Елена Косилова

 

В Эдем из Вавилона

 

 

Путь начался в Вавилоне.

Спутников было двое. В практическом мире это  были мужчина и женщина. В другой реальности, где они также присутствовали, это были менее очевидные сущности.

Она, несмотря на женский род употребляемого местоимения, была активна более, нежели пассивна, и более, чем он. Активность ее была, если можно так выразиться, несколько хаотическая. Эта активность была относительно целенаправленна в практическом мире - например, спутница знала путь из Вавилона в Эдем - но в другой реальности целенаправленности было значительно меньше.

Ее спутник представлял собой трансцендентное существо. У него были тонкие черты лица, нос с горбинкой. Хотя он был близорук, очков  обычно не носил, поэтому плохо видел. Он тоже, несмотря на мужской род местоимения, отчасти представлял собой женщину. Этим он напоминал свою спутницу. Иногда в его тоне и улыбке проскальзывали очаровательные нотки, и в его жестах - когда она, например, показывала ему дорогу и пропускала по ней вперед - мелькала податливость. Все же, хотя такое изредка бывало, в основном он был концентрирован и серьезен.

- Когда-то люди были андрогинами, - говорил он. - И по мере возможности надо стараться вернуть себе первоначальную сущность. Что свершилось, того не изменить, но продолжать это - принимать разделение на два пола, воспроизводить себе подобных, продолжать род, который так же потом будет разделен на два пола - преступление...

- Ломишься в открытые ворота, брат, - хмуро отозвалась она. - Где ты видишь, что я рвусь продолжать род?

Спутник смотрел как бы внутрь себя. В то же время его взгляд вовне - не на мир, потому что на Вавилон вокруг он не смотрел, а лишь взгляд открытых глаз - был постоянен и не изменял своего выражения ни при одном жесте, ни одном слове. У нее был взгляд не такой. Ее взгляд видел мир, следил за предметами, часто прерывался вспышками, иногда исчезал. Иногда, когда говорила, она хмурилась.

- Должна сказать, что теперь, для того, чтобы достичь гармонии андрогинности, противоположное начало в себе приходится несколько акцентировать. Все-таки твое собственное начало в тебе всю жизнь воспитывал и подчеркивал, с твоего разрешения, социум, - она обвела руками панораму Вавилона, показав на яркие обложки модных журналов для мужчин и женщин.

Он был невысок, худ, несколько болезненного вида. Одет он был в легкую одежду, рукава были завернуты до локтей. Он был налегке. У нее была котомка за плечами.

Он тихо сказал:

- Ничего не надо акцентировать. Это, если не находится в полной гармонии, попросту бессмысленно.

- Нет, не бессмысленно, - возразила она. - Если я чувствую себя сильной, то андрогином, может быть, не стану, но сколько тогда смогу сделать! Хоть бы просто влезть на дерево.

- Это такое большое счастье - влезть на дерево? - удивился он.

Она кивнула. Потом добавила, чтобы сделать мысль более понятной:

- Пройти Вавилон быстрее.

Несмотря на то, что ее облик отличался некоторой неуклюжестью, чувствовалось, что ноги у нее сильные, как у лошади, и она может долго идти, не уставая.

- Закрой глаза, зажми уши, и ты не увидишь больше этого Вавилона. Все, что тебе действительно надо, есть у тебя всегда, и оно и сейчас с тобой.

- Да если бы я его не видела, я бы не знала пути, - возразила она. - Ты, брат, по-моему, этот путь до сих пор не знаешь.

- И даже пройдя его сейчас за тобой, знать не буду, - подтвердил он. - Я просто постараюсь больше не попадать в Вавилон.

- Останешься навсегда в Эдеме? - предположила она. - Остановишься, как только мы дойдем до трансцендентной точки?

Он наклонил голову. Глаза его были печальны. Вокруг него, не замолкая ни на секунду, звучал один и тот же звук. Хотя этот звук был тихий, ничто не могло его нарушить, и вблизи него этот звук не пропускал к нему даже оглушительный вавилонский грохот.

