Елена Косилова

Благодарность Ясперсу

(Честно говоря, акцент на благодарности Ясперсу получился сам собой. Сначала я планировала благодарность Фехнеру).

 

Философ Валерий Каменский в течение двух лет находился почти при смерти.

Одно из возможных описаний такого состояния - пограничная ситуация. Конечно, трудно представить себе, чтобы пограничная ситуация длилась так долго. В течение этого времени он в том числе и лежал в психиатрической больнице, так что в иной актуальной системе терминов можно сказать, что он находился в психотическом состоянии. Потом он так и говорил, но изнутри его состояние было не безумное, скорее покаянное.

Все эти два года он не выходил на улицу, не мог видеть свет и практически не мог есть. В острый период, в начале, его кормили насильно (старший брат). В остальное время - чуть-чуть и лаской (старшая сестра). Конечно, в больнице его превратили в послушного и едящего таблетками, но это продолжалось не долго, потом он вышел и вернулся к прежнему. За эти два года он, естественно, смертельно исхудал, побледнел и оброс. В результате его вид был страшен. Он напоминал что-то вроде изображения Кощея Бессмертного.

 

В молодости Валерий грешил. Молодость его пришлась на советское время, на его конец, когда уже никто ни во что не верил, поэтому предавались разврату. Речь в основном о сексе и об алкоголе. Конечно, развратом это было названо уже впоследствии, с этически крайне максималистской позиции христианства. Другими словами, Валерий ни в коем случае не намерен был быть плохим. Он грешил, потому что не было четких рамок послушания. Более того, будучи по природе способным к надрыву и эмоциональному накалу, он пережил глубокие чувства. По разным причинам они не кончились ничем. Одному из них он впоследствии хранил верность десять лет.

Поскольку не было установленной религии, подворачивалось довольно много поводов для веры. В какой-то момент Валерий увлекался гностицизмом, потом - свободным полетом фантазии на мистическую тему. В этической системе христианства это тоже грех, но больше на всякий случай, потому что некоторых приводит к злым силам. Валерия не привело. Потом он просто перестал увлекаться этим.

Самый фатальный грех, как он сам это понимал, он совершил, став физиологом.

Этот катастрофический выбор был следствием ослепления молодости. Он сам не понимал тогда, как сильно у него религиозное чувство. Вокруг не было духовных наставников. Родители гуманитарии не хотели, чтобы дети были такие, как они, потому что в советское время вся гуманитарная область была обречена на неуспешную деятельность. Время, когда определялся старший брат Борис (70-е годы), требовало физиков, когда определялся Валерий (80-е) - биологов. Нельзя сказать, что он не догадывался, что этого ни в коем случае не следует делать. У него были подозрения. Но по разным причинам надо было обязательно получить образование, а кем по-настоящему надо быть, он, конечно, не знал.

Закончив биофак, он работал физиологом в исследовательском заведении, о чем рад был бы никогда не вспоминать. Самым небольшим грехом было то, что он убил множество животных (хотя и это показательно). Большим грехом - то, что физиология требует безоговорочного атеизма. Это материалистическая по своей природе наука. Поэтому все физиологи, как правило, очень глупы. А он выбрал физиологию во взрослом возрасте, сознательно!

Физиологией он был недоволен все время, пока ей учился, но у него не хватило духовных сил прервать это. Образование - самоподдерживающийся и самопорождающий процесс (как и наука). К тому же Валерия отвлекала от проблемы призвания иногда обострявшаяся личная жизнь. Один раз от неудачной любви он едва не покончил с собой, его спасали большими усилиями.

Примерно через год после того как Валерий закончил биофак, он в первый раз испытал воздействие автономной религиозной силы. Непосредственно к нему она перешла, кажется, от старшего брата.

Борис в молодости Валерия был тем духовным полюсом, от которого он отталкивался. Он был духовно крепче Валерия (возможно, его приучило к ответственности старшинство). Он на удивление сознательно принял православие и на удивление твердо не отступал потом от него. Столь же осмысленно он создал потом крепкую семью, всегда имел последовательный успех в работе и так далее. Валерию всегда казалось, что он и Борис очень далеки. Естественно, пропорционально устойчивости у Бориса отсутствовала впечатлительность, фантазия и одаренность глубиной, а Валерия они переполняли. Потом он всю философию посвятил их осмыслению. Поэтому братьям было часто даже трудно говорить.

Конечно, в молодости Валерий побывал в позиции нонконформиста. Однако когда пути с Борисом разошлись, актуальность нонконформизма уменьшилась. Внешне, возможно, временами казалось, что Валерий недоволен и раздражен миром, но внутри у него главная доминанта его духовного существования была жажда самопожертвования и любви к людям. (Она была у него несколько наивна, то есть Валерий не знал обо всех сопряженных с ней антиномиях. В основном это было потому, что в советское время, особенно в среде биологов, эти вопросы совершенно отсутствовали, и Валерий начинал с полного нуля, как первооткрыватель).

