Повесть В АД - очень тяжелая для восприятия вещь! не читать
В АД
Главные
герои:
Р. : русский философ
И. : теоретик имманентистской
онтологии
Н. : философ-ницшеанец
Г. : философ-гносеолог
(Второстепенные герои: Сестра Н.,
Древний философ (Д.),
Философ-самоубийца (С.), ангелы,
святые, священники, Христос.)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Философ Р.
умер легко, несмотря на то, что физические страдания могли бы показаться ему
тяжелыми. Однако не показались. Он был стар. Он умирал на руках у заботливой
жены, окруженный несколькими верными учениками, которые так любили его
философию, что записывали даже те слова, которые он говорил в обычной жизни,
чтобы позже найти в них особенный смысл. Довольно долго перед смертью он не
вставал с постели. Свои последние тексты он диктовал, и что касается совсем
последних, он не был уверен, что не забывал то, что продиктовал накануне. Не
исключено, что ученики делали вид, что записывают, только из почтительности.
Затем последовали несколько инсультов, в промежутках между которыми он приходил
в себя и обнаруживал, что ничего не помнит, хотя лица вокруг знакомы. Трудно
поверить, но за все это время у него ни разу не испортилось настроение. Во
время одного просветления, перед последним инсультом, он сам удивлялся. "Я
не могу больше думать, не могу двигаться, ничего не помню, никого не узнаю; я
едва ли способен отличить правду от фантазии даже относительно того, кто я, -
думал он. - И однако, несмотря на это, мое существование не отягощает меня.
Наоборот, я существую с удовольствием. Как это странно." В особенности
странно это было в связи с тем, что когда он был молод, существование было для
него скорее страданием, чем удовольствием, и он вообще никогда не хотел жить.
Он относился к существованию как к чему-то, что надо терпеть, а не любить.
Смерти он ждал без всякого страха. Он был почти
уверен, что душа не исчезнет, но даже если бы она исчезла - допустим, в виде
исключения Господь не пожелал бы видеть ее существующей - исчезая, он не боялся
бы. Он сам не мог объяснить себе такое свое спокойствие. Возможно, у него не
было какого-то материала, из которого создается страх, какого-то приобщения к
источнику страха. В жизни он часто размышлял, что честнее бояться, чем не
бояться, но ни разу не смог убедить себя испугаться смерти. В Бога он верил
незыблемо и, пока мог, большую часть того времени, что лежал, про себя читал
молитвы. Это было его любимое занятие с давних времен. Он принципиально не
принадлежал ни к какой религии, молился же православными словами, поскольку
православие было религией его страны. В принципе, думал он, любые молитвы
достигают Бога. Свои просто написаны на своем языке. После последних инсультов
он уже не помнил ни одного текста и молился Богу без слов.
Как только он умер, он почувствовал легкость.
Сначала он не видел ничего, кроме яркого света. Свет был такой яркий, что перед
ним он с трудом ощущал самого себя. Кажется, он как-то двигался, или еще что-то
двигалось; потом он стал различать источник света и зеркальную поверхность, от
которой свет отражался. Поскольку до этого в жизни ему пришлось довольно долгое
время провести в беспомощном состоянии, он и здесь сначала ничего не делал,
только смотрел. Бессознательно сохранялось то состояние, в котором он пребывал
перед смертью. Душевный покой, к которому следует стремиться. Это была как бы
остановленная жизнь.
Потом некая сила перенесла его сквозь ослепительную
поверхность, и он перестал что-либо видеть. Он услышал, как с ним говорит
ангел.
При жизни Р.
не верил в ангелов. Содержание его веры было апофатично. Он отказывался от
фантазии о сверхъестественном, потому что ему представлялось наиболее
вероятным, что об этом ничего знать нельзя. Кроме чистой констатации веры в
Бога, философски корректным он считал только проецировать веру на реальную
жизнь в виде моральных требований. Этим он и занимался всю философскую жизнь.
Ангел смеялся.
- Не думай, что я обиделся! - говорил он ему. -
Слава Богу, мне почти не за что обижаться на тебя. В основном я даже могу
гордиться тобой. Только несколько твоих грехов требуют искупления.
Как только он услышал голос ангела, он почувствовал,
что время, которое до этого было как бы остановлено, как бы тронулось. Он стал
жить. Сразу же он увидел себя в моральном смысле со стороны. Этого в жизни у
него было мало. Несмотря на религиозность, он не часто предавался покаянию.
Бросилось в глаза, что он был скареден, эгоцентричен, бессердечен и
самовлюблен.
- Как ужасно! Я не понимал, каков я на самом деле! -
горестно воскликнул он. - Я не мог посмотреть на себя с должной стороны. Меня
любили, но не за то, что я хорош, а потому что те, кто меня любили, были хороши.
Мне было достаточно относительного покоя. Ничто не било меня настолько сильно,
чтобы катастрофически разрушить покой и заставить покаяться. Я был слишком
уверен в собственной праведности, в том, что если не происходит ничего ужасного,
например, если я пользуюсь успехом как преподаватель, значит, у меня все в
порядке с совестью. Теоретически я, конечно, понимал, что с совестью у меня не
все в порядке, но я ни разу в жизни не отважился посмотреть на нее так, как
следует, как я сейчас ее вижу!
- Не делай поспешных выводов, - сказал ангел. - И не
приписывай себе грехов страшнее, чем есть, иначе ты будешь перед чистилищем
обессилен. Однако же в твоей жизни, к сожалению, было несколько случаев, когда
ты отказал в помощи тем, кто в ней нуждался. Это не прощается просто так. За
них тебе придется принять наказание. Все же знай - это тебя должно слегка
утешить - что немногие могут выдержать чистилище без подготовки и сполна, а ты
можешь. Если ты все выдержишь от начала до конца, то не только последствия
твоего греха перестанут тебя отягощать, но и само его основание - твой эгоизм -
исчезнет. Если ты все выдержишь, тебе сразу станет легко.
Р. обещал постараться. Вслед
за этим он оказался в чистилище.
Оно напоминало дистанцию, которую надо пройти. В
течение движения то, что метафорически называется огонь (на самом деле это
скорее страх и боль, скорее как бы слезы) пронзает душу и все существо. Чем быстрее
двигаться, тем больнее. Чем слабее боль, тем она дольше длится. Впрочем, боль
ни в каком случае не невыносима. В какой-то момент Р. услышал, как кто-то неподалеку от него радуется и прославляет
Бога за то, что боль в чистилище совсем легкая по сравнению с той, что в аду.
Позже Р. много размышлял о том, кто
бы это мог быть, кто побывал в аду и вышел оттуда. Это был вообще первый голос
человека, который он встретил в мире после смерти.
После чистилища он оказался в мире, имеющем
пространство. У него было тело. Насколько он мог понять, это было почти то же
тело, что в жизни. По крайней мере, у него были руки и ноги, органы чувств, оно
могло существовать и мыслить. У него было соотношение с пространством и
временем. Само оно было органом и инструментом мысли - насколько он смог
понять, в большей мере, чем при жизни.
Вокруг была равнина, напоминающая песчаную. Светило
яркое солнце. Вдалеке были скалы. В другую сторону в отдалении находилось
здание, о котором он сразу же подумал, что это храм. Потом так и оказалось. Он
стоял на равнине, смотрел вокруг, видел солнце, храм и не верил своему счастью.
Он, конечно, устал после чистилища. Но чувствовал себя абсолютно по-новому. В
нем теперь не было некоторой части, бывшей раньше, и этому можно было только
радоваться.
Он опустился на колени и обратился к Богу с молитвой
благодарности. "Какое счастье, что я могу теперь навсегда избавиться от
греха! - думал он. - Какое счастье, что он не имеет более своей силы, и можно
не бояться, что он сам по себе вернется".
Потом усталость пересилила. Он лег прямо там, где был.
Поверхность была мягкая, напоминающая песок. Еще немного помолившись, он
заснул.
Прошло некоторое время, в течение которого он в
основном спал. Сначала ему казалось, что обессиленное состояние, в котором он
был, вызвано огнем чистилища. В жизни он не замечал, что ему присуща такая
усталость. Но уже огонь забылся, последний рубец от него в душе зажил, а ему
все хотелось спать. Время от времени он просыпался; иногда не вставая, лежал
некоторое время, всецело отдавшись покою и наслаждению тем, что это не сказка.
Невозможно представить себе ничего прекраснее исчезновения земной тревоги. От
счастья он молился естественными словами, которые при жизни по-настоящему не
приходили к нему. Он не задавал себе вопроса, зачем он тут, или что означает
весь этот мир. Снова засыпал и даже во сне продолжал думать о покое, о своей
усталости, и благодарил Бога за счастье. Иногда он молился ангелу, тот в ответ
появлялся.
Потом силы несколько прибыли. В одно из пробуждений
он встал и пошел в храм.
Пока он туда не входил, он не пытался представить,
как это будет. Потом, когда привык, уже не представлял ничего иного. Хотя в
жизни он принципиально не ходил в церковь, наконец он понял смысл храмового
богослужения. По сравнению с тем, как можно молиться в храме, одинокая молитва
бледна и бессильна. В жизни Р. не
очень любил иконы, как и вообще эмпирическую обрядность. Очень быстро он
полюбил и иконы, и тексты служб, и таинства. Священник, исповедовавший его,
сказал:
- Вы выглядите очень устало, прежде всего вам нужно
отдохнуть. Но когда отдохнете, ходите сюда чаще. Сначала просто стойте, потом
возьмитесь прислуживать, потом будете читать молитвы во время службы, потом вас
научат, посвятят в сан, и будете священником.
Сначала Р.
не понял его слов, кивнул только из механического послушания (поскольку было
очевидно, что священников следует безоговорочно слушаться). Чем больше времени
проходило, тем чаще он мыслями возвращался к этому. Со временем это сделалось
мечтой. Но сложилось по-другому.