- Ну, может быть, не столько остановлюсь, сколько буду бродить там в покое, свободно, без суеты и молча... Да и это у меня не всегда выходит. Рано или поздно я снова появлюсь у вас в академии. Но это просто потому, что я не смог навсегда остаться в Эдеме, если же говорить о теоретическом долженствовании - в Вавилоне совершенно нечего делать.

- Я в Эдеме не останусь, - пробормотала она. - Пока у меня есть силы, я буду употреблять их на достойное дело.

- Неужели веришь в способность спасти мир? И в то, что это совершит Академия?

- Может, и не верю, - ответила она довольно угрюмо. - Но что-то делать надо.

Он пожал плечами.

Сейчас, по мере того, как они углублялись в Вавилон, какие бы то ни было рассуждения о достойных делах и спасении с очевидностью становились все более и более бессмысленными. Вавилон был мир грохота, азарта, игр, торговли, расчета. И у всего этого было столько силы, главным образом потому, что всего этого было так много - что не было даже мысли оказать на Вавилон хоть какое-то воздействие.

- Душу свою надо спасать, - спокойно произнес он.

Он был в этом насколько уверен, что сказал это почти без  эмоций, уж конечно без всякого надрыва, и даже на краткое мгновение мелькнула в его тоне знакомая очаровательность.

Его спутница довольно хмуро посмотрела на него, впрочем, больше чтобы показать ему очередной поворот.

- Вполне возможно, не спасусь, - угрюмо согласилась она.

- Ах! - Он с иронией всплеснул руками. - Какой легкий выход отчаяние!

- Да не такой уж он  и легкий, - возразила она, по-прежнему угрюмо. - Попробуй-ка долго пробыть в отчаянии. Отчаяние вообще не выход. Это как стоять перед запертым выходом, прислонившись к нему лбом, не в силах выйти, но и ни на шаг не отходя назад. Поскольку от выхода, даже  когда он заперт, нельзя возвращаться.

- И долго стоять?

- Бывает, двери вдруг сами распахиваются, - сказала она. - Я не верю в Бога, но в данной ситуации, думаю, надо сказать, что приходит именно Он и помогает.

Ее спутник усмехнулся.

- Ну и хаос: не верю в Бога, но Он приходит; дверь закрыта, но сама открывается; отчаяние тяжело, но нельзя от него отойти; миру служить бесполезно, но надо это делать... У тебя, куда ни сделаешь шаг - везде противоречия.

- Когда я не знаю, как оно на самом деле, я не строю лишних теорий, -  отозвалась она. - Противоречивое иногда бывает правильней, чем логичное, и уж во всяком случае, искренней.

- Слушала бы ты больше, - посоветовал он ей.

 

Впрочем, слушать становилось все труднее. Они двигались почти сквозь самую сердцевину Вавилона.

Везде орала развеселая, настырная музыка. Хрипло смеялась и непрерывно изрыгала ругательства вавилонская молодежь. Повсюду продавались ювелирные изделия, сувениры, ширпотреб, модные товары и яркие безделушки. На одной из площадей был роскошный ресторан, в котором пировал Валтасар. Сзади этого ресторана вырастали горы объедков.

Возвысив голос, она заговорила:

- О, вавилонская блудница, нечестивый град, погрязший в разврате; о ты, похититель дней, пожиратель тишины, загрязнитель окружающей среды, растлитель душ; о ты, мерзкий град, опошливший чистое, изуродовавший прекрасное, профанировавший сакральное; о язва земли и позор мира - изгнавший Бога, продавшийся дьяволу! Проклинаю тебя! - она воздела руки, впрочем, внимательно смотря по сторонам, чтобы ни на что не наткнуться.

Ее спутник выслушал тираду с неодобрением.

- Проклинай про себя, - посоветовал он. - Чем громче ты говоришь, тем хуже сама себя слышишь. Можно проклинать, если молча, впрочем, было бы лучше вовсе на это не смотреть.