Итак, Валерий начинал для себя как первооткрыватель этики в среде науки, а Борис был простым ученым и никакой этики не открывал. Однако же он раньше Валерия стал религиозным. Ему было 30 лет, когда он обратился в православие. Потом, через три года, когда Валерию было 25, а сестре Наташе 29, Валерий и Наташа одновременно окрестились. Специально Борис с ними, конечно, никаких бесед не вел. Он жил со своей семьей и регулярно ходил в церковь. Валерий мысленно проецировал всегда владевшее им неопределенно религиозное состояние на эту уверенность. По-другому можно сказать, что ему просто не пришло в голову ничего своего, и он взял готовое.

После того, как он его взял, он обнаружил, что оно ему очень не нравится. Православная жизнь претит с разумной точки зрения, а естественная наука приучила Валерия к критическому взгляду. Жизнь его души конституировала патетическая нравственная доминанта. Ему надо было услышать слова о любви к людям, о крестном страдании, о прекрасном божественном воздаянии за гробом. Ему надо было узнать, что велел Христос и как претворить это в жизнь сейчас. А он столкнулся с категорическим императивом красить - в связи с распятием и воскресением Христа - яйца в красный цвет вареной шелухой от лука.

Позже, через 10 лет, он, конечно, нашел бы аргументы возразить себе. Он мог бы подумать о том, что нерассуждающее доверие и смирение прекрасны, или о трудном подвиге послушания. Но тогда он из православия ушел.

Еще в течение какого-то времени длилось мучение в биологии. Потом он смог сформулировать, что по-настоящему хочет узнать: это была, если можно так выразиться, природа трансценденции души. Его религиозное чувство непрерывно увеличивалось в течение многих лет, не выливаясь в определенные формы, если не считать периода увлечения гностицизмом. Этот последний существует в двух вариантах: в виде эзотерического знания о космологических событиях, что Валерия совершенно не трогало, и в виде прославления индивидуальной экзистенциальной религиозности, гордостью одиночеством знающего о Боге (посреди суеты мира). Это было Валерию очень близко. Но потом гностицизм прошел. Трудно быть долго сосредоточенным на том, у чего нет никакой практики действия.

Потом Валерий ушел из биологии. Чтобы искупить грех многократного убийства животных, он перестал есть мясо. Он поступил на философский факультет и с тех пор вступил на правильный путь к обретению трансценденции. Предыдущую жизнь он рассматривал как предательство, требующее искупления.

Борис тем временем, конечно, был верным православным. У него постепенно рождались дети. Наташа тоже, но без его твердости. Она вышла замуж, развелась, какое-то время жила с мужчиной без брака – вела жизнь, осуждаемую Борисом. Тот хмурил брови и практически с ней не общался (но все-таки своему православному желанию обозвать ее блудницей обычно ставил предел и молчал). Валерий тогда с сестрой тоже был не близок. Сам он отказался от идеи семьи после определенных событий, которые у него имели место до 30 лет, и с тех пор неизменно и намеренно пребывал в одиночестве. Таким образом, у него в жизни непрерывно возрастал уровень аскезы. Конечно, довольно часто желание тела его мучило (поддавался он ему временами способом самоудовлетворения – все-таки легче грех, чем блуд).

Так прошло семь лет. Его жизнь казалась ему самому достаточно стабильной. Он защитил философскую диссертацию об основах биологии, очень критическую по отношению к своей исходной науке. В духовном смысле он прочитал массу философской литературы о трансценденции. Существенно оказалось, что этим были взволнованы многие умы. Эти умы разъяснили ему то, что было прежде неясно. Еще больше открылось того, что было неясно и этим умам. Самым великим философам было ясно даже и это, но то, что они сказали об этом, не было понято. Валерию пришлось это отложить.

Поскольку на философском факультете он начал с нуля в 30 лет, состояние отставания по сравнению с равными приучило его к смирению. Правда, веру он утратил совсем (это часто свойственно философам), зато обрел искомую с юности любовь. Отношения между собой философов намного добрее, чем у биологов и чем, как ни странно, у православных. Валерий на философском факультете нашел почти то общество, о котором всегда мечтал. Привыкнув в общении с ними к исключительной душевной тонкости, он, например, встречаясь с Борисом, иногда ощущал раздражение. (Со временем Борис ушел из физики и сосредоточился на коммерческой деятельности, хотя вообще-то даже физика по идее должна быть ближе к религии, чем жажда наживы).

 

Таким образом, перелом наступил необъяснимо. Валерию было 36 лет. Первые симптомы измененного состояния сознания были похожи на приступ религиозности, следующие на болезнь. Валерий впал в возбуждение, несколько раз ходил в церковь, почти не спал и не ел. Очень быстро в состоянии стал превалировать ужас, и он не смог выходить из дома. Внутренне Валерий падал в черную пропасть. Потом ужас стал вызывать солнечный свет (дело было в мае). Несмотря на ужас, Валерия одновременно мучительно тянуло смотреть на солнце, так что в конце концов у него стали болеть глаза. Эта тяга была сродни желанию умереть. Солнце казалось ему атомным взрывом. Ему казалось, оно посылает на него поток ядовитых лучей.