Однажды, когда он пребывал в состоянии полусна и
блаженства, он услышал голос, хорошо знакомый ему из жизни. Этот голос
раздавался в отдалении. Он звал на помощь. Р.
тотчас вскочил и бросился туда.
С философом И.
его связывали довольно сложные отношения. В течение какого-то времени они были
близкими друзьями. Их разлучила политика. Что касается И., его отношения с властью были, вероятно, не всегда ясны ему
самому, во всяком случае, в них был элемент случайности. Но у Р. все было прямолинейно: он был
безразличен к политике, пока дело не касалось религиозных убеждений, но когда
ситуация повернулась так, что религия стала проблемой (от него потребовали,
чтобы он формально объявил себя атеистом!), он оказался в оппозиции; вера была
принципом, он объявил себя мучеником веры, оказался под угрозой ареста,
скрывался, на какое-то время эмигрировал, потом вернулся и так далее. Все это
время И. был на стороне тех, кто его
преследовал. Ему было легко принять официальный атеизм, эта проблема его не
трогала. Конечно, сам он не преследовал Р.,
но и не поддержал. Потом ситуация опять повернулась, вера была разрешена, даже
потерпели бывшие гонители. Мир между Р.
и И. не восстановился уже никогда.
Так выглядели их отношения при взгляде извне.
Изнутри было несколько иначе. Для Р.
философия была главным смыслом и любовью жизни (это, может быть, несколько
странно для верующего, поскольку вера и философия - это очень разные принципы.
Но он ни от того, ни от другого отказаться не мог). И. был гениальный философ. Уже этим было сказано, что он не мог
быть для Р. просто другом, но обречен
был сделаться чем-то иным. Вообще говоря, возможна была и зависть. Р. не мог бы поручиться, что ее не было,
точнее говоря, в каком-то смысле она точно была. В этом смысле Р. заставил себя смириться с тем, что И. превосходит его. Смирившись, он
влюбился.
Он влюбился не столько, конечно, в самого И., сколько в его философствование, и
больше в процесс, чем в результат. Это чувство он в себе принял. Быть
влюбленным гораздо благороднее, чем завидовать. Последующие события и изменения
в их отношениях добавляли боли, горечи; было время, когда Р. не мог без гнева вспомнить его имя, потом простил, в конце жизни
молился о нем. На глубокой основе его отношения происходящее не сказывалось.
Даже в период острого разрыва он читал все книги И. и иногда бывал на его лекциях.
У И. было
немало почитателей. Так было даже когда они еще были молоды. Люди часто тянутся
к истинному философствованию, как к истинному искусству. Сам И. в разговорах с Р. выражался о большинстве из них с презрением. Однако на всякий
случай поддерживал с ними дружеские отношения и публично всегда их хвалил. По
характеру он был неискренен, временами даже лжив, и, в соответствии с этим
качеством, естественно изворотлив (это вообще не редкость у философов).
Кроме этого, он был легкомыслен. Это уже большая
редкость и на первый взгляд может даже показаться несовместимым с необходимой
для философии глубиной. Однако при некотором отделении ума от чувств глубину
можно сосредоточить в области ума. Р.
такой путь был чужд, но И. шел по
нему с большим успехом. Будучи в философии последовательным, ответственным,
отважным, в личной жизни он навлекал на себя неодобрение даже поклонников
многочисленными изменами жене. Р.
очень не одобрял его способ личной жизни, но обсуждать эти вещи И. не позволял. Сам Р. в глубине души считал, что философ, ведущий себя недостойно, не
может правильно философствовать.
Философия отчасти сродни науке, а отчасти -
искусству. Среди наук она искусство. Это видно уже в том, что она
индивидуальна. Невозможно представить себе, чтобы математика или даже история
зависели от личности ученых, а философия зависит. Но с точки зрения искусства
она наука. Философ говорит истину, которую он не придумал, а отыскал вовне
себя. Что касается его самого, для него истина не зависит от его личности. Если
у какого-то философа его философия зависит от его личности, это слабый философ,
который не может уважать сам себя. Философия - не мировоззрение. Она
дискурсивно общезначима. В каком-то смысле открытия всех философов так же
истинны для людей, как открытия всех остальных ученых. Другое дело, что есть
вопросы, которые философы не решают, а определяются в них способом веры, и
остальные делают так же. Настоящий философ понимает, способом веры он определялся
или нет.
Итак, каким образом личность философа бросает тень
на его теорию? Ведь любой философ совершает общезначимые открытия? Об этом Р. много думал. Доказать это вряд ли возможно.
Для самого себя он думал так: никакая философская теория не может быть
корректно дедуцирована из очевидностей силами отдельного, конечного человека.
Даже гениальные философы (например, Аристотель или Декарт) или принимали на
веру что-нибудь от других людей, или ссылались на веру в Бога. Любая теория,
имея дело с неизвестным, работает на границе, где человек выходит за свои
пределы и встает лицом к лицу с Богом. Помимо того, что работа на этой границе
всегда чревата необоснованными полаганиями, доверием к ненаучным привычкам
мысли и по-иному трудна, она непременно требует особых личных качеств от того,
кто отваживается предстоять неизвестному. Р.
верил в существование в этом неизвестном Бога. Напряженное интуитивное
прислушивание и всматривание в то, чего до сих пор не было, чисто
психологически напоминало ему состояние молитвы. Когда молился, он тоже
инстинктивно как бы прислушивался, как будто ждал, что Бог ответит.
Однако же он не стал бы требовать, чтобы философ
непременно верил в Бога. Среди тех, кто его окружал, верующих было меньшинство.
Он был готов допустить что не только неверующий, но даже атеист может быть
истинным философом. В свое время он пробовал, но бросил проповедовать религию И. Но тот, у кого нечиста совесть? Как
может такой человек предстоять божественной неизвестности и не ошибаться, Р. не понимал. (Конечно, про себя он
думал, что совесть нечиста у всех неверующих; что они просто не могут признаться
себе, что в глубине души знают, что Бог есть, но отгоняют мысль о Нем ради
более легких мыслей). Когда выходишь, чтобы встретить неизвестное, руки должны
быть чисты. Иначе из неизвестного с тобой будет говорить не Бог, а совсем
другие силы (Р. имел в виду не
демонов, он при жизни в них не верил, а страсти).
Таким образом, вместе с восхищением, которое он
испытывал к И., была
неудовлетворенность, трудноопределимое несогласие. Философствование было
гениально, но по содержанию эта философия в чем-то сильно ошибалась. И если
ответить на вопрос "почему" Р.
мог легко - потому что автор неверен жене, - то на вопрос "в чем"
ответить он почти не мог. По формальному содержанию философия И. была системой анализа сознания. В ней
демонстративно отсутствовала этика, система ценностей, представление о должном
и вообще ссылки на что-либо кроме того, что есть. Мысль у И. была такая яркая, что даже от незначительных брошенных им слов
потом долго расходились круги в виде вторичных систем, построенных эпигонами.
К чести И.
надо было заметить, что пока они дружили, это бессилие Р. более точно определить свое несогласие он никогда не приводил
ему как аргумент против него. Он много раз мог бы сказать, что если Р. не знает, с чем не согласен, то этого
нет, или это говорит о его умственной слабости, или о предубежденности. Но И. ничего подобного не говорил, а внимательно
вслушивался, даже пытался помогать ему спорить. Но, конечно, сам тем более
ничего не понял.
конец отступления
И вот теперь Р.
услышал его голос, отчаянно взывающий о помощи. Крик был именно отчаянный. Он
до сих пор подумать не мог, что голос И.
может выражать такой ужас.
Ему пришлось преодолеть большое расстояние. Он
бежал. По сторонам он не очень оглядывался, поэтому не понял, куда попал. Что
бы это ни было, думал он, он должен постараться помочь. Конечно, можно было
призвать ангела и спросить, что происходит. Но он об этом не подумал. Какое-то
время дорога шла в гору. Поскольку мир был не земной, Р., несмотря на подъем, чувствовал в теле легкость. В жизни он
вообще не мог бегать, он был болен. Он мог только медленно ходить. О том, чтобы
мысленно поблагодарить Бога за счастье легкого передвижения, он не забыл даже
на бегу. Точнее сказать, благодарность у него получалась сама собой. Любое
удовольствие и счастье он мысленно формулировал как благодарность Богу. Чтобы
сформулировать беду как просьбу к Богу о помощи, ему приходилось напрягаться
значительно больше. Он оказался в горах, дорога поднималась. Солнце
осталось за спиной, но на верху гор было светло. Крик был слышен все лучше.
Кончилось тем, что перед ним открылась пропасть. Она
сияла. Она была заполнена ослепительным зеркальным блеском. Другого ее берега
было не видно, как и дна. Точнее сказать, это была не пропасть, а сияющая
пустота. Крик раздавался из этого сияния.
Конечно, Р.
испытал ужас, конечно, также и трепет, и благоговение. Что это было, невозможно
было определить. Что было внутри пропасти, какова была природа этого сияния.
Конечно, стоя на краю, он воззвал к Богу. Зачем иначе он бежал сюда, не для
того же, чтобы отступить. И отчаянно кричащий голос был совсем рядом. Он знал,
что сделает шаг вниз. Или молитва сама по себе придала ему сил, или Бог ее
услышал. В последний момент, прежде чем ступить в сияние, он мельком мысленно
увидел ангела. Тот ободрял его.
- Помоги мне его найти, я ведь ничего не вижу! -
попросил Р.
Оказавшись в сиянии, он сразу узнал, что это такое.
Он узнал неповторимую пронзительную светлую горечь. Он не так давно испытал ее
в чистилище. Странно, что кому-то могло быть здесь так ужасно. Хотя он и ничего
не видел, он нашел И., схватил его и
каким-то чудом вытащил на поверхность (трудно представить себе, чтобы из
пропасти можно было просто выйти; возможно, ему помог ангел).
