Теория шизофрении Лэйнга исключительно интересна. Это первая попытка прояснить постижимые переходы между всеми градациями от здорового сознания до хронического психоза. Сама лестница градаций выглядит примерно так:
1. Здоровый человек, ощущающий свое бытие как, некоторым образом, собственное достояние в своем праве
2[1]. (Человек с ослабленным ощущением своего бытия)
3. Онтологически неуверенный человек
4. Человек, которого в определенной системе терминов назвали бы шизоидом: тот, кто бежит от тяжелого состояния онтологической неуверенности в частичное расщепление между сознанием и телом (поведением[2])
5. (онтологическая неуверенность достигает состояния онтологического бессилия; это приводит к капитуляции перед "другими". Остается выход сделать эту капитуляцию частичной)
6. Шизофреническое состояние: избегание ужаса онтологического бессилия путем расщепления истинного Я и ложного Я
7. Тяжелое шизофреническое состояние: избегание сознания полной капитуляции путем расщепления на разные подсистемы Я с выделением внутреннего образа мучителя и т.п.
Если проанализировать эту схему, видно, что две основные составляющие механизма шизофрении по Лэйнгу: 1) онтологическая неуверенность, которая вызывает страдание, 2) расщепление, благодаря которому ощущение страдания утрачивается.
Онтологическая неуверенность - открытие Лэйнга, хотя подобные мысли были у его учителя Винникотта (см.ниже). Что касается механизма расщепления, эту идею Лэйнг взял у психоаналитиков. Не принадлежит Лэйнгу также мысль, что расщеплением можно избежать страдания: она традиционна для школы Кляйн. Оригинальность самого Лэйнга состоит только в том, что он указал, что расщеплением можно избежать именно того страдания, которое вызывается онтологической неуверенностью. Чтобы сделать это понятным, ниже следует попытка восстановить развитие психоаналитической школы Кляйн.
Оригинальная английская психоаналитическая мысль заслуживает внимания и представляет интерес для философии сама по себе. Начало это оригинальности положила Мелани Кляйн.
Ниже, в течение всего рассказа о психоанализе, даже когда речь о идеях, будут важны ссылки на автора. А.Руткевич, возможно, счел бы, что это характеризует психоанализ как догматическое направление, но мне кажется, это не совсем так. То же свойственно передаче философских идей, которую дополнять рассказом об авторе принято; что же касается, например, анализа художественных произведений, то это оказывается по-своему неизбежно. По этому признаку психоанализ сближается с философией, а философия - с искусством. Однако ни у философии, ни тем более у психоанализа (а по-моему, и у искусства) нельзя отнять по крайней мере некоторого соотношения с общезначимым.
У нее не было медицинского образования, хотя она о нем мечтала. Встретилась с психоанализом она в 1910 в Будапеште, ей помогали Шандор Ференци и Карл Абрахам, оба соратники Фрейда. Она сумела сделаться практикующим психоаналитиком. В этом сыграло свою роль то, что Фрейд твердо придерживался мнения, что для того, чтобы практиковать психоанализ, иметь медицинское образование не обязательно.
Поскольку она была матерью троих детей, она, вооруженная теорией, приступила к изучению их развития. За своими детьми наблюдал и Фрейд. Положение матери выгоднее положения отца: она может наблюдать ребенка с ближайшего расстояния. Ференци и Абрахам разделяли ее энтузиазм. В 1919 году вышли ее первые работы, в которых она описывала развитие сына и беседы с ним. Впоследствии ее часто упрекали за отсутствие настоящего медицинского образования, но начало серьезному психоанализу детей положила она.
Не остановившись на наблюдении, она затем положила начало и психоаналитической терапии детей, тоже начав в этом с сына. В ее подходе были некоторые особенности, которые не всеми коллегами разделялись единодушно: например, она объясняла трехлетнему ребенку, что такое комплекс Эдипа, то есть рассказывала ему о его влечении к ней самой. Впоследствии психоаналитическая теория пришла к тому, что родители не должны анализировать своих детей, но тогда это не было ясно. Параллельно с Кляйн психоаналитической работой с детьми занялась дочь Фрейда Анна Фрейд. Между двумя специалистками много лет шла ожесточенная научная дискуссия.
Переехав в Лондон в 1926 г., Кляйн продолжала разрабатывать свою теорию и одновременно с этим создавала школу; можно сказать, это ей удалось. Психоанализ в Англии, конечно, существовал и до Кляйн. Как и в других странах, в Англии было свое психоаналитическое общество. Во главе его стоял Эрнст Джонс. Это был серьезный ученый, не отклонявшийся от классического фрейдизма; поверхностные психоаналитики склонны сводить его авторитет к тому, что он автор классической биографии Фрейда, но на мой взгляд, он достоин признания в рамках общей истории человеческой мысли за то, что он автор понятия "рационализация" (см.ниже).
Так или иначе, до Кляйн психоанализ в Англии развивался спокойно и почти незаметно (то есть неотличимо от континентального), хотя можно сделать наблюдение, что уже тогда в нем преобладал интерес скорее к когнитивной, чем к эмоциональной стороне бессознательного. Почти сразу после приезда Кляйн в Лондон ее влияние в местном обществе сделалось доминирующим, как благодаря силе ее личности, так и из-за самобытности ее работы. У нее сразу появились последователи, оппозиционеры, развернулась борьба партий, зародились независимые мыслители и так далее. Как пишет историк психоанализа К.Дэйр [Дэйр, 1999], в этой ситуации все силы основателя общества Джонса уходили на то, чтобы сгладить остроту конфликтов и не довести до окончательно разрыва с Веной и Фрейдом.
Кляйн действительно оригинальна (отчасти этому способствовало то, что она была и не профессиональный медик, и как психоаналитик энтузиастка[3]). Изучение ею детей постепенно простиралось всю дальше вглубь младенчества, и ее теория становилась все более спорной.
В некотором смысле эта теория - образец дискурса: она находится в соответствии с внутренней логикой (предзаданной) теории, невзирая на то, каких это противоречий требует от нее со здравым смыслом. С другой стороны, хотя это и дискурс, он был не совершенно бесплоден. Дальнейшее развитие теории Кляйн Винникоттом, Байеном и Лэйнгом показало, что на этом пути могут быть сделаны открытия, имеющие отношение к реальности.
Кляйн нашла чувства благодарности и зависти примерно у трехмесячных, а признаки Эго и Супер-Эго – начиная с нескольких недель. У нее были собственные находки, например, концепция "проективной идентификации", описание символических элементов фантазий и т.п. В данном случае это не имеет отношения к делу. Важнее оказалась теория, которую не она сама открыла, но она более всех других разработала. Это теория внутренних парциальных объектов (часть теории объектных отношений).
Однако сначала несколько слов о категориях, бытующих в мире психоанализа.
Проекция происходит естественным образом. Этот знаменитый психологический процесс был открыт еще ранним психоанализом (Фрейдом), но Фрейд свою находку не разработал. Он понимал одно и то же слово в нескольких разных значениях, например, называл проекцией склонность приписывать другим собственные побуждения. Для теории объектных отношений важнее другой смысл этого слова: человек подбирает внешние причины внутренним переживаниям. Эти причины, как правило, выступают в виде одушевленных объектов (иногда может происходить одушевление неодушевленного, но чаще вдумывание этих причин в людей). Особенно склонны к проекции дети, которые, например, "одушевляют" и наказывают предметы, о которые они ударились. У взрослого человека проекции легко наблюдать, например, в случае дурного настроения: ему кажется, что все вокруг плохо, то есть он приписывает тому, что вовне, свойства того, что внутри.