- Не смотри, - согласилась она, - и иди за мной. Я скажу, где можно будет открыть глаза. Что касается проклятий, то для меня это в некотором роде вопрос художественный.

- Мысленно я уже давно ничего не вижу, - сказал он.

Когда он замолчал, звук, звучащий вокруг него, стал слышен только самому ему. Оставшись без его звука среди вавилонского грохота, она поморщилась и ускорила шаги.

- Мне тоже нужен этот звук, - произнесла она, ни к кому не обращаясь. - Но сама имитировать его я не могу, потому что забываю высоту тона. И я никогда не смогу научиться издавать звук сама, хоть бы я сто раз дошла до Эдема.

Спутник ничего не ответил, потому что не слышал. Он сосредоточился.

 

Они вышли в путь в первую половину дня. Пока они шли по Вавилону, ярко светило солнце. Все вокруг было кричаще пестрым. Повсюду мелькали буквы на рекламных плакатах. Их невозможно было прочитать, так их было много. Все они сливались в один шизафазический салат из слов. День был жаркий, но тени в Вавилоне искать было бы бесполезно. Если около вертепов и притонов были выставлены наружу тенты, то присесть под них означало оказаться среди разбойников. Редкие беседки были битком набиты блудницами. Где бы ни была тень, в ней оглушительно орала бесовская музыка. Везде проводились нечестивые лотереи и азартные игры.

Когда они шли через сердцевину Вавилона, солнце было в зените.

Жара не останавливала суеты толп. Его, казалось, сейчас толкнут, и он упадет. Тогда он отходил. Стоило ему потерять осторожность, и кто-нибудь норовил обругать его. На его лице не было страха, но было отвращение, временами даже мелькала ненависть.

Что касается ее, ей, как это ни удивительно, ни жители Вавилона, ни гости не угрожали. Пока они пробирались сквозь толпу, никто не толкнул ее. Она шла среди толп, как среди деревьев. Иногда к ней обращались с вопросами, она отвечала. Создавалось ощущение, что она знакома с большинством этих людей. Отвращение появлялось на ее лице лишь когда начинала громко играть музыка.

- Вавилон развратил людей, но сами люди не плохи, и здесь в сущности своей они таковы же, как в любом другом месте, - произнесла она, обращаясь к нему.

- Нет, - ответил он. - Вавилон создан людьми.

- Это соблазненные и прельщенные люди, но в каждом есть душа. Конченых людей не бывает.

- Бывают-бывают, - усмехнулся он. - Я столько их видел! Человек должен заботиться о душе, и если он ничего не делает, чтобы ее спасти - он конченый человек. В смысле: так-то он и кончается.

Она  пожала плечами, далее не споря.

 

Вот, наконец, сердцевина Вавилона, средоточие греха, была пройдена. Позади осталась точка наивысшей концентрации рекламы на щитах, самой громкой музыки, самого изобилия товаров и самой остервенелой торговли.

Они обогнули несколько дворцов с фонтанами и галереями, оставив в стороне увеселительные сады. За задней стеной одного из дворцов открылись поля. Поля были пересечены аллеями, усаженными деревьями. По аллеям гуляли пестро разодетые толпы.

- Вступаем на оскверненные земли, - произнесла она. - Ты доволен?

Он пожал плечами:

- Я хочу только как можно скорее выбраться отсюда.

- Ты прав, - сказала она. - До Эдема можно дойти другими путями. Я даже знаю некоторые из них. Я выбрала этот. Почему? Может быть, потому, что, когда предварительно пересечешь Вавилон, он придает тебе такой импульс движения прочь, что тебе хватает сил достичь самой трансцендентной точки.

- Что ты говоришь? - возразил он. - Вблизи трансцендентной точки действуют только силы ее самой, никаким импульсом из мира туда не доберешься.

Она пошла вдоль одной из аллей к высящемуся на другом конце очередному дворцу. Помолчав, она заговорила:

- Ты хочешь спросить меня, брат, нет ли у меня любви к этому миру. Что ж, я скажу тебе...