Слава Богу, крик прекратился. И. был без чувств. Р.
наконец, хотя и с запозданием, понял, что надо было делать. Он встал на колени
и обратился к Богу с молитвой о том, чтобы ему что-нибудь понять в происходящем.
Появился ангел.
- Что я сделал? - спросил Р. - Это было верно? Ведь необходимо же пройти чистилище. Но он так
кричал, что он, наверное, не мог. И что теперь делать?
Ангел ответил:
- Если бы ты не был предназначен вмешаться, ты не
услышал бы крик. Ты поступил правильно. На вопрос, что теперь делать, сразу
ответить трудно. В сущности, к тебе предъявлена задача помочь ему.
- Моя любовь к нему велика, я готов, конечно, на
многое, - сказал Р. - Но что я могу
сделать?
- Сейчас пока неси его к храму, - сказал ангел. -
Что делать дальше, ты позже поймешь сам.
Тело И.
было очень тяжелое (возможно, его отягощал неискупленный грех?), Р. пришлось много раз останавливаться,
но он его донес. Остановился не там, где до сих пор привык спать сам, а в большем
отдалении. Там кончались скалы и начиналась ровная поверхность. Она напоминала
лужайку. Чтобы попасть в храм, лужайку надо было пересечь.
Он сидел на земле рядом с лежащим другом, обхватив
колени и поставив на них подбородок. На лице у И., несмотря на закрытые глаза, оставалось выражение сильного
страдания. Возможно ему было больно даже в обмороке.
Р. вспоминал многое из жизни,
не обязательно то, что имело отношение к И.
Вид бесчувственного тела напомнил ему больницу, острое отделение, в котором
он работал в молодости (он был врачом перед тем, как стать философом). Он
впервые ясно задал себе вопрос о смысле и устройстве того мира, в который
попал. Здесь были тела. Устройство их вряд ли было похоже на земное. Не было
потребности в питании, не было пола. Исчезновение первого с точки зрения Р. было безразлично, исчезновение
второго радовало. В жизни он часто сталкивался с тем, что половое
функционирование вмешивается туда, где лучше было бы, чтобы его не было
(например, когда он работал преподавателем, ему приходилось принимать
утомительные защитные меры против того, чтобы не возникало неуместных чувств
между ним и студентами). Наряду с этими исчезновениями оставались движения,
ощущения, мысли и, как сейчас, тот модус человеческого существования, который
по-философски называется бытие-с-другим.
Другими словами, это была практически жизнь. Раем ее
назвать было нельзя, хотя в первое время после смерти она казалась раем из-за
того, что не было тревоги. Но когда он сидел и смотрел на лежащего рядом хорошо
знакомого человека, который был без сознания и с гримасой боли на лице, он
понимал, что это не рай. Он не возражал, не хотел ничего изменить, скорее
душевно готовился к тому, что предстоят испытания. Главное, что было не ясно -
каково будущее. Эта жизнь будет продолжаться бесконечно? Или закончится
какой-нибудь второй смертью? Эмоционально было пока безразлично, но хотелось
хотя бы примерно иметь представление о должном. Должное - это было то, что он
всегда носил с собой. Оно было нужно, чтобы построить систему морали. Ангел не
являлся, и получалось, что пока нужно обходиться знанием только о непосредственной
задаче (помочь И.).
И. очнулся, увидел Р., и его первые слова были выражение приветствия.
- Счастлив вас видеть, - сказал И. - Кто бы мог ожидать столь приятную встречу после того ужаса!
Р. ответил:
- Я был бы тоже счастлив вас видеть, если бы
перспектива того ужаса вас больше не ждала. Но боюсь, что ждет.
И. поморщился и кивнул:
- Почти наверняка. Я и сам догадываюсь. Но погодите.
Раз, благодаря вашей героической доброте, я обрел передышку, позвольте
использовать ее, чтобы сориентироваться.
Он огляделся. Странно, подумал Р., что сохраняется внешность. Себя он не видел, но своего собеседника
узнавал даже до деталей. Именно так тот всегда двигался, наклонял голову,
улыбался. У И. были чрезвычайно
ловкие движения и живая мимика. В жизни он был стремителен. Он стремительно
отвечал, стремительно ориентировался. Был второй И., не похожий на первого. Когда он начинал философствовать, его
движения становились медленными, голос серьезным, взгляд отсутствующим. Первый И., когда ему задавали вопрос, отвечал
так, как было выгодно по ситуации (обычно льстил собеседнику). Второй И. был строго монологичен, вообще не
воспринимал вопросов. Конечно, пропасть между двумя И. была не абсолютна. Если первому И. из необходимости надо было пофилософствовать на определенную
тему (такие темы, случалось, предъявляла ему политика), второй И. мог философствовать на нее и даже
заявлял политически ориентированную позицию. Выражаясь грубее, второй не всегда
сопротивлялся, когда первый его продавал. Но своя автономия у второго была. Ему
случалось, и даже часто, высказывать нечто, что наносило первому раны. Р. иногда, наблюдая это, восхищался. Сам
он не был расщеплен. Вместе с этим он не был продажен, конформен или
неискренен. Но и безоглядно забыть себя, как И., обычно не мог.
И. поднялся с земли, постоял,
потом сел.
- Как странно: идет время! - сказал он. - Если идет
время, можно быть уверенным, что это вечно продолжаться не будет. Вместе со
временем увеличивается информация, истощаются ресурсы носителя. Другими
словами, мы по-прежнему конечные существа. Жить могут столько существа
конечные.
- Меня больше всего удивило тело, - сказал Р. - Вас время?
- Да. Время удивительно. Или его абсолютно обожаешь,
или абсолютно ненавидишь. Я в разные моменты колебался между этими двумя
крайностями, но никогда не бывал в середине. Тело - производное от времени.
Чистая душа просто не может существовать во времени без тела: ей нечем будет
отвечать на изменения. Итак, если мы конечные существа, если есть тела, если
есть, как в жизни, интенциональность сознания, то естественно должна быть
какая-то цель. Зачем же это все?
- Не знаю, - ответил Р. - Точнее сказать, не знаю общей цели всего. Что касается вас, то
предполагаю, что какова бы ни была общая цель, ваша ближайшая цель - осилить
чистилище.
И., поморщившись, покачал
головой:
- Невозможно.
Р. спросил:
- Почему? Я верю вам, но не понимаю, потому что я
был там и ничего подобного не ощущал.
И. ответил тихо:
- Это немыслимая боль.
Р. пожал плечами:
- Тогда придется сформулировать ближайшую цель
по-другому: надо понять, что сделать, чтобы это стало для вас возможно.
И. поинтересовался:
- Какой возраст вы ощущаете? Я, смотря на вас, узнаю
того человека, которого когда-то впервые встретил, того, которому было 35 лет.
Но ведь вы должны помнить и свою старость?
Р. пожал плечами:
- Физически я даже в молодости не ощущал себя таким
счастливым. А духовно… Конечно, я помню, что было в старости, как много я тогда
понимал. Точнее сказать, как много возможностей видел. Но это касалось
устройства того мира. Попав в этот мир, я ощутил себя скорее молодым, потому
что все было незнакомо. Но в целом мое устройство в течение жизни не очень
менялось. В жизни что-то сильно изменилось только один раз: когда мне пришлось
побывать под угрозой смерти. Я испытал то, что никогда не испытывал; с тех пор
я никогда не мог спать спокойно. После этого все, кто спокойно спят - и я сам в
молодости - казались мне просто не знающими, как страшна на самом деле жизнь.
Попав сюда, я уснул спокойно, потому что не ощущал ни малейшей угрозы, ни
следа. Нет, то состояние, в котором я сейчас, вообще не напоминает мне никакой
мой возраст.
И. заметил:
- Узнаю вашу манеру осуществлять интроспекцию. Но я
все-таки склонен умозаключить логически: если я сейчас несу с собой весь груз
понимания, который обрел до 70-ти лет, это значит, мне более, чем 70. Но и я
должен согласиться, что такого странного чувства у меня никогда не было. И как
мне здесь хорошо, по сравнению с чистилищем! Но то, что я должен буду рано или
поздно его пройти, как бы долго я этот момент ни оттягивал, мне абсолютно ясно.
Р. спросил:
- Скажите, вы видели своего ангела?
- В момент смерти я помню чье-то явление, - ответил И., - но он остался невидим. Он перенес
меня в чистилище и там оставил. После этого я уже ничего не помню, я мог только
кричать.
- Вероятно, это и был ваш ангел, - сказал Р. - Значит, он не захотел вам помочь.
Возможно, он очень обижен на вас. Боже, за что? Я же знаю вас. Вы не страшный
грешник.
И. пожал плечами.
- Слушая вас, я начал понимать, что у меня мало
надежды на лучшую участь. Я не пройду чистилище еще раз, сколько бы ни пытался.
И никто не может мне помочь. Скажите, если вы знаете: нет ли у меня такого выбора,
как совсем исчезнуть?
Р. вместо ответа быстро
схватил его за руку.
- Не позволю! - воскликнул он.
И. ответил:
- Что же, я поблагодарил бы вас, если бы ваша
преданность давала мне шанс на спасение. Я не представляю, какой силы боль
могут вынести другие, но мне ясно, что я не смогу двинуться, даже если боль
будет меньше, чем она была в первый раз. Попав снова в чистилище, я буду хоть
бесконечное время в отчаянии взывать о помощи; чем это отличается от ада?
Р., не отпуская его руку,
сказал:
- Вы еще слишком мало понимаете, чтобы приходить в
отчаяние. Даже я могу чем-то вам помочь. Кроме меня, есть ангелы, святые!
Поверьте, вы могли бы призвать очень много сил. Вы никогда об этом не задумывались,
вы, вероятно, думали обо всем, кроме силы молитвы. - (Затем отпустил его руку).