Через неделю ужас стал настолько невыносимым, что Валерий мог только лежать в постели, спрятав голову и сильно сжавшись. В таком состоянии он абсолютно не верил в Бога, ему казалось дикой мысль молиться. В черной пропасти не было никого, кроме него. Там не было ничего у него под ногами. У него не было опоры, поэтому не было никакой возможности самостоятельного движения.

Впрочем, позже он стал будто бы ощущать присутствие очень злобных сущностей (бесы?) Но они были довольно медленны. Иногда за сутки они надвигались на него всего лишь чуть-чуть. Иногда совсем нисколько. Однако похоже, что они могли бы его задушить. Валерий был не уверен, что эти сущности были на самом деле. Не исключено, что ему это только казалось. Или, например, он так воспринимал колебания атмосферного давления.

Даже в самом тяжелом состоянии он не бредил и не вел себя как безумный. В ступоре он лежал, в возбуждении – ходил по комнате. Комната была занавешена плотными занавесками. Вставал, чтобы так ходить, он в основном ночью. В первую неделю он вообще ничего не ел.

Родные проявили себя до предела любящими людьми. Как ни странно, Борис, несмотря на слова Валерия о возможных бесах, не воспринял случившееся как религиозное событие. Он решил, что Валерий сошел с ума. В церкви он, наверное, молился за брата, но не при нем. Он переехал жить к ним (Валерий жил с матерью), чтобы помогать на крайний случай. Через неделю он стал силой заставлять Валерия есть. Тот не мог видеть пищу и от отвращения несколько раз кусал Бориса за пальцы, а несколько раз его рвало.

Мать плакала, потому что чувствовала, что сын очень страдает. Действительно, у Валерия тот приступ был одним из самых тяжелый переживаний жизни.

Потом приехала Наташа. Болезнь брата привела к тому, что она рассталась со своим сожителем. (А мать перестала смотреть телевизор, а Борис со временем стал мягче. Мука Валерия исправила всех, кто был с ним рядом).

Следующие два года Наташа посвятила уходу за Валерием, потому что матери ничего не удавалось. Наташа, в отличие от Бориса, интерпретировала происходящее религиозно. Борис не очень понимал вообще возможность внутренних явлений, поэтому ему были чужды соображения о мистике. Наташа понимала.

Как ни странно, когда через месяц Валерия все-таки положили в больницу, она была за, Борис против. Она была за, конечно, потому что надеялась, что ему помогут. Но почему был против Борис, Валерий не понял. Неужели считал нужным всегда сохранять экзистенциальное право на свободу индивидуума? Позже Валерию стало казаться, что просто ему претила мысль о психиатрической больнице больше, чем мысль о безумии.

Как бы то ни было, месяц до больницы был месяцем непрерывного мучения: без еды, без сна, в ужасе. Несколько раз состояние сменялось на возбужденное, но относительно управляемое, и тогда Валерий по многу часов молился на коленях перед иконами. Несколько раз он плакал. Плакал он, думая о смерти матери и всех остальных близких людей. Эти люди сейчас так о нем заботились. Хотя ни мать, ни они не умерли, он переживал их смерть, мысленно хоронил их, видел себя уже без них. Иногда он думал, что сам умрет после них. Конечно, он мечтал о собственной смерти (вообще-то не в первый раз, а почти всю жизнь). Мысли о ней, можно сказать, его утешали, но, поскольку он когда-то был православным и в какой-то степени оставался им сейчас, он дал себе обещание терпеть до последнего. (Нельзя сказать "утешали", потому что сама по себе мысль о смерти не облегчает состояния, но она для страдающего человека равносильна надежде.) Таким образом, он по возможности отменил идею суицида.

Скорее всего, если бы не вмешательство медицины, смерть пришла бы к нему довольно быстро. Несмотря на старания сестры, он почти ничего не ел, и если умер бы не от голода, то, наверное, при таком истощении от первой же болезни, то есть дожил бы максимум до следующей зимы.

За тем, как его везут в больницу, он наблюдал в ужасе, потому что ужас был всегда. В больнице он заснул от первого же укола, а когда проснулся, у него не было чувства Я. Ужас уменьшался постепенно, анорексия держалась тоже долго, а вот Я пропало удивительно быстро. Позже Валерий думал, что, видимо, общая масса природы в человеке гораздо больше чем духа, во-вторых, депрессия его была относительно больше природная, чем духовная, в-третьих, лекарства действуют не совсем на то, на что надо.