Философский смысл проекции - сопоставление причин следствиям. О подобном как о типическом свойстве мышления Нового времени писал Хайдеггер в "Положении об основании". Психоанализ, в отличие от Хайдеггера, постулирует существование этого во все времена. Само вычленение подобного явления согласно с ходом мысли Нового времени и основывается на разделении феноменального и ноуменального мира. Что происходит в ноуменальном мире, неизвестно, но имеются состояния внутреннего мира, о которых известно; мы автоматически предполагаем, что наши состояния - результат воздействий, а воздействия на наш внутренний мир являются следствиями событий, происходящих во внешнем мире (нужно уточнить, что к внешнему миру относятся в том числе и тело, и иногда некоторые явления психического мира и т.п.). Важно то, что в сущности нам известны только эти следствия, о причинах мы можем лишь предполагать. Иногда связь известна из хорошо подтвержденного повторением опыта, например: если горячо, значит, имеет место контакт с источником жара. Иногда связь более проблематична, например: если грустно, значит, произошло что-то плохое, если страшно, значит, что-то должно произойти. Именно предположительные связи - источник ошибок при проекции. Однако причиной страха могут быть чисто внутренние явления. Например, так происходит при паранойе; проецируя страх вовне, параноик предполагает, что ему страшно, потому что его преследуют[4].
Механизм проекции архаичен. Именно с него все начинают. Кляйн об этом написала впервые, и похоже, это совершенно верно: человек устроен именно так. Надо много понять, чтобы верно отдавать себе отчет, насколько внутренне и субъективно на самом деле многое, что кажется внешним. (Например, проекция защищает от неприятного понимания, что во многом плохом никто не виноват и, поэтому, его нельзя исправить борьбой с внешним врагом, но лишь изменением себя. Это требует остановки направленной вовне агрессии, которая является естественной разрядкой внутреннего конфликта. Другой пример: приписывание несуществующих достоинств людям, которые нравятся[5].) В то же время по возможности полно уничтожить проекцию настолько важно для того, чтобы адекватно познавать мир, что воодушевляет подлинно философским пафосом. Проекция очень напоминает по духу идолов Ф.Бэкона, не говоря уже о критической философии Юма и Канта.
Автор этого понятия - Ференци; он имел в виду нечто противоположное проекции: невротический процесс "присвоения себе" происходящего во внешнем мире. Невротик, например, может считать неудачу внешнего дела собственным горем. Для "континентального" психоанализа это понятие большого значения не имело; его иногда употребляли для того чтобы описать явления при истерии. Впоследствии, после работ Юнга 1925 года, многое из того, что входило в понятие интроекции по Ференци, вошло в понятие экстраверсии по Юнгу, поэтому об интроекции говорить почти перестали[6]. У неофрейдистов для подобного явления существовало столько же терминов, сколько теорий. Однако Кляйн сохранила интроекцию в смысле Ференци и как идею, и как слово, и включила в дальнейшем в свою концепцию.
Позже на проекции основывается более сложная рационализация (термин введен в 1908 Э.Джонсом), которая заключается в том, что человек приписывает всем своим действиям (мыслям, словам, чувствам) разумные и, главное, известные ему самому причины, в то время как причин многого, происходящего с собой, он может не знать. Рационализацию наблюдать сложнее, потому что в рационализирующие объяснения окружающие могут верить. Рационализация убедительно демонстрирует, насколько непереносима для человека мысль, что он не знает причин своих действий (потому что, следовательно, не управляет ими? Потому что боится вскрытия истинных бессознательных побуждений?) [7] Примеры рационализации бесчисленны. Например, спор о вкусах является теоретическим обоснованием точки зрения, на самом деле являющейся эмоциональной.
К понятию проекции примыкает то, что на русский язык стало переводиться термином "катексис" (у термина сложная история; использованное Фрейдом в этом месте немецкое слово Besetzung значило занятие территории). Имеется в виду, что сам процесс восприятия (особенно у младенца) состоит в том, что в объект "помещается" некоторое влечение. Влечение без объекта для Фрейда, может быть, и возможно, но объект без влечения - никак. Бывает, объекты "катектируются либидинозно" (нагружаются либидо), то есть к ним существует положительно влечение, они, собственно, сами по себе представляют отражение положительного влечения к ним. Бывает, они катектируются агрессивно (похоже, мысль о катексисе объектов лежит в одном русле с интенциональностью сознания, о которой писал Гуссерль, настроенностью и первичным пониманием, о которых писал Хайдеггер, и так далее. В одном русле с этой мыслью действует и школа деятельностного подхода в психологии). Фрейд, однако, имел в виду не сознание, а то, что испытывает влечения; чаще это бессознательное. Впрочем, сознание тоже катектирует свои объекты, см.выше о проекции. Идея катексиса коренится в "интравертированной" установке Фрейда, который считал влечение первичным, а подбор к нему объекта - вторичным явлением.
Фантазия в философском смысле слова - способность мысленно воспроизводить предмет при отсутствии его в ощущениях. Фантазия в психоаналитическом смысле - это иллюзорное исполнение желаний. Связь между двумя значениями этих слов есть, но важнее акцентировать различие: Фрейд подчеркивает, что "просто так", без первоначального влечения, сама по себе психика ничего воспроизводить не будет.
Вообще говоря, всякое познание объекта на основе вышеизложенного подхода, столь сильно напоминающего деятельностный, возможно только как взаимодействие с ним. Младенец, в сущности, не способен по-настоящему действовать. В инфантильной психике взаимодействие с объектом и есть фантазия. Конечно, хочется возразить, что на такой ранней стадии психика не должна уметь фантазировать, но школа Кляйн решительно постулирует обратное. Фантазия намного первичнее и древнее адекватного отражения. Грубо говоря, для отражения, чтобы оно было адекватным, необходимо думать (а для этого, в первую очередь отделить себя от объекта), для фантазии - только хотеть. Желание, как часто указывается у психоаналитиков, так сказать, само собой порождает фантазию о своем исполнении.
Возвращаясь к проекции, под ней понимается приписывание внешнему объекту отношений, действий, намерений в отношении субъекта, и не на основе соображений о том, какие они должны быть (рациональных или по аналогии с собой, например), а по тому, каково переживание субъектом (воображаемых) результатов этих действий. Судя по всему, именно проекции характерны для первобытного мышления; то, что принято называть анимизмом, тоже результат проекции типа: "Раз мне плохо, значит, кто-то этого хочет." (мысль Фрейда)
Катастрофические масштабы принимает проекция при психических заболеваниях. Измененное состояние психики чаще всего имеет внутреннее происхождение (например, страх при паранойе). Однако тот, кто испытывает страх, естественным образом ищет его причины. Затем сами по себе нейтральные события воспринимаются и истолковываются[8] как пугающие, появляются враги и так далее.
Итак, Кляйн получила психотические проекции в готовом виде.
Что касается расщепления, то эта идея тоже существовала: "шизофрения" значит "расщепленная душа". Блейлер, который ее так назвал, имел в виду, что у шизофреника не связываются в единое целое группы ассоциаций. Фрейд писал о расщеплении в ином контексте. Два провозглашенных им принципа, принцип удовольствия и принцип реальности, находятся между собой во взаимодействии, весьма напоминающем расщепление: один не ведает о другом. Фрейд указал даже на то, что в психозе расщепление Я является защитой, хотя по его мысли это была защита от реальности. Он считал расчлененность психики фундаментальным фактом и без особого удивления указывал на то, что в психозе происходит "отказ от реальности". Это уход во внутренний иллюзорный мир, построенный на основе принципа удовольствия (то есть, возвращаясь к идее фантазии, на основе иллюзорного исполнения желаний). Но, поскольку принцип реальности действует всегда, реальность в то же время продолжает восприниматься другим механизмом. Фрейда имел в виду, что чем меньше общего между отказавшейся от реальности и сохраняющей контакт с реальностью частями Я, тем глубже расщепление и тяжелее психоз(по крайней мере, чем более полный уход от реальности совершается, тем более неадекватно это выглядит со стороны. Подобную установку затем развивала эго-психология. Кляйн пошла дальше Фрейда, постулировав, что никакая часть Я не имеет отношение к реальности, к реальности имеет отношение только интегрированное Я [Романов, 2001, с. 22]. Именно от него и происходит отказ в случае психоза.