- Я тебя вовсе не хотел об этом спрашивать, - отозвался он с легкой улыбкой. - Но если хочешь рассказать, то я весь внимание.

- Я могу считать, что Вавилон - мой родной город. Я родилась на его окраине, в пригороде, называемом Флоренция, у платоновских академиков. Моя мать была этим академиком. Отец же мой - пришелец из самой гущи Вавилона (и, если можно так выразиться, ушелец потом в нее же). То средневековая, то ренессансная Флоренция окружала меня. Я выросла на проповедях Савонаролы, который громил пороки, но любил простых людей. Может, самой мне это и не пришло бы в голову, но он меня убедил. Нет, я не люблю Вавилон. Но я не высокомерна к нему. Я не люблю даже и Флоренцию, впрочем, к ней у меня более сложное отношение. Когда-то я ушла из Платоновской академии, которая была моим родным домом, и попала не в Эдем, а только в Вавилон; потом пожалела, вернулась, жила не в комнатах ее, а в коридорах; в общем, понимала, что она мой дом, но искала другой дом... и не находила. Того дома, который был бы мне близок, у меня нет. И в то же время, я нигде не чужая. Понимаешь? Да, я ненавижу пороки, но я сама грешу. Я не трансцендентный, я обычный человек, увы. Какое мое право судить! И не думай, что я всегда так думала, брат. Нет, я полагала, что имею полное право отбросить мысль о презираемом Вавилоне прочь! - Она резко взмахнула рукой, потом опустила ее. - И, сколько ни отбрасывала ее прочь, ничего не получила. А, подойдя вплотную к людям - настолько вплотную, чтобы почти перемешаться - я обрела себя, насколько я вообще способна себя обрести.  Что же касается Эдема, то... я люблю его, но собственных моих сил не хватит на то, чтобы дойти туда и остаться там.

- Человеку много дано, - не согласился он. - Только тратить это нужно на то, чтобы идти к цели. Платоновская академия выучила тебя ориентироваться в мире, а что тебе эта ученость в Эдеме? Чем ты поймешь Эдем, если у тебя есть ученость, но нет чувства?

- Чувство есть у всех.

- Да не все идут в Эдем, чтобы там остаться. Я и сам не раз оттуда уходил и приходил в ту самую академию, где мы с тобой встретились, учился у одного с тобой учителя. Но ничего я не нашел в Академии, что бы потом дало мне дорогу дойти до Эдема. Когда я возвращался туда, я делал это внутренней интуицией, и не помню ничего, что было в это время вокруг меня. Я переносился туда. Просто переносился, понимаешь? - он взглянул на нее.

Она хмуро смотрела в сторону.

- Сделай уж одолжение мне: пройди этот путь сегодня пешком со мной, - произнесла она наконец. - Если ты перенесешься туда один, мне будет тебя очень не хватать.

Он улыбнулся:

- Уже иду.

- К тому же я не защищаю ученость. Ты говорил в начале пути, что внутренняя сущность - тайна, и слова только плетут сеть вокруг нее. Я согласна с этим, но я не плела бы слов, если бы у меня была своя тайна, о брат. Тогда и я удалилась бы из Платоновской академии, чтобы понапрасну не вязать свою тайну словами, и интуитивно перенеслась бы в Эдем, хранить ее. Но тайны у меня нет. У меня только хаос внутри, понимаешь, и не думай, что я хочу его упорядочить в сети слов - нет, я только хочу частично смирить его применением хоть к чему-то полезному. Ибо хаос внутри тяжел и страшен, о брат! Ты вряд ли знаешь это. Твой звук тоже упорядочивает его во мне, как камертон. Стоит тебе исчезнуть, как через некоторое время все приходит в беспорядок. Своего камертона, который издавал бы верный звук, у меня нет. И я это знаю давно. Мне кажется, я из тех, кто не предназначен к спасению. Я решила спастись сама, против предопределения. Мне ничего для этого не дали: ни благодати, ни света, ни тайны - ничего. Меня выбросили в суету и хаос. И я сама ищу путь в Эдем. Нахожу, но... не могу там остаться.