Как бы то ни было, без Я он этой потери Я не очень испугался, хотя очень хорошо ее заметил. "Я нынче зомби," - сказал он Борису, чем значительно ускорил свою выписку (Борис этих его слов испугался). Однако еще удивительнее, что, хотя и превратившись в зомби, Валерий остался самим собой. Он по-прежнему мог давать адекватные оценки. Он ничуть не стал внушаем и зависим, как могло бы показаться из слова зомби. Наташе он однажды сказал:

- Я еще не прошел через все страдание, которое было мне предназначено, а это искусственно прекратили. Мне, Наташа, следует вернуться к тому, что было.

- Лерочка, но было же очень плохо! – воскликнула сестра. – Ты уверен, что не сможешь вылечиться: выйти на солнечный свет, вернуться к жизни?

- Наташа, но ты же понимаешь: страдание надо терпеть, нести с кротостью… Страдание возмездие за грехи. Что я объясняю? Ты же религиозная, ты знаешь.

- Какие у тебя грехи, Лера? Ты же ангел! – отозвалась она с уверенностью (ей так всегда казалось).

Валерий улыбнулся (из вежливости, не из радости).

- Может быть, Бог меня хочет еще больше прославить, - сказал он. – А таблетки здесь ему мешают.

- Эх, если бы я могла тебе помочь! – вздохнула она. – Если бы можно было разделить болезнь на нас двоих, да?

- И один бедный Борис нас кормил бы, - усмехнулся Валерий. – Лучше подумай, есть ли у тебя силы работать… чтобы было мне чуть-чуть поесть? Совсем не много. Много в меня все равно не влезает.

- О чем ты говоришь, - поморщилась Наташа. – Конечно деньги найдутся, работать надо тебе просто чтобы не быть одному, чтобы не пропасть…

- Нет, я, похоже, не скоро теперь смогу работать, если только дозу таблеток не увеличат еще в несколько раз, так что я совсем уже не буду соображать, кто я. Но теперь мое подлинное состояние на долгое время вперед – это страдание, Наташа…

 

Оказалось, он был почти прав. В конце концов Борис через 3 недели забрал его из больницы и водворил назад в темную комнату. Валерий перестал принимать лекарства (отменял их очень разумно, постепенно!) и вернул себе подлинное страдание. Наташа работала и чуть-чуть кормила его; часто появлялся Борис (ободрить Наташу, наверное), но никак не комментировал происходящее; мать постепенно старела. Валерий днем лежал, а ночью ходил по комнате. Днем окна ее были закрыты плотными шторами.

За два года его жизнь стабилизировалась. Участковый психиатр, по-видимому, начал подумывать о терминальной фазе шизофренического процесса.

Валерий думал или о том, что он хочет и не может есть, или о том, что он хочет и не может молиться. Оба состояния мучительны. С первым разные способы справляться придумывала Наташа. Например, она надевала на Валерия наушники и громко включала музыку, чтобы отвлечь его внимание, и в это время кормила его с ложки супом. Со вторым иногда справлялся сам Валерий, тоже с помощью наушников. Он включал запись церковной службы и, когда хор пел, чисто музыкально присоединялся к нему. Получалось, хотя и механически, "Господи помилуй". С наступлением болезненного состояния также навсегда исчезло плотское желание.

Самое удивительное, что Валерий оставался философом. Это происходило обычно около четырех часов ночи. Он ходил по комнате и в течение какого-то времени, обычно минут 20, говорил сам с собой. Собеседники нужны для диалога, но в 4 часа ночи никого нет. А мысли обязательно надо обсуждать. И вот Валерий обсуждал сам с собой мысль.

Самое трудное было ее записать. За 20-30 минут она отливалась в приемлемую форму. Чтобы дальше развивать ее, уже необходимы были внешние умы. Записать надо было, чтобы не забыть. Валерий понял это на второй год. В первый год ему казалось, что ему хватает этих мысленных диалогов с собой (потому что ими он в каком-то смысле и спасался от реальных людей, вынести которых не смог бы). Потом, когда за окнами светало, и он ложился в постель и отворачивался от света, он еще какое-то время продолжал думать о своей мысли.

Потом наступал день, Наташа уходила на работу. Наступало время тихого стона. В одной комнате тихо стонала мать. У нее болело всё (от старости). В другой комнате тихо стонал Валерий. У него болела душа, от депрессии.

К вечеру возвращалась Наташа, потом он вставал. Утренний страх его давил, а вечерний колол, от вечернего не имело смысла спасаться лежа, больше помогало ходить. Так он метался по комнате, пока страх не облегчался, тогда он надевал наушники (кроме "обеденной" музыки и литургий, он слушал музыку своей молодости, в основном тяжелый рок). Потом Наташа и мать ложились спать, а он все ходил. Потом снимал наушники, и тут ему обычно приходила в голову еще мысль. Поводами к этим мыслям бывали слова Наташи, Бориса, тех, кто иногда заходил к ним. Постепенно стали появляться бывшие коллеги с философского факультета. Они хотели прийти сразу, когда Валерий заболел, но тогда он не мог их видеть. Через полгода это желание снова повторилось у одного из них, потом у другого. Они приходили сначала на 10 минут. Конечно, в первый раз зрелище исхудавшего, бледного, заросшего бородой (он раньше бороды не носил) Валерия, бессмысленно меряющего шагами комнату, их отталкивало и ужасало. Но философы умны. Они умеют предполагать многое. Им даже свойственно постигать вещи умозрением. Посмотрев, как умеет приноравливаться к походке брата Наташа, и они приноровились. Приходили они всё чаще и на всё дольше (самое долгое: полчаса). Приходили по одному по очереди. Ходили вместе с Валерием по комнате и с ним разговаривали.