Эти концепции Кляйн основаны на идеях расщепления и проекции.
Необходимо еще раз заострить внимание на том, что если психиатры, сосредоточенные на отличиях шизофреников от здоровых людей, думали о болезненном расщеплении ума, до того бывшего целым, то Кляйн настойчиво указывала на то, что с расщепленного состояния все начинается. Младенец воспринимает расщепленно все. Например, мать: иногда появляется грудь, иногда его берут руки, иногда появляется лицо. На этой примитивной стадии естественно расщеплено и само Я: тот младенец, который плачет – это не тот, который смеется. Даже детям старшего возраста (да и взрослым) свойственно переходить из одного состояния в другое и меняться, отрицать другого себя. Именно это называл "диссоциацией Я" и расщеплением Фрейд. Неизвестно, совершается ли вообще когда-нибудь окончательный переход от расщепленного Я к цельному; во всяком случае, не у младенцев.
Воспринимается все и проективно: младенец считает, например, кормящую грудь "хорошей", а отсутствующую – "плохой" и т.п. Он находится в естественной убежденности, что хорошие объекты любят его, они как бы "за него", а плохие – желают ему зла, как бы его преследуют. (Вот какие душевные переживания приписываются младенцам: "Грудь ненавидит меня и не дает мне то, в чем я нуждаюсь, потому что я ее ненавижу..." [Райвери, 1999]. Это кажется очень странным, но это просто сформулированные в словах проекции: "Раз грудь отсутствует, когда нужна, значит, желает мне зла; раз мне плохо, значит, она этого хочет; раз она мне желает зла, то я ее ненавижу, а о том, что я ее ненавижу, она знает..." - и так далее.) По аналогии с логикой параноиков Кляйн назвала такую позицию шизо-параноидной: "шизо" – из-за расщепленности объекта и Я, "параноидной" – из-за проекций.
Расщепляя целое, легко потреблять одну часть и не думать о том, что это затронет другую. Когда же осознание целостности происходит (прежде всего происходит осознание целого единой матери), наступает страх. Целое оказывается огромным, отдельным, иногда отсутствующим, иногда не имеющим отношения. Вместе с осознанием целого приходит и осознание своей отделенности и зависимости от него. Кляйн называла вторую позицию депрессивной именно из-за сопровождающего ее страха. Она была убеждена, что младенец чувствует вину перед матерью за то, что пользуется ей, и что он понимает, что может потерять ее и поэтому боится причинить ей вред. Впрочем, даже если не ожидать именно этих мыслей от младенца, депрессивность второй позиции легко связать с его большим отделением от матери.
Эта мысль основополагающая для Кляйн. Она представляется очень интересной и заслуживает того, чтобы сформулировать ее еще раз. Быть цельным тяжело. Это предполагает одновременное совершение действий и осознание всех связанных с ними мыслей. Речь идет о цельности во всех смыслах. У взрослого человека, например, это могут быть мысли о греховности совершаемого. Однако это является естественным путем развития личности, выхода ее на уровень адекватности, в то же время ответственности и, если забегать вперед, на уровень равных отношений с миром, в которых, если говорить о совсем далеких последствиях, на месте адаптации появляется вопрошание.
Идея, что психоз есть нечто регрессивное, довольно широко распространена и поныне, что же касается 19 века, тогда так думали почти все (исключение, может быть, составляли те, кто задумывался о его соотнесении с гениальностью). О "вырождении" писал Морель, и он, судя по всему, был далеко не первый, кто чувствовал что-то подобное. Его новизна в свое время была скорее в том, что он поставил это интуитивное чувство на фундамент генетических и физиологических представлений. Это был у него филогенетический ход мысли.
В психоаналитическом контексте ход мысли онтогенетический. Регрессия понимается не как вырождение, а как возвращение к предыдущей ступени развития. Вот как это выглядит. Человеческое Я начинает с иллюзий о себе и мире и лишь постепенно осознает реальность такой, как она есть. (Причину этой первичности иллюзий легче всего увидеть в том, что и первая задача Я – спастись, защититься, а не познать истину). Каждый переход от иллюзий к реальности сопровождается работой горя. Вопрос о том, какие силы производят этот переход, причиной или следствием является работа горя и какие ресурсы ей сопутствуют, сложен, углубляться в него невозможно. К тому же, та работа горя, которая во младенчестве переводит Я от шизо-параноидной позиции к депрессивной, в принципе не отличается от той, которая сопровождает кризис инфантильных иллюзий у взрослого человека (об этом упоминает, например, В.Подорога). Опыт такого кризиса есть почти у каждого, и, следовательно, каждый может обдумать роль работы горя, исходя из собственного опыта.
Кризис – не одномоментный процесс. После того, как работа горя будет произведена, личность возвысится до новой ступени развития, будь то в 4 месяца или у взрослого человека. Но эта следующая ступень не отменяет, а включает в себя пройденное горе. При первом появлении горе вызывало страх. Так, например, младенец боялся утратить тот объект, в котором он так нуждался (и не мог понять, что объект не принадлежит ему). Объект утрачивается с неизбежностью: младенец выходит из "диады мать-дитя". Он перерабатывает свое горе (или в каком-то смысле горе перерабатывает его), противостоит ему своими жизненными ресурсами. В дальнейшем он уже не так боится. Но горе как таковое, являющееся объективной стороной утраты объекта как таковой, остается. Если объект утрачен навсегда, то навсегда остается ("объективное") горе.[9]
Объект вернуться не может. Но вынести горе, оставшееся на всю жизнь, можно только когда есть силы. В принципе, при нормальном развитии и сохранении здоровья есть силы не только вынести горе младенческих, но и взрослых трагедий. Но силы могут отсутствовать. Например, они отсутствуют при "первичной недостаточности" (идея Блейлера), при онтологической неуверенности (как у Лэйнга). Первичная недостаточность должна сказываться с самого начала: в детстве это послушные и зависимые дети, потому что они не в состоянии претерпеть работу горя, выводящую из зависимости и защищенности на уровень самостоятельной ответственности. Именно на это указывают многие патопсихологи, занимающиеся исследованием личности шизофреников, в том числе и Лэйнг.
Кроме того, силы могут по каким-либо причинам исчезнуть внезапно, тогда заболеет человек, до того бывший здоровым. Кроме того, внезапно может начаться эндогенный процесс (о котором психологически ничего сказать нельзя).
Тогда происходит сдача завоеванных позиций, отказ от вечно присутствующего горя. Например, работа горя привела к пониманию того, что объекта нет, но больше нет возможности выносить это понимание. Больной отказывается, он возвращается на предыдущую ступень, когда еще не было этого "объекта нет". Он возвращается туда, где объект был.
Но ведь на самом деле объекта никогда не было. Как получалось, что у младенца был объект, которого не было? Младенец фантазировал его. Следовательно, психотик возвращается к фантазированию объектов. (Между прочим, нельзя не видеть, какая это рационалистическая концепция психоза).
Пример. Человеку весьма трудно самостоятельно мыслить в одиночестве, диалог является естественным режимом человеческого мышления. Когда человек один, он зачастую ведет мысленные диалоги с (воображаемыми) собеседниками, чаще всего с теми, с кем ему доводилось спорить в реальности. Это типичный случай фантазирования объектов, столь широко распространенный, что многие авторы (Пиаже) склоняются к тому, чтобы считать его нормальным. Но на мой взгляд, он очевидно регрессивен. Мне не раз доводилось замечать, что к такому режиму мышления возвращаешься в моменты усталости, в периоды истощения ресурсов.