- Хорошо, если ты его знаешь, - заметил ее спутник. - Я не буду никак комментировать то, что ты сказала о себе. Если все правда, то очень жаль. Но путь в Эдем отсюда нам необходим.

- Вот после того дворца нужно будет свернуть в аллею направо.

 

Чем дальше они двигались по оскверненным землям, отдаляясь от Вавилона, тем тише звучал в отдалении грохот, тем чище был воздух и тем меньше было щитов с рекламой.

Постепенно некоторые из них стало можно прочитать.

«Мебельный салон Аристотель»,- гласила одна вывеска.

«Парикмахерская Афина-Паллада»,- гласила другая.

- Говорили, будто такие вывески оскверняют Аристотеля, - заметила она. - Но те, кто совершил путешествие к Аристотелю в Афины, возвращались оттуда и говорили, что нет - Аристотель совершенно к этому равнодушен. Теперь смотрю на эти вывески и думаю, что в какой-то степени они больше оскверняют этот несчастный мебельный салон, которому гораздо лучше было бы назваться просто «Мебель», и все.

- Да здесь никто ничего не оскверняет, - отозвался ее спутник. - Отсюда просто нет пути никуда. Две вещи, принадлежащие низшему миру, может быть, еще могут осквернять друг друга. Но все, что в высшем мире, очень хорошо сосуществует. Что Аристотелю все равно - хорошо для него. А о мебельных салонах нам не стоит думать.

- Ты прав, - кивнула она.

 

Они миновали один за другим дворцы и палаты. Чем дальше они шли, тем тише было. Все выше росли деревья. Постепенно вдоль дорог стали появляться сельскохозяйственные угодья: виноградники, сады, птичьи и скотные дворы. На фермах шла мирная растительная жизнь. Дворцы, впрочем, не становились ниже. Изредка попадались харчевни.

Солнце уже начало клониться к западу, когда двое подошли к широкой водной глади.

- За этой рекой оскверненные земли кончаются. Дальше будет нейтральная территория.

Спутник ничего на это не ответил.

Через воду был построен мост, ступив на который, он спросил:

- Ты достаточно сконцентрировалась, чтобы меня слушать? Если нет, я буду слушать тебя, сколько захочешь говорить. Если да, то я начну.

- Начинай, - ответила она.

Она прислушивалась не только к его словам, но и к звуку вокруг него.

Спокойным голосом, смотря прямо перед собой, он заговорил.

 

- Мир - это вода, над которой светит солнце.

"Лучи солнца падают в воду, а далее у них есть три пути. Можно, не входя в воду, отразиться от поверхности и устремиться обратно к солнцу. Можно, попав в толщу воды, там рассеяться. Направление рассеяния будет расположено в горизонтальной плоскости, перпендикулярно оси мира. Наконец, самые энергетически заряженные частицы света проходят сквозь воду и потом переходят в землю.

"В центре земли кипит расплавленная магма. Огонь земли тот же, что огонь солнца. Он не светит, но он горяч. И он великая сила. Именно он цель лучей. После слияния с ним они перестают существовать в виде отдельных частиц энергии, но сама энергия сохраняется. Более того, каждая из искр является всем тем огнем, с которым слилась.

"Солнце - это Бог, творящий души. Вода, как я уже сказал - всемирные воды, океан жизни, символ, известный из многих мифов. Итак, сотворенная Богом душа первоначально достигает воды, и здесь может либо отразиться, либо пройти насквозь, либо рассеяться.

"Чего им пожелать? Светлый путь ведет их к Богу. Они не входят в жизнь, не перемешиваются с ней, не узнают ее. В сущности, они не успевают узнать и сами себя. В пределе они снова достигают солнца. Поскольку солнце одно, то пути этих отразившихся лучей, даже если они отразились от воды в разных местах, пересекаются в предельной точке, в нем. Вот причина того, что путь к солнцу совершается душами вместе и одновременно является движением их друг к другу. Некоторые из них называют это соборность. Может, это и твой путь. Он светел, с этим нельзя спорить, и он ведет к креативному Богу. Но все-таки с некоторой точки зрения он является своего рода “рождением обратно”, капитуляцией перед вызовом бытия.