- Святые, - пробормотал И. - Да, я старался не думать о таких вещах. Совсем без фактичности
философ обойтись не может, но принимать в мысли несуществующую фактичность? Я
имею в виду, ничем не удостоверенную. Говоря близким вам языком, святые,
вероятно, ждут от меня покаяния. Но я, между прочим, не настолько уж продажен,
чтобы каяться только из страха боли, хотя вам, вероятно, казалось нечто
подобное обо мне.
- Нет, никогда, - ответил Р. - Вы мне казались непостоянным, ненадежным, но это не значит
продажным. Чтобы каяться, надо подумать о тех, кого ты предал, и попросить у
них прощения. Разве вы можете вообразить нечто подобное только из страха боли?
Впрочем, я уверен, что вы не раскаиваетесь по крайней мере в одной из своих
измен жене, потому что женщину, с которой изменили, вы и сейчас любите больше.
Я вас тогда неплохо знал...
- Да, верно. Я бы даже хотел вытерпеть боль, чтобы
заплатить за ту свою любовь, которая была, действительно, противозаконной, но
очень сильной. Да, я бы согласился страдать; беда в том, что я не могу.
- Бессмысленно "страдать, чтобы заплатить за ту
любовь", - печально сказал Р. -
Никаким страданием нельзя купить возможность измены жене. Любовь можно
испытывать, конечно, к кому угодно, но верностью каждый обязан только супругу.
Даже развод измена. Он допустим только если после него жить в полном отказе от
связей. Это может казаться страшноватым, но, однако же, надо долго думать,
прежде чем вступать в брак.
- За разъяснение я вам благодарен, - кивнул И. - Беда в том, что оно мне теперь мало
нужно. Мне не предстоят здесь более ни встречи, ни связи.
- Это так только кажется, - ответил Р. - Я что-то смутно начал понимать. Еще
не настолько, чтобы объяснить отчетливо. ...Вот послушайте, как я был в
чистилище.
"Как только я умер, меня встретил мой ангел, и
я обрадовался так, как будто встретил давным-давно знакомого и дорогого
человека, например, мать. Он сказал мне, что я спасен, хотя и должен еще пострадать
за свои самые основные грехи: эгоизм и скаредность. Он мне говорил про эти мои
грехи, а мне было так с ним хорошо! Он летел и нес меня. И я так сожалел, так
стыдился, что в жизни у меня не было сил не то что измениться, а даже как
следует осознать их. Конечно, теоретически я знал, что я скуп. Но когда мне об
этом говорили - с самыми лучшими намерениями, чтобы меня исправить - я всегда
замыкался в себе, потому что боялся измениться (ведь тогда, думал я, не будет
денег). Слава Богу, что хоть не всегда начинал оправдываться! Хотя даже это
бывало. Вообще мне стыдно вспоминать, что я очень мало каялся в течение жизни.
"И я рвался претерпеть за это боль, хотя и
боялся, что не выдержу. И вот, оказавшись в чистилище, я вдруг заметил, что мне
как бы больно - и в то же время не очень больно. То есть я могу вынести боль. Я
даже не понимал, в чем дело. Вот вам было больно как бы равномерно по всему
пространству душевного существа, да? И я ждал того же, но мне было больно
только снаружи, а не внутри. В конце я даже стал просить, чтобы мне стало
больно сильнее. Но не стало.
"А однажды в моей жизни была такая история. Я
был еще студентом. Не очень бедным, но скупому человеку ведь всегда мало.
Получилось так, что я искал жилье в пригороде. Нашел бедную женщину, которая
сама жила в сарае, а мне сдала свой маленький домик. Я радовался, что нашел
такое дешевое жилье. Я заплатил ей за год вперед, чтобы она не пустила
кого-нибудь другого. Для нее это была большая сумма, я помню выражение ее лица.
Я, помню, как-то пожалел, что отдал так много, потом пожалел, что пожалел, ну и
так далее - неприятно вспоминать.
"Как бы то ни было, я жил у нее 5 лет (хотя с
тех пор возненавидел дома без удобств), и за это время подружился с ней на всю оставшуюся
жизнь. Позже, через 20 лет после этого, у меня был тяжелый период, я попал в
политическую опалу, боялся ареста, и она прятала меня в том сарае, где тогда
жила. Когда я привязался к ней по-настоящему, я, конечно, уже не был жаден в
деньгах. Я очень любил ее, часто приезжал к ней поговорить, весной мы с женой
вскапывали ее огород. Когда она заболела, я ухаживал за ней, приводил к ней врачей;
когда она умирала, мы с женой были с ней. Мы были для нее как бы ее дети.
"И вот, пройдя чистилище, я узнал от ангела,
почему мне не было больно. В жизни я как-то ни разу не задумывался, что эта
женщина святая. Да, может быть, и нельзя сказать, что она святая, а просто,
может быть, она попала в рай по милости Бога, например, за тяжелую жизнь. Но
оказалось, что она все время молилась обо мне. И благодаря ей я страдал не
сильно. Конечно, сначала это показалось мне несколько странным. А если бы я,
допустим, так же ухаживал за умирающей, но она не оказалась бы святой? Ведь это
была бы не моя вина. Ангел мне ответил примерно так: Если бы ты ухаживал не за
святой, ты страдал бы больше, был бы лучше, грехов было бы меньше, молитва была
бы уже не так нужна. Ну, или он сказал что-то другое, а я так его понял.
"Сейчас все это вам, может быть, не интересно,
потому что вы думаете, что этот мой рассказ ничем не может вам помочь...
- Между прочим, неправда, - возразил И. - Ничего подобного в течение вашего
впечатляющего рассказа я не думал. В отличие от вас, я сосредоточен не только
на собственном опыте. И даже я думаю, что ваш рассказ может мне помочь, если я
правильно пойму его смысл! Разве не было таких же людей в моей жизни? Разве я
никогда никому не помогал? Но сейчас мне не к кому обратиться.
- Уверен, что вы помогали чаще, чем я! - воскликнул Р. - И даже намного чаще! Господи, я
помню, что когда мы с вами еще только познакомились, вы уже просили меня за
какого-то вашего знакомого (очень отдаленного для вас, как я понял). И я, между
прочим, не хотел никаким знакомым ни в чем помогать, и вашему протеже тогда не
помог. Вы просили потом кого-то еще. И таких случаев у вас было много.
- Ну, не все они бывали бескорыстны, - честно
заметил И.
Р. печально рассмеялся.
- О, кому вы это говорите! Как я был угнетен
когда-то, когда понял (это было еще при жизни), что я почти все всегда делаю
небескорыстно! А то, что я делал бескорыстно, практически для меня самого не
имело никакого смысла. Смысл и есть уже
корысть. Существует еще масса названий для того же: страсть, влечение,
эмоция. Есть биологические, психологические, философские, моральные,
религиозные слова для одного и того же. Я называю это философским словом
"смысл".
"Но, как ни странно... - он стал смотреть вдаль
поверх головы собеседника, - это как-то странным образом не страшно и не
фатально. Вот посмотрите: когда вам было плохо, вы закричали, я бросился на
помощь. А если бы я услышал, как кричит кто-то еще, не исключено, что я просто
ушел бы, чтобы не слышать. Мне не хочется это говорить, и надеюсь, что это было
бы не так, но я обязан сказать, что это возможно. Я помог вам, потому что хотел
быть с вами, потому что вы были мне нужны. Это корыстный поступок? В сущности,
да. Он не делается от этого плохим, но это не главное; главное: он не перестает
быть любовью. Любовь не может быть бескорыстной. Нам нужны те, кого мы любим.
Мы хотим, чтобы нас любили в ответ. Но в то же время любовь, когда возвышенна,
заключается в милосердии, в понимании, порождает дальнейшую любовь, цепи добра
и так далее. Но главнее всего то, что она нас соединяет в цельные личности.
Трансцендентальное единство апперцепции. Вот что такое любовь. Любя только
избыточно, ты не можешь вступить ни в какую обратную связь с предметом любви,
хотя бы для того, чтобы его узнать, понять... Но и для того, чтобы вернуться к
самому себе, обладать собой. Ведь не случайно я, можно сказать, помог один раз
в жизни и благодаря этому спасен, а вы помогали часто и многим, но скорее
виноваты, чем правы, и ни к кому из них не можете сейчас обратиться. Я помог-то
один раз, но любил эту женщину всю жизнь. Она всегда, десятки лет, каждый день
была участница моих мыслей. Таких людей было мало, мне казалось, я насчитал
пять человек. Но все пятеро были со мной везде, всегда. И всю жизнь я мог
обратиться к ним и мысленно, и на деле. Я никогда (с тех пор как достиг
зрелости чувств) не стеснялся того, чтобы люблю так, что скорее нуждаюсь, чем
даю. Все, кого я любил, любили меня в ответ, и точно так же, как я их. Любовь
по природе такова. Она заключается в том, что ты нуждаешься, но потом
оказывается, что ты же даешь, и даешь именно самим фактом своей нужды.
Платон...
- Платон! - подтвердил И., который, несмотря на сходство рассуждений с платоновскими,
слушал очень внимательно.
- Но что любовь делает жизнь единой, а личность
цельной, это не Кант, - усмехнулся Р.
- Да, совсем не Кант, - согласился И. - Но почему только любовь? По тому,
что вы говорите, можно сделать вывод, что таковым будет любое переживание или
знание, возвращающее человека к самому себе.
- Но что может вернуть меня к себе, кроме любви? -
воскликнул Р. - Все остальное либо
только вне меня: наука, все богатства, все удовольствия, либо только внутри
(тут пример привести труднее, но, например, таково время). То, что только вне,
не может вернуть меня ко мне. То, что только внутри, не даст собой жить. Только
любовь и вне, и внутри меня.
И. пожал плечами.