Идея регрессии к стадии расщепленного Я, которая сама по себе выстраивается из этих рассуждений, как идея восходит к Фрейду. Однако Фрейд не делал на нее упора. В 30-е годы теорию значительно продвинул вперед К.Абрахам.
В те годы во всем психоанализе происходил процесс перехода от очень "интравертированной" установки Фрейда к более социальной и разумной ориентации, принадлежащей теперь всему сообществу психоаналитиков. Если Фрейд писал почти исключительно о влечениях, реальных во внутреннем мире субъекта, и считал, что объекты к ним подбираются, так сказать, по ходу дела, то теперь стали обращать внимание на взаимодействие организма со средой (в основном младенца с матерью, хотя рассматриваемые системы со временем все больше варьировались), стали строить "теорию объектных отношений". Абрахам был среди тех, кто это начинал (он рано умер), и уже у него на первый план вышла диалектика частичного/цельного объектов; Кляйн – одной из центральных фигур движения.
Работы Кляйн продолжили линию Абрахама в том, что касается первичного состояния расщепленности и всего связанного с этим круга проблем. В том, что касается проекции/интроекции, Кляйн, судя по всему, ориентировалась на другого своего учителя, Ференци.
Таковы истоки теории Кляйн. Собственный ее вклад состоял, во-первых, в очень детальной разработке теории объектных отношений, введению понятий параноидно-шизоидная и депрессивная установки, описанию работы горя при переходе от одной к другой, но прежде всего, конечно, в психоанализе младенцев; данный центральный аспект ее работы нас, в принципе, должен волновать меньше. Кляйн сделала попытку описать и психозы под углом регрессии к расщепленным проекциям. Из теории Кляйн следовало, что расщепление Я, например, в психотической регрессии, является не столько защитой от реальности, как сказал бы Фрейд, сколько защитой от горя – отказом от той работы, которая привела ранее от расщепления к цельности. Впрочем, те психоаналитики, которые имели медицинское образование, указали, что Кляйн не владеет в достаточной степени клиническим материалом.
Когда во главе организации стоит оригинальный мыслитель, он порождает эпигонов. В Америке, например, как ни странно, психоаналитическая поверхностность – если можно так сказать, здоровая серость – самовоспроизводит стабильное функционирование. Отсутствие ярких ученых гарантирует, что мысли Фрейда передаются и используются более или менее в целости и сохранности. Там, где ярких личностей больше, и психоанализу пришлось хуже: в Европе он не так моден, как в Америке. В Англии же, где школа началась практически с Мелани Кляйн, психоанализ от начала унаследовал сильный след оригинальности этой женщины. Позже, конечно, появились другие ученые. Туда уезжали из Германии во времена фашизма, там же существовала партия Анны Фрейд и так далее. В следующем поколении тоже есть немало интересных имен (М.Балинт, Х.Сегал, Дж.Райвери; любопытно, что едва ли не большая часть из них женские). Необходимо обратить внимание на Винникотта и Байена.
Д.У.Винникотт (1896-1971) по образованию детский врач. Психоанализ исходно был для него побочным видом деятельности, который тронул его, вероятно, именно тем, что Кляйн занималась детьми. Однако в послевоенное время он сосредоточился в основном на нем. Его теория развития ребенка, наряду с полным почтением по отношению к основоположнице и руководительнице, с которой Винникотт и не думает спорить, отличается здравым смыслом и отсутствием безумных фантазий. С ней важно познакомиться, прежде всего потому, что она сама по себе, кажется, дает очень многое для антропологического понимания, несмотря на то, что Винникотт писал о детях. Во-вторых, исторический интерес к Винникотту в рамках моей работы связан с тем, что именно он был научным руководителем Лэйнга в Тэвистоке. Лэйнг и теории Кляйн получил из его рук.
Винникотт принес с собой из педиатрии и постулировал простые вещи, о которых психоаналитики были склонны забывать – прежде всего понятие врожденной, присущей всему живому подвижности (биологический термин: спонтанная двигательная активность), которая лежит в основе любого взаимодействия организм-среда и которая имеет более базовый характер, чем влечение. Эта первичная двигательная активность совершенно обоснованно представляется младенцу собственным его достоянием и усилием. Будучи направлена вовне, подвижность сталкивается с сопротивлением внешней среды, и если сопротивление не слишком велико, то очень хорошо, что оно есть, потому что именно на этом пути человеческое существо приобретает ощущение реальности. Это касается как реальности внешнего, которое узнается по тому, что сопротивляется, так и реальности внутреннего, которое остается некоторой равномерной областью, где отсутствует сопротивление. Винникотт называет это спонтанное движение наружу агрессией, трактуя термин очень широко. "Агрессивная составляющая ведет к первому знакомству с миром, не совпадающим с Я, и раннему конституированию своего рода Я" [Й.Шторк, 1999].
Таким образом, Винникотт постулирует, что чувство реальности не первично (это важно в деле осмысления шизофренических явлений). Чтобы оно возникло и было адекватным, необходимо, чтобы подвижность встретилась с должным, но не слишком большим, сопротивлением внешнего мира, и чтобы Я могло при этом пребывать в уверенности о своей безопасности и могуществе.
Внутренние ресурсы для психологического комфорта присутствуют также в форме "первичного нарциссизма". Термин восходит к Фрейду. Имеется в виду в некотором роде способность удовлетворяться собственным бытием в отсутствие чего-либо другого. Первичному нарциссизму придавали основополагающее значение многие психоаналитики (Лакан). Именно к нему отсылает вообще любое переживание удовольствия в течение всей жизни. Винникотт четко артикулирует двойственный характер явления: с одной стороны это, в сущности, способность радоваться (чему-либо), с другой, это же является самой радостью, тем материалом, из которого создается радость. Первичный нарциссизм возникает как ответ на существование Я. Если Я есть, а первичного нарциссизма нет, ничто другое тоже радости не вызовет. Таким образом, одно и то же является и потенциальным, и действительным.
Еще одна категория, бытующая в психоанализе: детское всемогущество. Под этим понимается то, что младенец не очень различает мечты и действительность. В мечтах ведь желаемое всегда исполняется. Специфически младенческое всемогущество подкрепляется тем, что он существует в среде, поддерживающей его бытие и старающейся исполнять его желания (речь о матери). Следовательно, он естественно думает, что желания исполняются именно потому, что возникают. Еще психоаналитики называют это магический контроль.
Вот вокруг этого-то младенческого всемогущества формируется то, что впоследствии будет самостью. Очень важно для Винникотта различение между истинной и ложной самостью. Истинная самость – это "детское всемогущество, жизненная сила, создающая для себя и собственным образом личную психическую реальность и личную телесную схему. Она по сути своей является первичной и активной. Она сохраняет чувство всемогущества и постоянное ощущение бытия" (Й.Шторк, там же). Таким образом, Винникотт видит связь между устойчивым ощущением бытия и детским всемогуществом. Для выживания Я, т.е. для того, чтобы оно было непрерывно, необходимо, чтобы оно, если так можно выразиться, всегда верило в успех своей направленной вовне подвижности. Моменты, когда младенческое Я подвергается слишком сильным сокрушающим его атакам внешней среды, ведут, во-первых, к страху уничтожения, во-вторых, к прерывистости континуума бытия и чувству бессмысленности существования[10]. По-настоящему реальное бытие, не превращенное в иллюзорное нарциссизмом, магическим контролем, младенческим всемогуществом и т.п., гибельно для младенца. Та самая подлинная самость, которая позже, может быть, сможет установить подлинные отношения, познать мир и "отбросить младенческое", для того, чтобы сформироваться, нуждается в поддержке своих иллюзий. Таким образом, неправильные представления стоят у истоков человеческого существования.
Если не поддерживать всемогущество и даже агрессию младенца, то "он принужден к ложному существованию. Ложная покорная самость реагирует на требования окружающей среды, создавая ложную систему связей с одной целью: скрыть и защитить подлинную самость. Ложная самость должна обеспечить предпосылки, которые позволят подлинной самости выжить и избежать уничтожения" (Й.Шторк, там же).