"Второй путь, рассеяние в мире, приводит к постепенному угасанию божьей искры. В конце концов, она гаснет в холодной воде. Все души в Вавилоне - там, у нас за спиной - все рассеиваются. Если, как ты уверяешь, и нельзя сказать, что у них сейчас души нет, то можно гарантировать: когда-нибудь не будет.

"А третий путь... Именно он и есть путь к цели. Но предварительно надо пройти сквозь толщу мирового океана, а это нелегко. Большинство лучей начинает рассеиваться уже в самом верхнем слое воды (за счет чего он и более теплый), некоторые рассеиваются в глубине, некоторые - у самого дна. Тяжелая вода у дна, там, где сильнее всего давление - страдания жизни. Войны, болезни, увечья, тюрьмы, катастрофы... Даже самые стойкие, те, которые прошли сквозь соблазны жизни и не рассеялись, не выдерживают и рассеиваются у дна, вдруг попав в тяжелые воды. Можно молиться, чтобы несчастья миновали, но... на пути к центру тяжелой воды не минуешь. Так что если в тяжелой воде ты не был, скорее всего, ты далеко от цели, а может, идешь в другую сторону.

"Весь этот путь, особенно его темный и трудный конец, душа проделывает в одиночестве. Никакие слова ее не ведут и не укажут ей цель: все сети из слов расположены в толще воды горизонтально. Нет вертикальных слов. Ее ведет собственный огонь и стремление к огню мира. Перед этой целью все остальные цели - ничто.

"И вот, если говорить обо мне - я иду третьим путем. Хотя это трудно, я не боюсь ни рассеяться, ни попасть в тяжелую воду, ни холода, ни мрака. Возможно, я боюсь сетей слов. Если я запутаюсь в них, то там и останусь. И в Платоновской академии умеют плести их, как нигде.

Она усмехнулась:

- Я не спорю. Я ведь не сомневалась в том, что Флоренция пригород Вавилона.

Он кивнул.

- Скажи, брат: души при сотворении являются частями Бога, как лучи частями солнца? Но достигают они огня земли, то есть чего-то другого, ведь так? Следовательно, третий путь нельзя назвать путем к себе?

- Можно, - ответил он. - Эти два огня одной природы. Третий путь отличается от первого направлением. Он не возвращение, а движение вперед. Это движение вперед означает движение от света, движение к страданию, к темноте. Небытие после смерти - не то же, что до рождения. Но повторяю: в конце та тьма, которая есть великая сила. Дойти до своей цели - предельная задача, и никто не может сказать, что будет, когда ты ее выполнишь.

 

Все время, пока он говорил, они шли по нейтральной территории. По ней ходили приветливые люди без оскала на лицах. Пройти нейтральную территорию оказалось намного легче, чем Вавилон.

По краю  ее тянулся бесконечный окружной тракт. Двое спутников его пересекли. За ним стеной сосен стоял лес. Стволы сосен были красные в закатном солнце.

- Преддверие очень невелико, - сказала она. - Через этот лес только надо знать дорогу.

- У тебя есть ножницы? Перед тем, как войти в Эдем, надо остричь ногти.

- И потом больше уже ничего до входа в Эдем руками не трогать? - догадалась она, доставая ножницы из котомки.

- Именно так, - подтвердил он.

 

Эдем был огорожен высокой оградой с колючей проволокой. Спутница уверенно пошла вдоль этой ограды и скоро остановилась. В этом месте в прутьях ограды была дыра. К ней вело несколько едва заметных тропинок. Ее спутник посмотрел на дыру с неудовольствием, но ничего не сказал.

Они пролезли через дыру и оказались в Эдеме.