Он попросил не рассказывать ему о философском факультете (после рассказов он на следующие сутки совсем не мог есть). Вместо этого они обсуждали эти приходящие Валерию мысли. Обычно, поскольку он помнил мысль предыдущей ночи, он рассказывал ее. Один из этих людей, Саша, заметил с прямотой:

- Я думал, ты сбрендил, но кажется какая-то часть у тебя в голове осталась. - (Мысль была об онтогенетическом приоритете должного над сущим). - Только, знаешь, я не умею рассуждать в категориях неклассической философии. Я специалист по средневековой теологии, ты знаешь. С точки зрения религиозной философии, тут и рассуждать не о чем: сначала было Слово, а не человек, поэтому конечно должное имеет приоритет над сущим (хотя пока человек не согрешил, они совпадали). Но это не так в познании. Познает человек сперва сущее, потом должное.

- Да ведь средневековая философия - это лишь дискурс! - ответил Валерий и стал на ходу ломать руки, потому что все-таки говорить ему было тяжело. Сам себя он понимал быстрее, чем его другой человек и он другого человека. - А я говорю об экзистенциальной истине, понимаешь? Я назвал ее "онтогенетической", потому что это биологический термин моей молодости. Сейчас ее надо назвать экзистенциальной. Жизненной, человеческой, истинной. Так это есть, потому что просто так это есть. А почему это так... Я не знаю... Потому что Бог есть, может быть...

(- Рассуждения неверующего, хотя и рассуждение о том, что Бог есть, - заметил про себя Саша, но спорить не стал. Эту его фразу Валерий едва расслышал и вспомнил только позже).

Другой приятель, Константин, который, в отличие от Саши, владел неклассической философией, а не теологией, и был не прямодушен, а тактичен, все время поддакивал Валерию (раньше дружил Валерий с ним больше по невозможности отвязаться). Он и сказал:

- Ты ходишь и думаешь все время, все время один...

- Я говорю сам с собой по ночам.

- Ну, я тоже. Это нормально. Попробуй писать, а? Писать - это ведь тоже вроде того чтобы быть самому с собой.

- Я не могу, я же хожу все время.

- А ты пиши на ходу.

- И темно. Я не могу видеть свет.

- Зажги свечу. Ты ведь, кажется, не можешь видеть свет солнца? и электричества? Свеча - великое изобретение человечества, Валера. Поставь зажженную свечу на стол, положи рядом с ней раскрытую тетрадь, рядом ручку. Проходишь мимо - записываешь одну букву, потом еще одну. Полчаса ходьбы - полстраницы текста. А когда будет готова статья, опубликуем. Не вечно же тебе пребывать в темноте!

( - Ручку, наверное, удобнее носить с собой, - вечером прокомментировала это Наташа. Она очень обрадовалась выходу, который нашел Константин).

 

Так и происходила стабилизация состояния. Состояние, в котором философ мыслит - это состояние, которое осмысливается. Оно может длиться долго и быть сколько угодно неестественным, потому что оно за счет осмысления стабильно.

Второй год Валерий провел, сочиняя по ночам. (Наташа сказала ему как-то, что, если бы не это, ему было бы труднее, но зато состояние быстрее бы как-то разрешилось. Но в то же время они была рада, что Валерий может нормально думать, хотя бы на ходу).

Постепенно проходил страх. Когда наступали моменты, когда страх совсем отступал, Валерий мог спать. Во второй год, год стабильного состояния, он оценил это наслаждение. Когда он чувствовал, что наступает покой и он засыпает, он думал, что это такое наслаждение, что больше ему ничего не надо.

Но однако же весь тот год не ослабевала анорексия, так что если бы не Наташа, всегда была опасность умереть от голода, и без изменений продолжалось существование в закрытой комнате.

 

Летом следующего года, то есть когда начался третий год в комнате, Валерий смог читать. Читал он ночью, тоже на ходу, нося с собой зажженную свечу. Когда он писал, он научился держать свечу в зубах, и тогда писал прямо на ходу. Из записей предыдущего года, когда он обсуждал мысли сам с собой, сложились довольно пост-модернистские статьи, хотя Валерий сделал все, чтобы быть доказательным. А теперь он работал вполне в историко-философском жанре.