Следует, кажется, специально заострить внимание на том, что ложная самость - это не мир явной лжи взрослого человека. Это именно самость, то есть в некотором роде центр внутреннего мира. В нем "ложно" (теоретически правильное) представление, что Я не всемогуще. Несмотря на то, что это теоретически верно, это невыносимо, и рядом с этой правильной самостью, которая потому называется ложной, что по-настоящему не живет, существует истинная самость, живущая (теоретически неверной) верой в свое всемогущество, иными словами, в исполнение желаний. Она может прятаться за ложной самостью так надежно, что о ней может ничего не знать сам человек.
Всей этой конструкцией воспользовался Лэйнг, когда писал о шизофрении, хотя и нельзя сказать, что он ее впрямую позаимствовал у Винникотта: их книги вышли почти в один год.
Для Винникотта, как для ранних психоналитиков, важна динамика объектных отношений. Он конечном счете тоже сводит ее к вопросу, есть объект или нет. Как и в остальных вариантах теории, у него первые взаимодействия Я с объектами были внутренние и основывались на фантазии. Затем, по мере взросления, появляются "реальные" связи с внешними объектами. При этом Винникотт указывает, что внутренний объект через построение связи с внешним уничтожается. Вот как это выглядит. На самой первой стадии младенец полностью погружен во всемогущество. Объект (прежде всего парциальный: грудь) находится в зоне его магического контроля, совершенно не воспринимается "как есть", является исключительно пучком проекций. В нем не только главное, но и единственное - это то, что его хотят. Винникотт называет это "отношение к объекту". На следующей стадии младенец постигает, что объект имеет самостоятельное бытие; вместе с этим он вынужден принять свою зависимость от него. Прекращение тотального всемогущества – один из базовых шагов созревания. Вторую стадию Винникотт называет "обращение с объектом".
Драматичное открытие "объекта нет" Винникотт рисует не через идею работы горя. Вместо этого он вводит картину внутренней деструкции (а иногда и внешней. Порывы детского садизма он, в отличие от Кляйн, интерпретирует как внешние знаки внутреннего убийства объектов.) Поскольку до этого объекты были частью Я, это убийство их, конечно, полно боли. Подобное движение души можно наблюдать и у взрослых, теряющих объект. Оно бывает выражено, например, в случае измены возлюбленного. От существования этого человека в сознании к отказу от него путь лежит именно через внутреннее убийство. Шире говоря, для Винникотта убийством самостью части Я является любой кризис иллюзий, любой разрыв ложной связи. Впрочем, несмотря на внутренний крах, сама по себе реальность не меняется, и это постоянство реальности учит младенца правильному обращению с ней, "применению" ее.
Это одно из открытий Винникотта. Речь идет о том же самом переходе: от полной неспособности воспринимать реальность (проекции, интроекции, расщепление, всемогущество, магический контроль…) к, предположительно, полной способности ее воспринимать. Последнее, очевидно, вряд ли достижимо и в зрелом возрасте. Из этого видно, что переход этот длительный и постепенный.
Однако совершая такие эволюции, болезненные на всем своем протяжении, человеческому сознанию естественно изобрести нечто, упрощенно говоря, побочное, чтобы отвлечься, и нечто промежуточное, более приемлемое, чем реальность, но более истинное, чем проекции, чтобы градуировать и смягчить процесс.
В ранней детской стадии перехода, когда идет первоначальное освоение в мире объектов, феномен переходных объектов Винникотт выявляет эмпирически. В широком смысле это игра. Он называет область между двумя полюсами промежуточное или потенциальное пространство, в котором можно освободиться от давления постоянной необходимости совмещать друг с другом внешнюю и внутреннюю реальность. Эта область не внутренняя, она состоит из реальных объектов мира (игрушки). Но в ней нет задачи полностью принимать внешнюю реальность, со всем, например, присущим ей детерминизмом. Происходящее можно фантазировать, иными словами, распространить на него самого себя. Узнать о мире можно столько, сколько захочется. Еще объекты перехода: собственные пальцы, уголок одеяла, особо любимый предмет и т.п. "Объект перехода является для ребенка первым не принадлежащим к самости имуществом, которое создается ребенком, а не просто подбирается им. Тем самым область иллюзии воплощается в реальности " (Й.Шторк, там же; курсив мой). (Интересно, что вообще-то чем старше ребенок, тем меньше у него безусловная необходимость в объекте перехода, но почему-то в течение многих лет остается использование его перед сном.) Переходные миры взрослого человека: игра, творчество, философия, религия. Насчет игры и творчества с Винникоттом спорить трудно, а что касается философии и религии, то на них у него, очевидно, взгляд не философа и не религиозного человека, что и вообще для психоанализа традиционно. Так же любопытно, как близки эти мысли культурологической концепции Й.Хейзинги.
И вышеприведенный пример мысленного разговора с воображаемыми собеседниками, учитывая теорию Винникотта, следовало бы назвать регрессией к фантазированию объекта перехода.
Винникотт оказал влияние на Лэйнга не только тем, что научил его психоанализу. У него были и иные теории, несколько менее здравые, чем вышеизложенные; так, например, он отстаивал мнение, что плод еще во внутриутробном состоянии испытывает эмоции, и (если я не ошибаюсь), что память зародыша начинается сразу после зачатия. Лэйнг в своих поздних вещах очень много писал о ментальной активности двухнедельных зародышей во время их движения по фаллопиевым трубам к матке. У Лэйнга эти теории имели некоторый оттенок буддийской фантастики, но для Винникотта это была обычная научная гипотеза.
У.Байен (1897 - 1979) - еще один известный ученик Кляйн. По образованию он был психиатр. Он автор нескольких оригинальных гипотез, из которых очевидно, что подобно своей руководительнице и в отличие от Винникотта он не избегал экстравагантности. Для некоторых из них характерно почему-то особое сосредоточение внимания на желудочно-кишечной сфере.
Он не прошел мимо идеи расщепления. Как и Кляйн, он принимает первичность расщепленного состояния сознания. Затем в рассмотрение вводятся объекты, требующие двустороннего подхода. Например, взаимоотношения влюбленных, в которых, вследствие высокого эмоционального накала, присутствует и любовь, и ненависть (идею разделял и Фрейд, ее наглядно заострил К.Лоренц книгой "Агрессия"). Иные сложные случаи взаимоотношений. Отношение к теории: оценка положительного и ошибочного. Актуальная в религиозной сфере динамика веры-неверия. Диалектика двух сопряженных позиций: эго- и социо-центрической (так он называл то, что Юнг называл интра- и экстраверсией). Вообще любая необходимость определять свое отношение к чему-либо. Примеры можно множить, поскольку на многое могут существовать разные точки зрения.
Параллельно со сложностью объекта расщепляется отношение к нему: например, одна часть Я оценивает объект положительно, другая отрицательно (видим, что это почти в точности параноидно-шизоидная позиция по Кляйн). Но взрослый человек стремится к цельности и последовательности; в отличие от младенца он помнит предшествующие состояния Я и стыдится диаметрально менять точки зрения[11]. Последовательный выбор одной точки зрения из двух и более возможных Байен называет монокулярным зрением (видением). Вторая точка зрения, и вместе с ней та часть Я, которая ее поддерживала, делается бессознательной, вытесняется, репрессируется. Эти рассуждения могут показаться банальными на житейском уровне. Но они имеют дополнительную смысловую нагрузку в контексте психоанализа, где вытеснение означает болезнь, а возврат вытесненного - выздоровление. Фрейд сначала полагал, что вытесняются в основном влечения, но сфера вытесняемого быстро была расширена до всего неприятного (например, вытеснение воспоминаний). Теперь, на уровне психоанализа 3-4 поколения вытеснением начинает называться еще более обширный круг неприятия, вплоть до неприятия теоретических точек зрения. Вытеснение ведет к конфликту и неврозу. Следовательно, снять вытеснение (иными словами: достичь терпимости к ранее неприемлемому) означает излечиться.