В райском саду был чистый свежий воздух. Над вершинами деревьев, освещенных розовым светом солнца, раскинулось прозрачное голубое небо. Благоухали цветы. В безмолвии было слышно только пение соловьев и щебетание зябликов.

Как ни странно, в Эдеме были люди. Их было даже довольно много. Когда они встречались, они расходились молча, как будто не видели друг друга. В начале, недалеко от преддверия, было несколько шумных компаний. Как это ни казалось кощунственным, и как бы ни хотелось избавить Эдем от их неуместного веселья, по сути они не нарушали покоя. Им не удавалось надолго разогнать тишину. Она была слишком всеобъемлющей, могучей. Звуки голосов по сравнению с ней напоминали круги от камешков на поверхности океана. Ничто не могло помешать соловьям петь: они не слышали людей. Ничто не могло примять траву: она выпрямлялась, как только по ней проходили. Цветов было столько, что ничьих рук не хватило бы, чтобы их сорвать.

Оба, оказавшись в Эдеме, стали говорить тихо и вообще надолго замолкали.

Благоухал жасмин. Над небольшим озером вились мошки. Осока и водяная трава отражались в темной воде рядом с берегом, у другого края озера застыло изображение крон леса, а в центре в воде отражалось небо.

Над опушкой леса показался месяц.

 

Сначала они пошли по краю Эдема. Дорога вела к реке. Они шли по ней медленно, никуда не торопясь. В виду их пути шла ограда с колючей проволокой. Еще в некоторых местах в ней были дыры. Пройдя мимо холмов, поросших цветущими кустами и альпийскими растениями, они заметили вдалеке обнесенное высокой оградой скрытое место.

- В том месте какая-то внешняя тайна. Место это чудесно: голоса ниоткуда, блуждающий свет по ночам. Я часто замечаю, что никто туда не ходит, не потому что стена, а потому что никто не может заставить себя это сделать. Даже когда там идет очень интенсивная жизнь, все-таки все избегают этого места даже мысленно. Я, конечно, пробовала там побывать. Преодолела стену, но... почти сразу повернула назад. То, что я успела увидеть, больше всего напоминало какую-то стройку, хотя там не было ни одной живой души.

Ее спутник засмеялся тихим смехом, совершенно очаровательным.

- Вот где было бы лучше спросить меня! - воскликнул он. - Во-первых, я отлично вижу сквозь эту стену. Сейчас там пребывает один древний дух, безобидный, равнодушный, навидавшийся людей. Он ограждает себя от них, потому что не хочет, чтобы его беспокоили. А даже если бы я его не увидел (потому что он почти невидим), то я всех сущностей такого рода прекрасно чувствую, и не только чувствую, но и могу различать, носом...

- Я - нет. Впрочем, в Эдеме ведь их нет? Они есть только в скрытом месте?

- Больше сейчас нет. Но, возможно, появляются. Где только не доводится иногда встречать сущностей!

Она едва заметно пожала плечами.

Вдалеке показалась река, через нее был перекинут мост. По мосту шел поезд. Был слышен далекий стук колес, заметен паровоз со струйкой пара. Они остановились.

- Перевозит мертвые души через реку, - едва слышно произнес спутник.

Она проводила взглядом длинную вереницу вагонов.

- Их ты тоже видишь? - наконец спросила она.

Он покачал головой. Вид у обоих в этот момент был серьезный, может быть, даже слегка жутковатый.

- Чувствую, - прошептал он. - Этого не объяснишь...

Сзади, в лесу, послышалось пение соловья. Разбуженные этим звуком, они оторвались от далекого поезда и повернули вглубь Эдема.

 

Чем дальше они шли по лесу, тем громче пели соловьи и тем их было больше. Сначала было слышно других птиц. Постепенно оставались одни соловьи, словно собиралось всемирное соловьиное воинство. Наконец среди леса, на одной из полян, показалась водная гладь. Это было озеро. Соловьи сидели в ветвях ив и ракит, свешивающихся над водной поверхностью. Они пели, при этом не нарушая тишину, смыслом которой была не глухота, а безмолвие.