- Как с этим согласиться? Такова по вашему
определению любая интенциональность. Если же вы возразите, что это должно быть
что-то значимое и великое, то - не говоря о философии - позвольте привести вам
пример, вероятно, вам близкий: религиозное переживание, вера, общение с Богом.
Р. помолчал, потом тихо
согласился:
- Верой, наверное, тоже спасаются. Но она от любви
ведь не очень далека.
- По-моему, от платоновской очень. Впрочем, вам
виднее, у вас она есть, у меня нет. Любовь тоже, как выясняется, есть у вас и
нет у меня. - Он недоуменно закончил: - Хотя сам так я никогда бы не подумал. Я
же не только жене умел изменять!
- Да, нет сомнения! - Тут же согласился Р. - Вы были отзывчивы. Я был постоянен,
целен. Я принадлежал сам себе. Можно еще сказать так о любви: оно соединяет для
тебя то, что вне и что внутри, и одновременно глубину тебя отдает другому, и
позже, обратным движением, дает ее тебе же. Без любви человек не может увидеть
собственную глубину, он не может владеть сам собой. Да это все механистические
сравнения, - оно поморщился, - я с трудом могу объяснить, что имею в виду.
Когда тот, кого любишь, входит в тебя. Да? Ведь они же всегда входят. Ты
мысленно говоришь с ними, даже когда их нет. Ты сам себе все глубже присваиваешь
это свое чувство. Ты не перестаешь помнить и ждать. Даже тот, кто не любил
тебя, обязательно рано или поздно придет, надо только ждать как можно
спокойнее. Когда он приходит, в тебе уже не только желание, но и сам он (вот
как вы сейчас во мне; надеюсь, что вместе со всей вашей болью). И ты его
понимаешь; ты сам меняешься, меняешь его. Это может быть рискованно, никогда не
обеднит, даже если придется страдать (то есть страдать придется наверняка).
"Мне не удалось показать, что именно любовь
приводит к цельности, потому что нельзя исключить, конечно, что нужно быть
цельным сначала, и только потом сможешь любить. Но сначала ведь никто не бывает
цельным, этому только учатся. Я, например, учился этому именно для того, чтобы
любить. Не обязательно человека. Когда я был еще ребенком, когда что-нибудь
производило на меня сильное впечатление, и потом, как свойственно детям, я
отвлекался, занимался чем-то другим, вдруг какой-то голос изнутри меня звал:
как же ты забыл то, что так взволновало тебя еще недавно? Помнишь, как ты был в
восторге вчера? И я пугался. Мне казалось, со мной произошла какая-то потеря
памяти. В конце концов я привык быть настороже, чтобы ничего не забывать.
Вообще-то это привело к тому, что во взрослом возрасте я был несколько замкнут.
То есть, честно говоря, я был чрезвычайно замкнут. Приходя в новую ситуацию, я
обычно приносил с собой все воспоминания, все свое прошлое. Даже если это была
хорошая ситуация, я не отдавался ей до конца. Отдаваться значит терять память;
терять память значит терять самого себя; меня это пугало.
"Однако я говорю о памяти, но мне кажется, что
у вас было еще что-то. Вы, мне казалось, особенно не хотели любить. Попросту
говоря, это мешало вам философствовать. В какой-то момент вы, вместо того,
чтобы открываться навстречу этому человеку, давать ему и своему чувству к нему
входить в вас все глубже, выталкивали его. Впускали только до определенного
предела, но не глубже. В самой глубине, там, где была ваша философия, не было
ни тени любви.
- Скорее всего, верно, - согласился И. - Я старался не долго думать о том,
что мешало мне отдаваться философии. Вот ей я отдавался. Да, я тогда ни о ком
не помнил. И никакой голос мне о них не напоминал. Зато если я долго не
философствовал, голоса звучали во мне очень настойчиво. Речь не идет о той женщине,
которую вы упомянули (которую я действительно любил очень сильно), потому что с
ней мы постоянно говорили о философии. Тогда обе эти вещи были во мне вместе: я
философствовал ради нее и любил ее ради того, чтобы философствовать. Просто мы
оба были философы, это был наш естественный способ жизни. - Он пожал плечами. -
Как можно было не забыть о жене? Ради такого можно все бросить. Прежде чем
осудить, вообразите это.
- Я не спорю, - тихо ответил Р. - Я это могу вообразить очень легко, поскольку и я с женой
философствовал. Слава Богу, моя жизнь сложилась так, что мне не пришлось ради
этого кого-то бросить! Но, в конце концов, вы, может быть, не были бы здесь
сейчас, если бы ушли от жены только один раз, и при том к женщине, которую
любили столь сильно. Но ведь неверность была вашим обычным состоянием в любви.
Изменяли вы не только жене, но, получается, и этой женщине, если речь о тех
ваших изменах, которые были после встречи с ней.
- Да, - он кивнул, - верно. Ей я был бы верен, но
когда мы с ней расстались, любая верность для меня не имела смысла. Однако ваши
слова о глубине, на которую входит человек, меня заинтересовали. Здесь получается
какая-то неувязка, какая-то подмена одного другим. Конечно, нужно сказать, что
такой привычный человек, как жена, по-своему находится в тебе очень глубоко. Но
когда я философствую, я о ней совершенно не помню. С другой стороны, например,
вы. Когда я погружался в свои мысли настолько глубоко, что исчезала память о
любых людях, с которыми связывала меня жизнь (и любовь), память о вас всегда
оставалась: или в виде того, что вы нашли раньше, чем я, или в виде того, что я
искал, потому что через вас понял, что надо это искать, или - тоже часто - в
виде той позиции, с которой я был не согласен. Так присутствовали, конечно, не только
вы. Например, еще великие древние философы. Но в смысле философского
присутствия важна не только сила мысли, но еще и впечатление, которое на тебя
производит человек, потому близкие люди иногда оказываются важнее даже великих
древних.
- Поэтому я сейчас здесь, - сказал Р. - Ведь это естественно; чем больше
человек в тебе, тем скорее придет. Впрочем, то, что вы говорите, удивительно.
Никогда бы не подумал, что вы можете быть обязаны каким-то пониманием мне! Я
всегда считал себя философски по сравнению с вами ничтожеством, и я был бесконечно
влюблен в ваше философствование, которого, в его самых предельных глубинах,
понять не мог. Иногда мне доводилось слышать вас с трибуны, во время лекций (да
вы, наверное, помните). После этого, мне казалось, на несколько дней у меня
внутри все переворачивалось, я не мог спать, я бывал болезненно счастлив. Я
думаю, так быть не должно. Обычно то, что вы говорили, я не мог перевести на
уровень предикативных рассуждений. Это было непонятно, держало в напряжении,
оставляло без всякого разрешения. Умом я понимал, что так и должно быть. Но
чувства мои протестовали. Да, конечно, думал я, философия пуста, она обязана
быть пустой, только тогда она философия; если она скажет хоть одно не пустое, а
значимое слово, она перестает быть философией и попадает в зависимость от
реальности. Но я хотел оставаться в зависимости то того, что было мне дорого.
Не от фактов. От ценностей. Я должен был перевести это вдохновение на уровень
моей жизни, сделать что-то в связи с ним. И, конечно, в то же время я хотел,
чтобы ваша философия вышибла из меня всякую зависимость, все, что сводит
философию до уровня фактичности и снижает накал философской пустоты, самотождественности
ее понятий. Мне казалось, у вас одного среди всех современников был такой талант
удерживать пустоту. Я заряжался от вас накалом философствования и был счастлив,
что мне довелось с вами встретиться в жизни.
- Вы все говорите верно, - кивнул И. - Но философский накал не может
исходить от меня к вам. У меня был свой, у вас свой. У меня он был сильнее.
- Не надо имманентизма в области самоосмысления
философии, - произнес Р. тихо. -
Философский накал может исходить от
одного человека к другому.
Хотя голос у него был тихий, это прозвучало с силой,
и И. тотчас согласился.
- Возможно. Я имел в виду, что у вас в сравнении со
мной было другое. Сейчас я скажу, пожалуй, афористически. Чтобы
философствовать, нельзя делать выбор, чтобы существовать, надо делать выбор, но
философствовать и не существовать нельзя, для философа это одно и то же. Какой
выбор сделать, чтобы в то же время философски не сделать никакого? Это я сейчас
так сформулировал вопрос, который мы тогда с вами называли вопросом о подлинном
выборе. Какой выбор подлинный и как это узнать, когда все формулировки апофатичны?
- Мои формулировки были не абсолютно апофатичны, -
сказал Р. - Я верил в высокие
ценности: в любовь, например, о которой мы тут говорили.
- Как раз жизненных выборов, исходящих от любви, я у
вас замечал не много.
- Увы, да. Но философские были из нее, насколько я
мог. Также из иных моральных императивов: из честности, долга страдать, желания
всеобщего счастья.
- Что за долг страдать? - насторожился И. - Откуда он взялся?
Р. помолчал. Ему пришла было
мысль поспорить, обвинить друга в намеренном облегчении. Самому ему были близки
слова "взять свой крест". Однако, к счастью, обвинительное настроение
прошло. Он наклонил голову:
- Я не настаиваю. С тем, что я скажу, вы
согласитесь: долг не скрывать от себя страдание, не бежать от него.
- Да, с этим соглашусь. Это что-то мне знакомое: оба
мы говорили это, и кроме нас говорили об этом, и о страдании говорили, и часто
это были моралисты. То, что говорите вы, как обычно, интереснее и выше, чем
морализм. Вы умеете видеть самое сердце некоторых вещей. Видеть сердце - не
философский дар. У меня его нет. Мне необходимы те, кто это может. Я ведь не
спорил даже относительно этих слов о долге страдать, я только спросил, что вы
имеете в виду. Когда вы говорите, чувствуется, что за вашими словами есть
что-то, хотя сами слова вызывают протест. Но что за ними? Я хочу это видеть. И
я хотел, чтобы вы, если возможно, эту вашу мысль раскрыли, доказали, не потому,
что я соглашусь быстрее, если будет доказано, а потому, что быстрее пойму.