Таким образом, Байен смотрит на достижение целостности оптимистически. Одновременное принятие двух точек зрения и вместе с тем актуализацию обеих частей Я он называет "бинокулярным видением". По его мнению, достижение бинокулярного видения сопровождается "чувством истины". На этом он строил одну из психоаналитических техник. Он не концентрировал внимание на работе горя и на том, что сама Кляйн назвала обретение цельности депрессивной позицией. В то же время, очевидно, в его подходе есть свой смысл. Если для того, чтобы выйти на уровень приятия неприемлемого, требуются силы, то после выхода, действительно, может быть "чувство истины" (вероятно, с этим согласился бы Гегель), которое в дальнейшем будет поддерживать обретенную цельность.
Я постаралась (слегка домысливая) изложить одну из идей Байена, которые мне кажутся здравоосмысленными. Те, которые имеют отношение к желудочно-кишечной сфере, я не могу изложить столь же внятно. Не разделяли их и многие коллеги. Лэйнг, например, в книге "Голос опыта" [Laing, 1982] отзывается о проводимом Байеном психоанализе уничтожающе. Тем не менее, Байен типичен для английского пост-кляйнианства. Многие на первый взгляд безумные теории возводятся напрямую не к тому, что писала Кляйн, но к ее, если можно так выразиться, методологии, характерной чертой которой было в некотором смысле "бытие возможного". Такую ее установку можно рассмотреть на примере ее идеи о зависти у младенцев.
Младенец хочет пищи и получает ее из внешнего источника (груди). После того, как он обретет осознание ее отдельности (см.выше о депрессивной позиции), он понимает свою зависимость, возникают благодарность и зависть. Это две стороны одного и того же: отношения получающего к дающему внешнему (насколько я поняла Кляйн, она называет завистью желание обладать этим внешним одновременно с невозможностью); зависть, таким образом, означает конец младенческого всемогущества.
Испытывает на самом деле четырехмесячный младенец зависть к обладанию грудью или нет? Этот вопрос Кляйн не столько решает эмпирически, сколько, так сказать, снимает методологически. Постулируется, что все, чего нет в сознании, но что может быть (это известно из опыта взрослых), существует в бессознательном. Такой ход мысли очень слабо проверяем и фальсифицируем из-за широких возможностей толкования анализа младенцев [Романов, 2001, с. 23] (справедливости ради нужно отметить, что психоаналитики, в том числе Кляйн, иногда указывают на позитивные проверяемые следствия своих гипотез, но для Байена это не характерно). При доведении такой концепции бессознательного до логического конца получается, что бессознательное есть резервуар всего, что в принципе может быть, и эта концепция бессознательного далека от фрейдовской и существенно сближается с концепцией Юнга. Тут возникает большое поле возможных вариантов, но мне кажется, что все же приписывать бессознательному такое богатство означает сильно его переоценивать.
Итак, весь психоаналитический ход мысли подводит к тому, чтобы трактовать шизофрению как защиту (собственно, так трактуют ее не только в психоанализе, о похожем писал, например, Бинсвангер, см. гл VI). Повторяя еще раз основные положения Лэйнга, все начинается с первичной недостаточности, которую он называет онтологической неуверенностью. По всей видимости, эта идея перекликается с идей Винникотта о "подвижности": то, что Винникотт называет нормальной подвижностью, по Лэйнгу будет онтологической уверенностью. Оба автора указывают, что нормальное чувство реальности соответствует нормальному уровню подвижности (уверенности). Лэйнг пишет: "Если достигнуто положение первичной онтологической безопасности, обычные условия жизни не составляют постоянной угрозы собственной экзистенции человека. Если же такое жизненное основание не достигнуто, обычные условия повседневной жизни представляют собой неизменную смертельную угрозу." (Разделенное Я, с. 37). Почему при недостатке уверенности возникает дереализация (утрата ощущения реальности окружающего), ясно не сразу. Лэйнг объясняет это через деперсонализацию (утрату ощущения реальности себя): неуверенный человек ощущает себя слабым по сравнению с окружающим, так что, на первый взгляд, мир должен казаться, наоборот, угрожающе реальным. Однако на самом деле, привлекая сюда психоаналитические концепции внутренних связей и т.п., по-видимому, можно сказать, что для восприятия важно существование мира внутри, представления о нем, фантазии. Эти представления о мире и фантазии носят субъективное ощущение реальности только у здорового человека, который сам ощущает себя реальным[12]. Лэйнг берет у Винникотта также идею двух самостей (двух Я), истинной и ложной. При шизофрении начинает доминировать безжизненная ложная самость, которой, в отличие от истинной, не нужна сила и защищенность, чтобы жить. Она адаптируется к внешней реальности жертвованием ей почти всего: управления мыслями, волей, телом. Но ни при каких условиях не жертвуется внешнему истинная самость. В данном случае она не получает, если можно так выразиться, необходимого онтологического статуса, уровня жизни. Она не выходит ни на уровень сознания, ни тем более на уровень управления личностью в ее жизни вовне. Ей остается внутренний иллюзорный мир (принцип удовольствия), которым она, в принципе, в состоянии удовлетвориться. Это удовлетворение напоминает первичный нарциссизма и не имеет никакого отношения к происходящему вовне. Чтобы по мере возможности отдалить угрожающее внешнее от внутреннего, спасающегося в самом себе, общая личность расщепляется. Механизм расщепления у Лэйнга аналогичен психоаналитическому.
Даты жизни Рональда Дэвида Лэйнга 1927-1989. Он родился в Глазго, Шотландия, в бедной семье; его родители были рабочие. После окончания медицинского факультета университета два года он работал психиатром в армии (1951-1952), потом преподавал психиатрию в университете Глазго и работал в местной клинике. Несмотря на то, что тогда у него еще не было своей теории, уже тогда он провел эксперимент, которым позже очень гордился. Тогда Лэйнг работал младшим медицинским сотрудником в городском госпитале Глазго. Он добился у администрации разрешения на некоторое преобразование больничного режима. Преобразование называлось "Rumpus Room". Лэйнг рассказывает в "Фактах жизни":
"В те месяцы, когда я работал в женской палате для безнадежных больных, помимо выполнения всех прочих своих обязанностей, я старался проводить там как можно больше времени - и днем, и ночью. В этой палате находилось около шестидесяти пациенток и две медсестры. ... Спустя три-четыре недели я стал неотъемлемой частью жизни этой палаты. Месяца через три, когда я уже разобрался в ситуации и завоевал полное доверие пациентов, а также медсестер ... я написал рапорт... В первую очередь я указал, что, с моей точки зрения ... гораздо важнее, чем мое лечение, отношения между персоналом и пациентами, а также взаимоотношения пациентов. ... Я внес несколько конкретных предложений, среди них было одно, которое имело для меня особое значение. Работая в палате для не поддающихся лечению, я сосредоточился на тех пациентках, которые выглядели наиболее безнадежными и были совсем запущены. Я выяснил у нянечки, которые из них кажутся ей самыми безнадежными, а также взял на заметку тех, кто больше всех был обделен вниманием сестер и других пациентов и кто менее всего тянется к другим. ... Были отобраны двенадцать наиболее безнадежных больных. [Удалось добиться, что] две сестры, по крайней мере в течение года, если они захотят дотерпеть до конца, будут проводить с этими пациентками время с девяти утра до пяти вечера. Я сказал сестрам, что меня не волнует, будут ли они являться на дежурство ровно в девять и уходить ровно в пять — этим ничего не добьешься, — пусть они просто проводят с этими пациентками столько времени, сколько они сами могут им уделить. Другим условием было предоставление пациенткам отдельного помещения. Мне не удалось вытребовать помещение, которое было бы в их распоряжении круглосуточно, но я вылез из кожи и все-таки добился выделения довольно уютной комнаты. Это была не палата, коек в ней не было. И отныне двенадцать пациенток и две медсестры переходили в эту комнату и проводили там время с девяти утра до пяти вечера. В первый день этих "безнадежных" женщин из палаты в дневную комнату пришлось вести силой. На второй день в половине восьмого утра меня ожидало одно из самых волнующих переживаний за все время, проведенное в этой палате. Двенадцать пациенток сгрудились около запертых дверей и просто-таки не могли дождаться момента, когда они выберутся отсюда и окажутся там вместе со мной и двумя сестрами. И пока мы шли туда, они пританцовывали, припрыгивали, делали нетерпеливые круги и т.п. Совсем не мало для "безнадежных". .... Примерно через год я ушел из этой больницы. Это мероприятие, правда, в видоизмененной форме, продолжалось и после моего ухода. Месяцев через восемь после его начала все двенадцать пациенток покинули стены больницы. На следующий год все двенадцать снова туда вернулись. Эксперимент заглох, но на какое-то время он что-то изменил в судьбе двенадцати больных и двух сестер, да и в судьбе других людей тоже. ... ничто не пропадает зря."