Солнце уже село. На небе появились звезды. Золотой месяц был виден сквозь ветви. От воды поднимались клубы пара, поэтому она ничего не отражала. Спутники  медленно-медленно направились вдоль берега озера. За первым показалось второе: озера переходили друг в друга. 

И вот через пение соловьев послышался еще один звук. Он шел от земли, в то время как соловьиное пение спускалось сверху. Этот звук сначала был слышен слабо. Его мешали услышать птицы. Но постепенно, по мере того как двое шли, он прибавлялся, набирал силу. Он долго сосуществовал с соловьиным пением. Пока люди шли вдоль второго озера, эти два звука не могли решить, который из них громче.

Это был голос лягушек.

Кончилось второе, и за ним открылось третье озеро. Соловьи остались позади.

 

Третье озеро вовсе не напоминало болото. В нем не было ни следа грязи, хотя вода в нем была теплой и полной жизни. Оно не заросло травой, а родило свежую зелень. В нем плавали золотые кувшинки. Это озеро было концентрацией и источником жизни - трансцендентной точкой Эдемского сада.

Лишившись дара речи от восхищения, изумления, благоговения - хотя оба были тут не в первый раз - двое медленно подошли к озеру. По всей его площади, от воды вверх до самого неба, стоял столб лягушачьего хора.

Нигде в мире невозможно ничего подобное. Ни в одном обычном болоте лягушки не издают таких звуков. Соловьи ничего не значат по сравнению с этим голосом самой земли, с чистым самовыражением бытия. Перед этим чудом ничто красота, все равно как отрезок в одно измерение ничто в сравнении с пространством, и подобно тому, как разум - ничто перед жизнью. Столб лягушачьего хора был областью безусловного бытия, его источником, встающим из земли и достающим до неба. Голоса лягушек отсчитывали секунды всемирного времени.

Лягушек были тысячи, миллиарды. В мире не было ничего, кроме лягушек. И в мире не было ничего, кроме бытия. Этот лягушачий хор был единственным символом, который способен выразить бытие. Он был очищен от всяких других символов, бессильных это передать. И, как единственный символ, он составлял с бытием одно целое.

Тайна мироздания знает один такой же безусловный символ, только и могущий выразить ее и составляющий с ней нераздельность - это звездное небо. Сколько ни выражать мироздание чем-либо другим, его ничто не выразит. Мироздание величественно и не живо. Воплощение его беззвучно. Бытие живо. В трансцендентной точке Эдема бытие не могло не обрести свое воплощение. Оно было воплощено в бесконечном, не менее чем небо над ним, голосе лягушек.

Люди стояли, отдавшись чуду. Ни в одной душе вблизи от этого не могло больше существовать хаоса, поскольку хаос - проклятие, но вблизи трансцендентной точки проклятия теряют силу. И потому у нее в глазах появилось спокойствие и сосредоточенность. Сверх покоя осталось еще много энергии, но эта энергия больше не доставляла мучений.

 

Они не могли бы сказать, как долго провели около трансцендентной точки. В сущности, одного мгновения достаточно, чтобы соприкоснуться с бытием, и удлинение этого срока не приведет ни к чему большему. Постояв, они повернули вглубь леса. Там они расположились на ночлег.

Найдя подходящее дерево, она влезла на толстую ветку и устроилась у основания. Ее спутник предпочел сесть внизу, прислонившись к стволу спиной. Он проследил за ней глазами, слегка усмехнувшись. Не исключено, что та женщина, которая была скрыта в нем, была бы не прочь посмеяться над тем мальчишкой, который мелькнул в этот момент в ней. Но никто ничего не сказал. Они пожелали друг другу спокойной ночи и уснули в Эдеме.

 

 

 

 * * *

31 мая 1998

Рассказ “В Эдем из Вавилона” написан под впечатлением от прогулки по ВДНХ и Ботаническому саду, включавшей в себя пролезание сквозь дыру в заборе.