Но ты не приобрел.

"Там ты не мог справиться с тем задачами, которые духовно стоят перед маленькими детьми: научиться не лгать, не бояться, принимать защиту взрослых и развивать инициативу. Надо было установить с миром невраждебные отношения. Только на этой основе потом возможна любовь. Ты пытался, но не смог, тебе не хватило сил. Потом были духовные задачи, которые стоят перед подростками: научиться самостоятельному мышлению, избрать экзистенциальным выбором тип ценности, тип собственной личности. Ты это тоже вынужден был делать, но ты еще прошлые задачи не решил, ты стал подростком, не перестав быть ребенком, поэтому все дальнейшее происходило с тобой практически без твоего участия и очень часто плохо. Затем то, что стоит перед молодыми людьми: научиться любить людей и Бога. И перед зрелыми: совершать поступки не только по воле случая, действовать силой разумных решений, сделать свою любовь к людям осознанной (ее вообще приходится все время улучшать). Потом уже перед пожилыми и старыми: дойти до святости, превзойти собственное понимание в пользу истинного видения. Ты всего этого тоже не мог. Это не твоя вина; ты всю жизнь делал все, что мог; я уже сказал, что ты был угоден Богу. Но в результате получилось, что ты попал сюда в каком-то смысле ребенком. Совершенно не удивительно, что и происходит здесь с тобой то, что там должно было произойти в самом начале жизни. Конечно, здесь все сильнее и стремительнее, чем там. Души больше обнажены. И оба вы уже знаете, что вы - помилованные грешники, и не строите ложных образов перед собой и друг перед другом. Вы дальше вместе поймете, что будет с вами потом, так сказать, после друг друга. Да, словом, поблагодари Бога и прими это.

- Что-то остается мне непонятно. Когда он подошел ко мне, я как будто сразу понял, что это он. То, что я тогда так подумал, угодно Богу? Позже, когда я ждал его, я думал, что от меня абсолютно ничего не зависит. Но я мог думать или "будет что будет", имея в виду покорность Богу, или " будет как он захочет", имея в виду покорность ему. Но ведь это разные вещи? Не грех ли отдаться так, как я, человеку, когда нужно, наверное, принадлежать Богу? Ведь человек поднимается к Богу по этим ступеням, о которых ты говорил, в конечном счете, один.

- Да, в конечном счете - один, но перед этим конечным счетом, в течение всего процесса - не один. Человек может быть один в пределе, но никак не в процессе. Я сказал тебе, что ради истины и ради Бога надо хорошо быть с людьми. Подлинная любовь людей (как двоих, так и многих), в сущности, почти то же самое, что любовь к Богу. Я ведь уже сказал тебе, что Бога видеть нельзя; Его способ присутствия - в других людях. Поэтому единственный способ быть покорным Ему - это быть покорным им. Это не грех, совсем наоборот. Другое дело, что в разных людях, бывает, Бог присутствует в разной степени, так что можно бояться зависимости от человека, если этот человек настроен очень сильно против Бога. Это по сути ложное опасение, хотя понятное. Здесь оно совсем бессмысленно: здесь, слава Богу, не земной мир, в нем просто нет тех, кто сильно настроен против Бога. Что касается земного мира, то и в нем сама по себе покорность никогда не будет грехом, даже покорность тому, кто очень плох. К тому же и мало тех, кто очень плох. И любовь обычно открывает глаза. Ты, между прочим, даже не догадываешься, каким Г. тебя видит.

Н. опустил голову.

- И даже не хочу догадываться, - прошептал он.

Ангел улыбнулся.

- Ты еще спросил, что делать для Бога, - сказал он. - Ответ на этот вопрос ты узнаешь со временем. Пока, во-первых, ты должен довести до конца свое покаяние. Вспоминай свои грехи и думай, чтобы понять, какие они были, потому что в книгах не всегда написано обо всем, что может быть и что было плохо. Во-вторых, учись любить. Сначала только Г.</