Он начал с Ясперса, потому что это был тот философ, на котором прервала его болезнь. Тогда он его очень любил. Теперь он обнаружил, что тогда понимал его не до конца, а теперь понимает даже местами больше, чем тот. Или, во всяком случае, думает быстрее, потому что Ясперс тратил слишком много лишних слов. Но Валерий по-прежнему любил Ясперса за очень красивые слова о любви к вере (и за то, что свою благородную позицию он, между прочим, доказал своей жизнью). Поэтому с книгой Ясперса "Смысл и назначение истории" он жил в своей комнате почти как с человеком. Она его согревала, говорила с ним.

Костя приносил ему новые книги. Чтение порождало новые мысли. Написать их в темноте и на ходу было не просто, но остановиться, чтобы, например, сесть, он не мог. Может быть, у него даже были бы для этого силы, но нужно было приложить какое-то незнакомое усилие, он не знал, какое. Просто остановиться и сесть не получалось. Усиливался ужас, и Валерий тотчас вскакивал.

 

Затем этому состоянию положили конец внешние события.

Произошел инсульт у матери. Ее парализовало. Однажды утром она не смогла встать с постели и ничего не говорила, только стонала. Наташа, к этому моменту изрядно измученная жизнью, весь день провела около кровати матери в слезах, повторяя как заведенная:

- Мамочка, ну скажи что-нибудь! Мамочка, ну скажи хоть слово!

Валерий в первый раз вошел в комнату, где это было, фактически в первый раз вышел на свет. Он уже давно мысленно похоронил мать, так что сейчас внутренне был готов к ее смерти. Он обнял сестру и сказал:

- Она еще не умерла. Видишь, как нам повезло? Не знаю, осталась ли у нее душа, ведь как это узнаешь, если она не говорит… Но поскольку она жива, мы с тобой можем ее выдумывать, правда же? Мы будем воображать, что внутри тела она такая же, как была всегда. Только молчит.

Сестра плакала. Валерий встретил приехавших врачей, которые покачали головой и ничем не помогли. Он с ними не говорил, но они не обратили внимания. Потом он позвонил Борису, чтобы тот приехал.

- У нас всегда на тебя главная надежда, - сказал он ему.

Борис, увидев Валерия на свету, обрадовался, но ничего об этом не сказал. Просидел с ними всю ночь у кровати матери, на следующий день привез священника, который ее причастил. Повесили над кроватью икону, зажгли лампаду. И, фактически, принялись ждать, когда мать умрет, подчинившись безнадежной печали Валерия, а он с ней сжился уже несколько лет назад.

Но после того, как это произошло, болезнь Валерия почти кончилась. Он стал выходить на улицу по вечерам. Стал покупать продукты. Ел по-прежнему с трудом, но самостоятельно.

Поскольку он не работал, на него сначала лег уход за матерью, но постепенно ему делалось все лучше, а Наташе все хуже, и они с сестрой поменялись. Для этого ему пришлось формально выздороветь.

Для этого пришлось, в первую очередь, побриться. Во вторую, надеть костюм. Чтобы не тревожить сестру, он попросил Бориса приехать и проверить, все ли он правильно помнит о том, как это делается.

Старший брат привез ему рубашек, носков, новые ботинки, темные очки и так далее. Он говорил несвойственным ему тихим голосом. Ходил вокруг Валерия едва ли не на цыпочках. Для Валерия поход к врачу был видом трудного подвига, но не намного труднее, чем в свое время встретить сущностей, поэтому он не очень боялся, скорее работал над тем, чтобы все вспомнить, привести себя в порядок, повторить фигуры речи. Фактически у него было спокойное сосредоточенное лицо. Оно в первый раз за последние годы казалось здоровым (в особенности потому, что Валерий побрился). А вот Борис боялся! Он предложил его проводить, но Валерий отказался.

- Ты посиди с Наташкой, ладно? – попросил он. – Она совсем измучилась, бедная.

Тот кивнул.

Так, надев темные очки, Валерий вышел на улицу днем. Других предосторожностей, помимо темных очков, он не смог придумать. Он долго добирался до диспансера, потому что шел тихими улицами, далеко обогнул университет.

Врач, увидев его, удивился, но (вероятно, чтобы не подавать виду) профессионально покивал головой.

- Инвалидность снять сразу не выйдет, подождете ВТЭК. Кое-что в справке написать могу. Итак, как же произошло, что вы вдруг выздоровели? Это случилось вдруг, чудесным образом? У вас ведь, если я не ошибаюсь, религиозная семья? Я помню иконы в темной комнате… Вы там были как монах-затворник…

Валерий улыбнулся:

- Нет, это не чудесное происшествие, этого просто требуют обстоятельства. Мать умирает, сестра на грани срыва. Мне придется работать, хотя я не хочу и – что скрывать? – по-прежнему толком не могу есть и, практически, боюсь света.

- Как же вы будете работать?

Валерий пожал плечами.

- Отчасти я верю в Бога, так что надеюсь на помощь… Отчасти думаю, что смогу. Я научился читать на ходу при свече и так же писать. Преподавать, конечно, труднее, потому что это требует общения с людьми. Сейчас я это не потяну, а потом, возможно, соберусь и осилю даже это. Пока же я попробую устроиться на более спокойное место, скорее всего, в библиотеку. У меня есть научная степень, так что, может быть, возьмут работать на библиографиях.