- Доказать? Конечно, это невозможно. Я никогда не
стал бы это доказывать. Я объявил бы это предметом веры.
И. задумался. Не исключено,
что он почувствовал то легкое облако агрессивности, которое промелькнуло, и
даже припомнил, что в жизни ему случалось встречаться с тем, что друг спорит с
большим накалом, если речь о вещах, которые он считает дорогими. И., наверное, показалось целесообразнее
какое-то время думать про себя. Подождав, Р.
протянул руку и дотронулся до его руки.
- Почему вы замолчали? Говорите, - попросил он.
- Пока я не знаю, что сказать. Скорее говорить
следует вам. Впрочем, если желаете, я могу думать вслух. Я думал сейчас о том,
перед кем долг и у кого. И как это связано с тем, о чем мы говорили раньше. С
цельностью, например. Вы сказали, что цельный человек способен любить глубоко и
долго, и это, может быть, следствие цельности, а не ее причина. Ваши
рассуждения звучат психологически. Я не сторонник психологических рассуждений,
я не думаю, что в этой области лежит настоящая правда. Все фактическое
случайно. Но эти рассуждения психологические только по видимости. На самом деле
они очень серьезны. Но почему? Вы не объясняете. Как только вас спросишь, вы
уводите от фактичности в нормативность. Но нормативность, как и фактичность,
тоже враг всеобщего, потому что в сущности она точно так же случайна, как
фактичность... Ведь не может же вас
удивлять то, что норма случайна?
- О нет, я, конечно, согласен! Я далек от того,
чтобы считать свои идеалы неопровержимо доказуемыми: они всегда были для меня
предметом иррационального выбора. Но в нормативность я увожу не от истины, а от
фактичности. До сих пор я это так не формулировал. В сущности, можно построить
три ступени, как тело-душа-дух: фактичность-ценности-истина. С точки зрения
истины, и фактичность, и ценности можно не принимать в расчет. Но невозможно
существовать одной истиной; вы сами только что прекрасно сказали: это означает
никогда не делать выбор, а делать выбор неотъемлемо для существования. И как
делать выбор? На основе ценности!
И. сделал ему знак рукой,
чтобы он замолчал.
- Вы говорите очень интересную вещь, - сказал он
неожиданно серьезно. - Остановитесь сейчас, я должен ее запомнить.
- Какую? - прошептал Р. в недоумении. С его точки зрения, он говорил нечто среднее между
неокантианством и экзистенциализмом, и к тому же повторял то, что уже было
раньше.
- Неважно. Запомнить будет непросто, потому что
нужно запомнить и приведший к ней ход мысли... - он некоторое время молчал.
Вероятно, он был погружен в процесс запоминания. Сбитый таким образом с толку Р. смотрел на него растерянно. Затем И. поднял голову и улыбнулся
собеседнику. - Вы очаровательно скромны, - сказал он. - Считаете себя
"влюбленным в мое философствование", а чем оно было бы без вас?
Истиной без ценности. Вы сами сейчас мне это подсказали.
"Послушайте. Я давно нащупываю некоторую задачу
общей теории философствования, некоторую загадку того, как философия всегда
осуществляется. Ведь нет сомнения, что все мы живем. И в то же время все мы философствуем.
Тех, которые не философствуют, я сейчас не беру в расчет. Пусть их как бы не
будет. Мы с вами. Мы живем и философствуем.
"Это не большая проблема для вас, но проблема
для меня. Ибо - уже по греховности моей видно - я хорошо философствовал, быть
может, но плохо жил. А ведь моя жизнь соответствовала моей философии. Что было
не так? Какое отношение это имеет к истине?
"Не думайте, прошу вас, что я задумался об этом
в первый раз, когда попал сюда. Да, я не ожидал, что будет загробное воздаяние.
Но и жизнь, и философия были мне даны непосредственно, и я не мог не думать, как
их сочетать. И вот я стал нащупывать некоторое наблюдение над ходом собственной
мысли.
"Мне показалось, бывают моменты, когда моя
мысль идет только вперед. Это чистые моменты истины, философствования, и в то
же время, как вы сказали, пустоты. И истина, и философствование пусты. Это означает,
что они никак не вытекают из того, что дано, они не зависят от него, они не
принимают его в расчет. Они общезначимы: если будет дано другое, они останутся.
- Я понимаю. Это априорное, аподиктическое, - сказал
Р.
- Да. Все данное
не относится к общезначимому. Для меня было очевидно, что к этому не
относится фактичность. Так же было очевидно, то не относится и мораль. Она тоже
дана и не общезначима. По сравнению с фактами она нравилась мне даже меньше,
потому что требовала чего-то, внутренне мне непонятного. Вы скажете
"любви" (или, не дай Бог, даже "верности"?); я так не
скажу, но это сейчас неважно.
"Вместе с интуитивным пониманием того, что
философия есть чистый, не зависящий от данного, поиск общей универсальности, у
меня была основательная уверенность, что невозможно вечно идти вперед, периодически
не останавливаясь и не возвращаясь. В данном пункте я и сейчас колеблюсь, как
это назвать. И как объяснить? Почему это так? Я пытался сравнить с
математическим действием: сложные функции, многопорядковые производные... И над
этим нужно еще думать и думать. И я буду думать, если мне позволят. Сейчас
невозможно объяснить, почему так, приходится только констатировать: это так.
"И вот, раз даже чистая философия, возможность которой
покоится в чистой пустоте (это просто другое слово для априорных суждений), не
может обойтись без периодического неизбежного принятия в расчет фактичности (не
по слабости философа, а по самой своей сути), я думал, какова же должна быть та
истинная фактичность, которая позволила бы философии принимать ее в себя, но не
терять при этом общезначимости? Математически мне было это даже ясно: это та
фактичность, которая соответствует первообразной от производной при нулевой
константе... Но на практике? В жизни? В ситуации? Какой должен быть истинный
выбор, чтобы сказать, что он не добавил в философию никакой неистинной
фактичности? Что это за выбор при константе, равной нулю: это ведь выбор как бы
без начальных условий? Вернее, как бы с такими начальными условиями, которых
нет?
"И я не знал, как решить эту задачу, я был
перед этим в недоумении. Сейчас, попав сюда, я думаю: не это ли мир без
начальных условий, в котором константа равна нулю? И вы сейчас говорите:
ценности ближе к истине, чем факты. Я полагал, что дальше. Вы открыли мне
глаза, что ближе. Почему - я и сейчас не могу сказать. Но ваше прозрение очень
важно. При неизбежных периодических отходах философствования от чистой пустоты
(от чистого дифференцирования) происходит принятие в расчет (введение в
интеграл как начальных условий) не фактов, но ценностей, как фактов высшего,
нулевого порядка. Почему это так? Может быть, потому что философия сама по себе
служанка не истины, но ценности? Нет, уверен, что это не так.
- О, я тоже уверен, что не так! - воскликнул Р. Ему показалось, что друг приписывает
ему такое мысленное унижение философии. - Если я когда и защищал ценности, то,
конечно, и свои собственные. А в их числе философия едва ли не главная
ценность.
И. продолжал думать про себя.
Взгляд у него был сосредоточенный.
- Можно говорить не о ценностях, а чем-то большем:
об идеалах, например? - добавил Р.
И. кивнул.
- Да, прекрасное уточнение, - согласился он. - И это
приоткрывает завесу над тайной, зачем мы вообще философствуем. Мы стремимся к идеалу.
Или мечтаем о нем, или желаем увидеть его умозрением, и не в одиночестве, а в
беседе... Затем и решаем, каков он. И этот идеал, конечно, в первую очередь
истина, но и не только. В той мере, в какой есть другие ценности (вы непременно
добавите любовь; не буду с вами спорить), мы желаем внести в формулировку
нашего идеала и их тоже. И за этим, в конечном счете, отступаем от чисто
отвлеченного, так сказать безупречно пустого дифференцирования для внесения
хотя бы некоторых начальных условий из области фактичности. И это - не то, как
есть, а то, как мы хотим, чтобы было.
Р. наклонил голову.
- Совершенно с вами согласен, - проговорил он. - Но
что вы хотите внести? Я любовь, а вы?
И. пожал плечами:
- Будь моя воля, я бы только брал производные,
никогда ничего не добавлял. Но если непременно надо добавлять что-то, то это
всегда будет то, что мы любим. У меня сейчас ситуация уже перевернулась: только
что я говорил, что надо что-то добавить, и что это? Это то, что мы
любим. Теперь я говорю: раз мы что-то добавляем, то мы любим это. Добавлять
что-то в мышление и любить это - это одно и то же действие. Мы очевидно,
добавляем его в чистое мышление именно потому, что любим его и не можем о нем
не думать. Так что и вы и я добавим одно и то же, и вы и я назовем это любовью.
Хотя любовь у нас будет, вероятно, разная. У вас она будет носить оттенок
религиозно заостренного пафоса жертвы. У меня это будет скорее созерцательное
чувство: влечение к прекрасному, вообще ко всему живому, к мысли, в конце
концов, просто ко всему, что есть. К вещам, например. Вы не обращаете большого
внимания на вещи, поскольку, если я правильно пониманию, вы не склонны замечать
то, что не живо, да и из живого видите далеко не большую часть...
Р. усмехнулся.
- Вы хотите сказать, что не люблю и не вижу - это
одно и то же?
- Да ведь это почти всегда одно и то же. Зачем
видеть то, что не любишь?
- И вы многое любите, многое видите, и однако же
будь ваша воля, вы только брали бы производные... - Р. задумался. Потом пояснил, чтобы не прерывать беседу: - Я думаю,
как при таком большом объеме фактической любви возможна такая пустота.