Уехав из Глазго, Лэйнг переехал в Лондон, в знаменитую Тэвистокскую клинику. В ней давно существовала сильная психологическая и психоаналитическая школа. Там читал очень известные лекции Юнг, там же базировались многие психоаналитики школы Мелани Кляйн; его научным руководителем стал психоаналитик и педиатр Д.Винникотт. До сих пор в Тэвистоке ведутся социологически-психиатрические исследования. Важно, что если до этого Лэйнг был знаком только с психиатрией физиологического направления, потому что в Глазго не было своей сильной психоаналитической или психологической школы (Лэйнг рассказывает об этом в автобиографических вещах "Факты жизни" и "Голос опыта"), то после приезда в Тэвисток он встретился с психологическим и социологическим подходом. Видимо, это было для него открытием, которым позже он очень увлекся. Там он провел первые исследования семей шизофреников (1956-1960). Это были для него годы, когда созревала его уверенность, что корни шизофрении находятся, если говорить широко, в социальных условиях, а если говорить более узко - в семье (последнее - ход мысли, продиктованный психоанализом). В последующие годы он работал в разных клиниках и занимался частной практикой, постоянно сотрудничал с Институтом исследования человеческих отношений при Тэвистоке (Tavistock Institute of Human Relations, научно-исследовательское учреждение), а также возглавлял несколько комитетов и общественных учреждений, разных в разное время.
По всей видимости, тогда он еще не познакомился с теорией двойной связи Бэйтсона (см.прил.), которая предлагает конкретный механизм того, как неправильное воспитание (и вообще неправильные взаимоотношения) вызывают шизофрению. Впоследствии, узнав теорию Бэйтсона, он стал ее адептом. В его работах того периода - прежде всего, "Self And Others" - ощущается предшествующее экспериментальному исследованию желание доказать заранее известный результат (шизофрения вызывается в семье). Однако, не зная, грубо говоря, как это происходит, он (как и его соавторы) в поисках убедительной картины пробует примерять разные теории. Вообще говоря, скорее всего это говорит о том, что относительно главного гносеологического вопроса настоящей работы - порождается научное знание объективными свойствами предмета или господствующими в это время в культуре ходами мысли - антипсихиатрия скорее всего представляет собой пример определения мысли культурой.
Шестидесятые годы для него - период антипсихиатрии. В судьбе этого явления, с точки зрения рассказа о Лэйнге, интересно соотношение его личных качеств и действий и некоторым образом независимых от него обстоятельств. Независимые от него обстоятельства складывались неблагоприятно. До какой-то степени в его власти было с этим бороться. Пока у него были силы, он боролся, затем силы кончились, он перестал, все развалилось [Laing, 1982].
В человеческом смысле слова жизнь его была грустной и неудачной. В конце ее он много пил, потерял из-за этого работу, семью и дом. В 62 года он умер от инфаркта. Долгая депрессия, в которой он был перед смертью, и сам его алкоголизм, кажется, однозначно свидетельствуют, что в чем-то он допустил ошибку. Он не знал, в чем она, поэтому не смог исправить (впрочем, если бы он знал, в чем она, он, наверное, не столько смог бы ее исправить, сколько написал бы об этом книгу).
Творчество Лэйнга отчетливо разделяется на три периода.
В течение приблизительно тридцати пяти лет жизни в его мастерстве психиатра не было ничего, что бы принципиально отличало его от коллег, за исключением понимания мира психически больных. В конце 50-х годов Лэйнг написал книгу "Разделенное Я" [Laing, 1959; 1995][13]. На первый взгляд она не имеет никакого отношения к антипсихиатрии (последней, напомню, предстояло появиться через несколько лет). Эта книга получила широкую известность. В ней шла речь о психологических причинах шизофрении[14].
Лэйнг продолжает проблемную линию Ясперса, который ввел критерий "понимания", сделавшийся к тому времени широко употребительным: психоз (в отличие от нервного расстройства) есть то, что непонятно обычному сознанию.
Трудно установить, когда именно Лэйнг решил мысленно отказаться от деления на психозы/не-психозы[15]. Его отсроченные самоинтерпретации могут предоставлять ложную картину. Например, история Rumpus Room может быть связана или с тем, что он испытывал сострадание к больным (признавая, что они больны), или с тем, что он не верил, что они больны, или с тем, что это в принципе одно и то же[16]. Как бы то ни было, этот ход мысли произошел. В дальнейшем он подкреплял сам себя, потому что оказался продуктивен. По моему мнению, интенция понимания вполне укладывается в рамки научного стремления к максимальной истине.
Книга Divided Self посвящена описанию психологических мотивов шизофреников, описанию их чувств, их истории и так далее. Для Лэйнга очень важно, что то, что происходит в мире психически больных, не бессмысленно. Он стоит на этой позиции изначально и действует для тех, кто стоит на противоположной, выступая переводчиком.
"Описывая один путь сумасшествия, я попробую показать, что существует постижимый переход от здорового шизоидного способа бытия-в-мире к психотическому способу бытия-в-мире" (Разделенное Я, с.7. Курсив мой.)[17]
Можно спросить, как получилось, что он понял то, чего не понимали до него. Вероятно, во-первых, дело в способности к эмпатии. Это была его личная особенность, которую так или иначе отмечали многие, общавшиеся с ним [Капра, 1996] . Сам он писал: "Проблема заключается в том, что … я с трудом обнаруживаю "признаки и симптомы" психоза в личностях, с которыми беседую. Обычно я считал это своим недостатком: я, видимо, не настолько умен /чтобы заметить бред и галлюцинации/… " (Разделенное Я, с.20) Также источником понимания было его психоаналитическое образование. Конечно, нельзя сказать, что психоанализ "понимает" больных (с этой идеей ожесточенно спорил Ясперс, поскольку психоаналитическое толкование бреда как "Я его люблю - я его ненавижу - он ненавидит меня" может потрясать воображение, но вряд ли вызывать понимание). Но он приучает видеть начала всех психических проблем в жизненных конфликтах, прежде всего в семейных драмах - то есть в чем-то близком, непосредственно касающемся жизни. Кроме того, это образование оказалось применено не к немецкой ментальности, которая иногда отличается готовностью к любым фантастическим построениям, а к шотландской; шотландцы же, как считается, даже от практичных англичан отличаются исключительной приверженностью здравому смыслу (школа Рида и т.п.). Кроме того, как пишет сам Лэйнг, в эту эпоху некоторое, так сказать, предпонимание носилось в воздухе: "Попытка сообщить, на что похоже живое существо /в шизофреническом состоянии/, по-видимому, характеризует творчество огромного количества писателей и художников нашего времени" (Разделенное Я, с.35) (в качестве примера он приводит Кафку и С.Беккета). Все же главной среди предпосылок представляется эмпатия. "Смотреть на пациента, слушать его и видеть "признаки" шизофрении (как "болезни") и смотреть и слушать его просто как человека - значит видеть и слышать в корне отличающимся образом." (Разделенное Я, с. 26).