Врач посмотрел на него не без восхищения (психиатры, бывает, восхищаются разумностью).

- Надо будет вам сменить диагноз, это не шизофрения, - сказал он. – Поставим вам атипичную депрессию.

- Почему? Шизофрения, - возразил Валерий со спокойствием. – Я не специалист, но мне так кажется. Я рассуждаю сейчас адекватно не потому, что у меня не было психоза или он бесследно прошел, а потому что, как я уже сказал, обстоятельства требуют… Ну и конечно, сначала не было сил, а теперь они появились. И пока они есть, я должен их использовать. Мне жаль сестру. Надо успеть сделать что-то для матери – купить лекарства, нанять массажистку. Ну, словом, жизнь... Когда они умрут, я, наверное, позволю себе сойти с ума уже окончательно, - он опять улыбнулся. Думал он о том, что устал говорить. Одновременно с этим он думал о том, что и врач устал, и вообще все люди. Он жалел и любил его.

Если понимать шизофрению как эмоциональную тупость или "агрессивное бесчувствие", то, конечно, у него была не шизофрения, но шизофрения – не тупость. Валерий, конечно, не мог сострадать и даже не мог нести ответственность за себя, пока ему было плохо. Потом стало лучше. Сострадание и ответственность зависят от доброй воли (помимо независимых, происходящих через "природу" событий). Валерий смог выздороветь, потому что Наташа, например, от него ничего не требовала. Она почти жила внутри его мира.

Если же принимать болезнь как возмездие, то надо было решать, как жить. Впрочем, Валерий здоров не был. С врачом он расстался хорошо, но когда вышел на улицу, ужас потряс его до глубины души. Солнце было невыносимым атомным взрывом. На людей вокруг было страшно поднять глаза, и Валерий был вынужден низко-низко наклонить голову, чтобы видеть только асфальт и свои ботинки. "Что я наделал? – тоскливо думал он. – Решил что здоров. Мне плохо! Я не смогу работать!" Все казалось ему невыносимо отвратительным и ужасным.

Кое-как добравшись домой, он бросился в постель и застыл в эмбриональной позе.

Потом тишина, темнота и тепло его успокоили. Он расслабился, потом заснул. Ночью встал и вышел из комнаты. Наташа сидела около кровати матери и ничего не делала, смотрела в одну точку и слегка раскачивалась. Мать спала. Днем она с трудом заново училась говорить.

- Плохо тебе? – спросил он сестру.

- Нет, что ты; а тебе?

- Нормально. Вот к врачу съездил, взял направление на ВТЭК. Выяснил, что если не делать резких движений, то ничего. Попробую узнать насчет работы в библиотеке.

Поскольку сидеть он не мог, он ходил вокруг сестры, стараясь, чтобы не беспокоить мать, делать это медленно.

- Лера, ты ведь философ, - сказала Наташа. - Что ты говоришь о библиотеке? Разбирать книги... - голос у нее был еще более измученный, чем вид.

- Ничего, - ответил Валерий. - Мне кажется, я знаю, что такое смирение. А не знаю, так узнаю. Только бы хватило сил: сидеть, например... Есть... Выносить свет... А у тебя - сидеть с матерью.

Наташа кивнула. Валерий продолжал:

- Сейчас ночью буду ходить и думать, как мне жить теперь. Я перечитал несколько знакомых книг и понял, как я изменился. Потом прочитал новые и понял, что по-другому понимаю теперь мир, философию и вообще все. Я чувствую что-то вроде призвания создать систему. О Господи, - он вздохнул над собственными словами, - что я говорю! Нет, не осилю, наверное. Но, в конце концов, буду двигаться. Для психиатра, наверное, это звучало бы очень подозрительно в плане шизофрении, но, собственно, почему? В конце концов, я работаю в своей науке. Естественно, у меня никакой системы нет. Я вижу только отдельные элементы: этот пресловутый приоритет должного над сущим, например. Вот еще: обратно текущее в уме время, сопоставление причин следствиям и так далее. При желании это можно сложить в маленькую, вполне связную теорию, без претензий, слегка пошловатую. Но я не такой системы хочу. В настоящую систему жизнь должна помещаться так, чтобы еще оставалось много места, а не чтобы многое не влезало... - Он снова стал перечислять: - Приоритет духа над материей, конечно. Я никогда не интересовался Фихте, а ведь он писал что-то очень похожее на правду. Надо перечитать и проверить... И самое загадочное, это порождение трансценденции экзистенцией. Ясперс этого не понимал. Он очень мужественный человек, он поставил вопрос и написал, что он ответа не понимает. Я тоже не понимаю. Если я это пойму, это будет конец религиозной веры. Но начало неотменимости трансценденции. Претензия на абсолютную религию, видишь? - он усмехнулся. - А ведь сколько нас уже таких было...