- Да она только при нем и возможна, точнее, он при
ней, - ответил И. - Конечно, пустота
была в начале. Потом она позволила любить очень многое. Не было чего-то одного,
с одной стороны, ясного, с другой стороны, настоятельно зовущего, как это было
у вас.
- Но этот большой объем у вас распадается. Это не
одна и та же любовь у вас: к вещам, к разным людям, к бытию, к тому, что
созерцается вокруг, и так далее. Любя одно, вы не помните в то же время о
другом, о том, чего нет.
И., подумав, ответил:
- Конечно, можно сказать так. Когда я ухожу от
наличности в пустоту философии, тогда то, что уводит меня, эта точка притяжения
в пустоте, находится внутри меня, но это, конечно, не то, что я любил в другое
время.
- Что это за точка в пустоте, которая уводит? -
спросил Р. - Какова она, что у нее
есть зовущая сила?
- О, не могу сказать, - ответил И. - Поверьте, я об этом много думал. Это загадка. Ведь, в
сущности, никакой пустоты нет, скорее уж темнота, но и это плохое название.
Скорее наличность отталкивает, чем пустота зовет. Нет никакой точки, никакого
фокуса, куда бы я стремился. Однако нет сомнения, что есть и пустота, и точка,
и зов. Все это я понятно объяснить не могу. Для этого нет слов, нет сложившихся
и привычных понятий. И это невозможные вещи даже для самопрояснения, все равно
что увидеть собственные внутренности или собственное сердце. Можно увидеть только чужое сердце. Свое,
если станет видно, сразу остановится. Принципиальный запрет видеть внутрь себя
до конца. Предельные двигатели живы только когда скрыты. Жаль, что так, но так.
- Это верно, - согласился Р. со вздохом. - Я говорил о долге, но и я не знаю по-настоящему,
ни что это такое, ни каков он, ни откуда взялся.
- Откуда взялся ваш долг, даже я догадываюсь, - с
улыбкой заметил его собеседник. - Я всегда восхищался вашей способностью быть
устремленным к определенной точке, гораздо более определенной, чем моя. Это
как-то связано с проблемой цельности, вы чувствуете? Но как? И почему? Я этого
пока понять не могу. Расскажите, пожалуйста, как, собственно, вам был дан ваш
долг. Ведь, насколько я помню, это была очень важная часть вашего переживания
собственного существования. Я хочу также прояснить для себя вопрос, можно ли
этот долг отождествить до конца с тем, что раньше мы называли ценностями и
идеалами. Это была любовь? Или что-то еще?
- Если говорить эмпирически, перечислять многие
идеи, которые в разные моменты приходили мне на ум, это: быть максимально
честным; стремиться к добру; желать счастья для всех; принимать на себя столько
страдания, сколько сможешь вынести; стремиться к максимальному в общении: в
смысле выслушивания стремиться к максимальному пониманию, в смысле выражения -
к тому, что быть максимально правдивым и максимально понятным; насколько
возможно, прояснять и формулировать словами то, что первоначально составляет
смутную интуицию. Если подвести итог, то это две группы долженствований: одна
сводится к любви, вторая к истине. В пределе, я был уверен, они смыкаются в
одной точке. Но эта точка никак не была
мне дана, даже в виде смутного ощущения. Если бы была дана, я смог бы ее
прояснить. Я все время спрашивал о ней. Но нет - сколько мне ни хотелось,
истина и любовь существовали в данном мне мире только независимо. Я и сейчас не
знаю, каково их подлинное отношение. Что я увидел сейчас и чего не знал тогда -
что и совершенная любовь, и совершенное знание (насколько это доступно
человеческому воображению) воплощены в ангелах. Я не верил в существование
ангелов до того, как их увидел.
И. вздохнул.
- Святые... ангелы... Нет, не подумайте, что я имею
что-то против них потому, что я неверующий. Это совсем не так. Но все они
предстают мне в философском смысле эмпирической фактичностью! Вы спросите, чего
я хочу, если эта фактичность удостоверена самой очевидностью? И, казалось бы,
ее можно безопасно ввести в процесс интегрирования? - Но, между прочим, я не
видел пока ни святых, ни ангелов. Только боль. Я имею в виду, что до сих пор
боль была единственным явлением мне трансценденции, то есть того, что от меня
не зависело. Разумеется, вы понимаете: если сейчас явится ангел и спасет меня,
то он спасет не меня. Понимания сущности происходящего нет у меня внутри.
Однако я хочу до конца уяснить себе вашу точку зрения (насколько я понимаю вас,
такова же была точка зрения Канта): долг стремиться к истине - тоже от Бога?
Р. развел руками:
- Мое знание несовершенно; обо всем этом я не
спрашивал ангела. По-моему, да. Бог зовет к Себе, он дал человеку ноги, чтобы
человек шел к истине. Это и есть философствование, понимание. Получается, что
истина зовет. Вам может казаться, вас зовет чистая истина, то есть вы можете и
не знать, что это - голос Бога. Вы идете к истине, не подозревая, что идете к
Богу. Но вы куда-то идете, а за этим стоит то, что Бог этого хочет.
- О, - И.
улыбнулся, - совершенно согласен. Наконец-то вы произнесли что-то на понятном
мне языке. Я имею в виду: можно двигаться к истине, не подозревая, что
двигаешься к Богу. Тогда трансцендентное себя не навязывает, а являет себя
через имманентное. Другими словами, недоступное дает к себе путь через то, что
доступно. Однако, возвращаясь к тому, что вы говорили ранее, позвольте спросить
вас: может ли быть, на ваш взгляд, такое, что этот путь не непременно связан с
таким долгом, как "страдание" и "счастье для всех"?
Р. сначала улыбнулся в ответ,
потом стал серьезен.
- Да, конечно, "счастье для всех" - это
моральный выбор; а выбор - это введение фактичности в рассуждение, навязывание
неких необязательных значений переменным, в то время как настоящий
математический вопрос состоит лишь в изучении функции. - Р. заметил: - Между прочим, примерно такова была мысль Бертрана
Рассела, а в то же время это же напоминает и вашу мысль о производных.
- Надо же? Бертран Рассел! - И. покачал головой. - Вот пример умного человека, совершившего
ошибку! Какие же, интересно, начальные условия он вводил в свое
дифференцирование?
- Нет, у Рассела не было речи о математическом
анализе, там шла речь только о том, что философия - это не ответ на вопрос, а изучение
самого вопроса, то есть, другими словами, не подстановка значений для переменной,
а изучение функции. Но я даже не помню, ссылался ли он на производную или
только на понятие функции. Я не знаток Рассела, я прочитал его чисто случайно.
- Видимо, его функция - жизнь, которую он
предполагал изучать средствами философии - была исключительно одномерна! Оно и
не удивительно для логического позитивиста. Поэтому от нее хватит одной производной,
а все последующие будут лишь уточнением, утончением нашего знания о ней. В
такой системе не нужны начальные условия для самой возможности дальнейшего взятия производных. Но если изучаемая
функция сложна? Если это - сложная функция нескольких переменных. Как взять
производную высокого порядка от такой функции? Только периодически вводя
начальные условия. Без этого философия не может обойтись. Как же, однако,
странно надо смотреть на жизнь, чтобы верить, что она одномерна, вы не
находите? Это, вероятно, расщепление даже хуже, чем у меня. Это требует делать
совсем разные вещи, но при этом умудряться думать, что делаешь одно и то же.
- Я ничего не могу сказать о Бертране Расселе как о
человеке, - ответил Р. - Он жил в
другой стране, знал то, чего не знаю я, не знал того, что я знаю. Я не мог
поместить его в один мысленный мир со мной, хотя пытался когда-то. Для меня он
что-то вроде Ницше: противоположный полюс мысли, хотя на вид они такие разные.
Оба своею мыслью задевали и тревожили меня. А ценности их я не одобрял. Тех,
кто меня тревожил, я часто любил. Таков был Ницше, но не Рассел. Он задел меня,
но не настолько, чтобы я по-настоящему заинтересовался, поэтому я не полюбил
его. С влиянием на меня вас это не сравнишь. Но все-таки я не могу его осудить.
- Нет, я не собираюсь его осуждать, я хочу его
понять. Что он дифференцировал? Ведь на самом деле любой философ хочет
дифференцировать свою жизнь, потому что взять производную от своей жизни
означает ее постичь. И, конечно, Рассел хотел этого же. Остается вопрос
"зачем", но это религиозный вопрос, и такие атеисты, как он, или не
ставят себе его, или его избегают. Но нечто внутри них - вы только что назвали
это как бы скрытым Богом, а я всегда назвал простым, данным просто как есть,
вопрошанием - требует брать производные и делать это истинно. Они иногда
объясняют этот процесс неверными объяснениями (например, говорят, что это
полезно для адаптации). Рассел так не говорил, конечно, это был по-настоящему
умный человек. Но объяснения их разные, а на самом деле все делают одно и то
же. Они вопрошают и стараются давать на вопросы правильные ответы, иными
словами, берут производные и периодически интегрируют. Никто не делает ничего
иного, а в то же время все приводят себе для самообъяснения разное. Это значит,
по-разному проецируют происходящее у них в уме на плоскость принятых понятий.
...Понимаете, как я нынче стал называть обобщенное коллективное самосознание
социума? Плоскостью принятых понятий. Когда их принимали, их проинтегрировали.
А, вероятно, сначала они были продуктами дифференцирования. Взятие производной
означает обобщение...
Р. взмолился:
- Постойте с вашими математическими аналогиями! Я не
успеваю за вами.