- Смиреннее верить в откровение Библии, - заметила Наташа.

- Конечно, но ведь мышление не отменишь, - согласился Валерий. - Спасибо я не сделался мистиком визионером галлюцинаций или, например, пантеистом, как очень многие философы, перенесшие приступ шизофрении, на моем месте. Стринберг, например... Фехнер...

- Мне трудно решить, что предпочтительнее, то или это.

- Да в общем-то, конечно, неизвестно, я только собираюсь не уклоняться от морального долга думать так далеко, насколько смогу.

- А ты опять не сойдешь с ума? - спросила Наташа. - Ведь наверняка до болезни тебе приходило в голову что-то подобное? Вот ты и был наказан безумием. По каким-то причинам не следовало, вероятно, об этом думать.

- Нет, по-моему, я до болезни не думал об этом, - ответил Валерий. - Я читал о трансценденции, но что о ней поймешь с чужих слов? Помню, я очень любил Ясперса и не любил и не понимал Хайдеггера. А, может быть, у Хайдеггера есть ответ на некоторые вопросы. О власти времени, например. Ведь очевидно, что трансценденция появляется тогда же, когда происходит распад между бытием и временем, когда между ними появляется зазор; но, может быть, это пустая корреляция? Совпадение? В онтогенезе трансценденция, например, может обратно пропорционально зависеть от силы сексуального влечения. Но разумной такая мысль может показаться только потому, что нас приучили думать в материалистических схемах; на самом деле связь здесь очень маловероятна...

- Я не понимаю о "распаде между бытием и временем", - печально сказала Наташа.

- Прости, это только такое выражение. На самом деле это просто. Это свойство разума человека, причем только сильного, только когда он мыслит. У ребенка, например, нет этого распада: ребенок совпадает со своим временем. Он не отделяется от времени. Не придумывает вечность, не ощущает ничего вне-временного, вообще не отделяется от текущей жизни. Но ребенок очень рано начинает мыслить, так что этот распад появляется. В нас во всех есть вечное, оно часть "я". Тут же появляется и трансценденция, как вечность. Но это не однозначная связь. Так же можно рассуждать и о пространстве: как только мы способны воображать "не здесь", мы делаем первый шаг к трансценденции. Мы воображаем ее как "совсем не здесь" (хотя слово "воображение" в философском смысле тут не подходит). Или вот смысл рефлексии. Он всегда мне казался абсолютно непостижимым, а теперь мне кажется, я нащупываю природу рефлексии (хотя по-прежнему, конечно, ничего не знаю о ее цели). Она заключается как бы в том, чтобы брать производные по времени от мысли. Может быть, я говорю чушь, но очень много общего у рефлексии с действиями математического анализа. Рефлексия тоже анализ. Она, как и производная, отвечает на вопрос "как". Рефлексия нас делает вневременными, поскольку производная по времени не имеет размерности времени, и вне-пространственными, потому что производная изменяет также и размерность пространства. Благодаря рефлексии мы отвечаем на вопрос "как", а обратно к "что" вернуться не можем, потому что первообразная от производной определена не точно... Поэтому философия всегда хорошо знает как, но плохо знает что! И поэтому "что" надо брать не из философии, а из Откровения. И поэтому философия - служанка теологии... И вот собственное отсутствие, да? Обратная вещь к экзистенции, и отрицает трансценденцию. Я помню, когда мне было плохо, я был абсолютно внутренне один... - Он подошел к сестре, сел на пол около ее ног и положил голову ей на колени. - Что Ясперс мне открыл, так это то, что всё по мере возможности преодолевается любовью... В том смысле, чтобы тратить на любовь те ресурсы, которые есть. Религия почему-то не открыла, а он - да.

Наташа погладила его по волосам, поседевшим за последние годы.

- Вот ты и можешь сидеть, - заметила она. - Хотя и несколько неудобно, наверное.

- Да, мне легко сидеть так, не то что на стуле.

- Лера, так и сиди так. И пиши. Мне будет не одиноко, тебе легко, в библиотеку не надо ходить. Сиди и пиши книгу!

Он улыбнулся.

- Мне, наверное, не дадут много денег за книгу, я ведь неизвестный автор. А нужны деньги. Впрочем, надо подумать...

Мать проснулась и застонала. Они вдвоем встали, чтобы поднять ее тяжелое тело.

 

Валерий все-таки стал работать. Писал он тоже много, пользуясь найденным местом у ног сестры (нашел же он его в намерении любовью преодолеть угрозу небытия). Они жили вдвоем с Наташей и после того, как мать умерла. Всякие мысли о возможной личной жизни оба, если можно так выразиться, отменили. Наташа иногда (периодами) ходила в церковь. Церковью Валерия была философия. (Впрочем, на стенах висели иконы, на шее был крест, звучала церковная музыка). Ему было надо найти в экзистенции основание не только трансценденции, но и - как это открыл ему Ясперс - основание и смирения, и любви.

 

Май 2001