И. согласился:
- Хорошо, пока оставим их на время. Хотя мне и хочется тут же объяснить самому себе,
что это я делаю, "оставляя их на время". "Переходить к чему-то
другому" - это ведь чисто математическое действие. Это означает остановить
бесконечное дифференцирование по одной переменной и начать дифференцировать по
другой. Не взять совершенно другую функцию - нет; а взять другую производную
той же сложной функции. Иными словами, проецировать на другую плоскость. - Он
всплеснул руками: - Я ведь по образованию не математик. Я даже был к ней не
способен в молодости. Как же мне понять все это! А в то же время именно она
есть здесь и сейчас для меня способ понять истину. Не дифференцировать, исходя
из плоскости языка. Вообще-то это возможно, и даже, наверное, возможно до бесконечности (не знаю). Но я не
желаю. А значит, я хочу перейти на другую плоскость. Дифференцировать и
интегрировать, исходя из другой переменной. Я так слабо понимаю во всем этом,
что с трудом могу даже сформулировать, что я делаю. Вот, например, две вещи:
"интегрировать" (брать первообразную) и "проецировать на
плоскость". Интуитивно я употребляю их как одно и то же. А ведь, наверное,
математически это совсем разные вещи. И почему они для меня одно и то же - это
надо еще попытаться понять! .. Во всяком случае, - добавил он, - математический
анализ - это не аналогии для меня, а само мышление, как оно сейчас мне
представляется.
Р. ответил:
- Да, я понимаю. К сожалению, я мало чем могу помочь
вам, поскольку знаю математику хуже вас.
И. покачал головой:
- Нет, это не так, вы мне чрезвычайно помогаете. Мне
помогает уже само ваше присутствие. Я ведь не смог бы думать, если был бы один
(хотя периодически надо, я думаю, оставаться и одному, чтобы, если так можно
выразиться, зарядиться неопределенностью). Вы очень хорошо знаете, куда прийти
в конце, хотя идете совсем по-другому, нежели я; каждый шаг, который я делаю, я
делаю в неизвестном направлении, я не знаю, куда ступаю. Вы же идете только
такой дорогой, в которой уверены. И ваши мысли посвящены не дороге, а той цели
впереди, к которой вы стремитесь. Разумеется, ваши слова, ваши мысли очень
помогают мне: без них я заблудился бы. Никто ведь не может идти совсем не зная
куда. Это смертельный номер. Получается, мне приходится, блуждая,
ориентироваться на вас. Конечно, есть и еще несколько ориентиров (от Аристотеля
до Лейбница), но вас я слышу лучше всех. Все это уже не говоря о том, что вы
только что спасли меня.
Р. довольно грустно покачал
головой:
- К сожалению, я вас не спас. Это было только
временно. Все равно рано или поздно вам придется встретиться с чистилищем.
- Увы, я понимаю. И я должен сказать, что в
настоящий момент это представляется мне чем-то безнадежным. Это такая боль,
которую я вынести не смогу.
- Вы только что так спокойно философствовали, - не
выдержал Р. - А в то же самое время
не уверены, что в конце спасетесь, и ждете такой непереносимой боли. Как вы
можете одновременно думать об этом и философствовать?
- Когда я философствую, я не думаю о том, что меня
впереди ждет боль, - ответил И.
- Вот видите, вы забываете! - чтобы не повышать тон,
Р. стиснул руки. - Ведь это же самое
непосредственное для вас, а вы даже об этом способны забыть. Вы отдаетесь
философствованию, но отдаетесь только частью себя. Что же было говорить о
любви. Вы расщеплены. Это ужасно!
- Да; и, благодаря вам, я это даже вижу. Не знаю,
что с этим делать, - И. сказал это
тихо и опустил голову.
- Стать цельным, - сказал Р. - Как угодно: хотя бы перебрав в воспоминаниях всю жизнь день за
днем.
Р. предложил это как вполне
естественный путь к цельности. Но такой путь пришел ему в голову, потому что он
уже был целен. Если он мог вообразить какое-либо расщепление, то только по
времени. Расщепление по ценностям он вообще не мог себе представить. Но,
однако, глубокое расщепление И. было
именно такого типа.
И. долго молчал, потом покачал
головой.
- Мне очень странно, - медленно произнес он, - что
послежизненное существование, которое могло бы быть переходом к чистому
созерцанию истины, или чистому мышлению, предварительно требует искупления
таких вещей, как измена жене.
"Вы говорите, что я должен стать цельным. Да:
если говорить обо мне, мне недостает моего прошлого, я должен сделать его
прозрачным для себя. Интуитивно я понимаю это. Но совместить разыскание истины
и добродетельную жизнь - не то же, что отдельному человеку совместить его
настоящее с его прошлым. Настоящее и прошлое относительно однородны, а истина и
добродетельность имеют разную природу. Истина задана как задача, а
добродетельность дана в заповедях. Выражаясь языком неокантианцев, это
несовместимость между истиной и ценностью. Истинность имманентна, ценность
трансцендентна. Выражаясь моим языком, это несовместимость дифференцирования и
интегрирования, или, корректнее говоря, неопределенного типа интегрирования и
определенного интеграла. Дифференцирование имманентно, интегрирование
трансцендентно; неопределенный интеграл имманентен, определенный трансцендентен
(хотя я только сейчас, посредством аналогии, это понял). Впрочем, речь не об
этом. Я хочу сказать, что я понимаю все яснее и яснее, что я не могу достичь
той же гармонии между верой и существованием, как у вас. Я не нахожу в себе
истоков веры (или, корректнее говоря, истоки веры представляются мне истоками
ошибок в философствовании). И вообще вряд ли можно сказать, что я верю в Бога.
Или давайте я даже скажу совсем прямо: я в Него не верю.
- О Господи, - прошептал Р. - О Господи!
- Я не нахожу смысла это скрывать. Мне сейчас это не
поможет.
Р. воскликнул:
- Но мы существуем после смерти - какое еще нужно
доказательство Бога?
И. кивнул:
- Верно. Нет, я не атеист. Я, если можно так
сказать, в своем отношении к Богу последовательный экзистенциалист: я верю, что
Бог существует, но существование - не сущность. О сущности Бога я не знаю и не
хочу знать.
- Я согласен, - сказал И. - Я тоже ничего не знаю о сущности Бога.
- Но моральные
требования - это что-то вроде сущности
Бога. В зависимости от природы Бога (или, лучше сказать, приписываемой
Богу), они могут быть очень разные.
- Моральные требования имманентны человеку, - сказал
И. - Бог вложил их в самую
человеческую природу. Любовь. Почти все религии приходят к одному и тому же вне
зависимости от своего представления о сущности Бога. А даже если бы этих
многочисленных религий не было, все пришли бы к этому самостоятельно. Любовь -
это то, что, как вы говорите, "задано". Это вложено как требование
(можно назвать это ценностью) в природу человека. По большому счету ценности
всегда и везде одинаковы. По большому счету всегда и везде есть только две
ценности: любовь и Бог. Иными словами, другие и трансцендентное.
И. глубоко вздохнул.
- Многие обвиняли вас в излишнем идеализме, но это,
конечно, не я, - сказал он. - Пусть так; мне сейчас важно другое. Вы доказали
мне, что я неверно сказал, что не верю в Бога. Да, это не так. Для меня Бог
есть, но Он для меня не ценность. Сейчас можно много говорить об этом, не
будем.
"Я, конечно, мысленно ищу себе помощи. Я
чувствую сейчас, что я не могу ждать помощи от Бога. У Бога, как бы я о Нем ни
думал - я могу просить только одно: чтобы, если нельзя освободить меня от
непереносимого страдания, Он меня уничтожил.
Р. встал, прошел несколько
шагов (сначала слегка пошатываясь) и встал на колени. Потом опустился еще, в
позу наиболее низкого поклона, лицом в землю, и так замер. Его даже стало почти
не видно.
Какое-то время ничего не происходило. И. сидел неподвижно. Р. молился ангелу. Тот явился. Он беседовал
с ним. То, что сказал ему ангел, сначала показалось ему столь ужасно, что он не
сразу решился это осознать. Поэтому когда встреча с ангелом кончилась,
отчетливо он помнил только один из моментов разговора.
Он спросил ангела:
- Есть ли связь между греховностью И. и той расщепленностью, в которой он
пребывает?
- Есть, - ответил ангел.
- Можно ли спасти его от расщепленности?
- Можно. Ты, хотя и не мог знать наверняка,
предложил правильный способ. Он должен собрать свои дни. Это было невозможно в
жизни, потому что там память не повинуется так легко, как здесь. Здесь же нужно
только захотеть, и дни тотчас начнут являться. Любой человек здесь, если
пожелает, может вспомнить свою жизнь даже по минутам. Ему же надо собрать не
все дни, а все ситуации.
Далее Р.
не все помнил.
Ангел говорил, что И. этого не пожелает, потому что он расщеплен с целью защититься от
морального долга. Затем ангел сказал что-то вроде того, что защита - естественный способ человеческого
существа существовать, поскольку его силы ограничены. Человеческое существо
не может не рассчитывать на агрессивную среду. Тот, кто хочет пробить чью-либо
защиту, может сделать это, только если прибавит ему сил. Итак, надо отдать
собственные силы. Важно, отдавая собственные силы, не лишиться их полностью,
иначе это кончится той же самой защитой; надо не преувеличить жертву. Но вообще
говоря, надо ее совершить. К жертве Р.
был готов.
- Раз ты готов к жертве, будь для него средой, от
которой ему не надо защищаться, - говорил ангел. - Не думай, что для этого
достаточно любить. Любовь - это способ одновременно и отдавать и получать (ты
это знаешь), а твоя задача, если ты хочешь действительно принести жертву,
только отдать. Следовательно, не любить тебе надо, а действовать так, чтобы он
брал. Тебе надо дать ему в том числе то, что он желает взять, но ты дать совсем
не хочешь. Для этого тебе надо принять те правила, которые желательны ему. Ты
должен полностью ему покориться, вообще забыть о своих желаниях. Ты ведь еще в
чистилище сожалел, что мало страдал? Вот пришел твой черед.
(Далее ангел говорил еще что-то, чего он совсем не
запомнил. Некоторое из этого он вспоминал впоследствии).