Итак, он развертывает перед читателями скрытую картину переживаний больного и смысла его действий. Он формулирует ее обычным языком (важно, что академическая наука, как ФПс, так и психоанализ, изобилует сложной терминологией). В итоге она сделалась понятной, даже стало понятно, почему сам больной не мог ее так сформулировать. Таким образом, граница между малой и большой психиатрией, между неврозами и психозами, и, выражаясь несколько шире, между психологически понятными заболеваниями в общем нормального человека и принципиально недоступными для понимания психозами оказалась под вопросом.
Научный мир откликнулся главным образом именно на это содержание "Разделенного Я", почти не заметив того, что обратной стороной одного сделанного открытия было другое сделанное открытие. А именно, показав, что мир психически больного в принципе понятен и по-своему естественен (нормален, если определять норму не посредством статистики, а, предположим, через внутреннюю логичность), Лэйнг тем же самым делает ясным, как именно и почему сходят с ума. Фактически уже в этой книге заложены все семена того, во что вылилось потом это понимание.
Объясняясь аналогиями, приведу такой пример. Допустим, некий сострадательный человек решил бы раскрыть для обычных людей внутренний мир преступника: что у того тоже есть сердце и т.п. Для нашей культуры это вполне общее место, но можно представить себе, что в других обстоятельствах это могло бы оказаться шокирующим открытием. Понять - значит простить, потому что когда понимаешь другого, становишься все равно как он. Следовательно, тот, кто хорошо понял бы преступника - со всем, что в том есть обычного, человеческого, со всеми его душевными движениями, вжился бы в его шкуру - тот не мог бы не понять и того, почему этот преступник, в конце концов, совершил свое преступление. Реальность преступления может становиться сколь угодно убедительной - возможно, даже до его повторения - в зависимости от того, насколько далеко идти по пути эмпатии. (Правда, такой ход мысли отрицает свободу воли. Экзистенциалисты, если они привержены идее понимания, как, например, Ясперс и Бинсвангер, постулируют еще идею выбора.)
В полном соответствии с этой логикой, Лэйнг прежде всего действовал с первоначальной целью переводчика; потом он понял больных, и в конце концов понял их настолько хорошо, что реальность их сумасшествия уже представлялась ему самому очевидной, какой-то вполне логически закономерно обоснованной.
Экзистенциализм - не только в варианте Ясперса/Хайдеггера, но и Сартра - дает свое психологически-моральное содержание: пронзительная обреченность на одиночество и свободу, угнетающая необходимость быть для других прозрачным и, соответственно, правильным[18]. Для более или менее здорового человека это не страшно, он адаптируется (возможно, ценой предательства себя; это позднейший ход мысли, на него ссылалась антипсихиатрия). Катастрофа угрожает, когда имеет место некоторая особая неуверенность в себе. Это чувство, описанию которого посвящена значительная часть "Разделенного Я", Лэйнг называет "онтологическая неуверенность"[19]; его можно кратко передать как отсутствие сильного и очевидного чувства данности собственной экзистенции. Именно при таком состоянии мир других становится настоящим сартровским адом. "Онтологическую неуверенность" Лэйнг описывает настолько психологически убедительно, что, прочитав "Разделенное Я", хочется сказать "да это же точно про меня" почти любому, даже здоровому, человеку.
Психоз - не столько (каузальное) следствие этого состояния, сколько (относительное добровольное) убежище от его невыносимости. Это психоаналитический ход мысли: когда нет сил выносить диктат внешнего (Фрейд именует его "принцип реальности"), остается не связанное с реальностью функционирование внутреннего (которое состоит в иллюзорном удовлетворении желаний, потому что психоанализ внутреннее отождествляет с "принципом удовольствия").
В выделении онтологической неуверенности интересно также и то, что существует некая обратная к ней онтологическая уверенность (Лэйнг пишет: "Человек может обладать чувством своего присутствия в мире в качестве реальной, живой, цельной и, во временном смысле, непрерывной личности" (с. 33)). О том же самом писал Винникотт; даже, по-видимому, это его мысль. Сама мысль интересна, возможно, в рамках эксплицирования подспудных жизненных установок.
Характерно, что в "Разделенном Я" почти не идет речь об излечении, хотя на практике Лэйнг лечил больных. Из книги Лэйнга так же не просто понять, как следует лечить онтологическую неуверенность, как из книги Сартра понять, как лечить тошноту. Сам Лэйнг мог бы сделать терапевтические выводы, для этого ему стоило только рассказать, как он лечит. Этого нет, и это лучше всего показывает, как мало уже в тот период значила для него цель излечения. Он еще не сомневался, что психоз болезнь. Будучи врачом практиком, он строил свою врачебную деятельность так, чтобы помочь больным адаптироваться (этому, например, служила Rumpus Room), однако, по всей видимости, сам уже не думал об этом.
Впрочем, важнее всего то, что это именно объяснение, написанное понятным языком, часто почти художественно убедительное, всегда совершенно ясное в том числе для тех, кто не собирается сходить с ума. Начиная с "Разделенного Я", стало больше невозможно говорить, что психоз принципиально недоступен здоровому сознанию. Фактически Лэйнг открыл для здорового сознания двери в шизофрению, которые были до этого закрыты стеной непонимания.[20]
Итак, понимание как возможности "войти в двери" шизофрении уже существовало. Для первого периода, однако, характерно, что шизофрения еще была видом недостаточности. Быть шизофреником представлялось нежелательным. В какой-то момент произошла переоценка ценностей (этот момент - начало шестидесятых). Ни в философском, ни в научном смысле ничего нового по существу дела не появилось. Широко распространенная в философии психиатрии формула "психическое заболевание есть неудача адаптации" путем замены знака была преобразована в формулу "психическое заболевание - это удача дезадаптации". Переоценка ценностей привела не к какой-нибудь принципиально новой философии, а к новому социальному функционированию и несколько иному духу научных книг. Вышедшая в начале 60-х "Я и другие" (Self and Others) - теоретическая работа по социологии психических болезней, в ней истина (уже вполне антипсихиатрическая по духу: другие вызывают у Я шизофрению; иными словами, еще более заостряется противопоставление "Я/внешний мир", последний рисуется черными красками, педалируется его репрессивность) представлена в виде графиков и таблиц. Следующая Sanity, Madness and the Family уже намного менее научна. Что же касается программной "Политики переживания", это написано совсем не в теоретическом стиле. Смысл всей книги в том, что это лозунг.
Лэйнг посвящал очень много времени изучению психологических условий, в которых живут шизофреники в их семьях. Эти исследования, которые он проводил в Тэвистоке, начиная с начала 60-х годов вдохновлялись работами Грегори Бэйтсона. Последний - антрополог, культовая фигура (см.прил). Именно Бэйтсон со своей школой, т.наз. Пало-Альто, в начале 50-х годов положил начало исследованию семей шизофреников. Он же ввел первичную терминологическую базу: "двойная связь", "безвыигрышные ситуации", "нексусы" и так далее. Лэйнг был этим очень увлечен. Что на почве неблагоприятных условий возникает шизофрения, ему удалось убедить (возможно, за счет исключительно увлекательного художественного стиля).
Надо заметить, что уже в "Разделенном Я" идет речь о двух не совсем связанных вещах. 1) Во-первых, шизофрения возникает от онтологической неуверенности. В этом Лэйнг - ученый и врач, создающий психиатрию на основах феноменологии и экзистенциализма. Онтологическая неуверенность, о чем он пишет недвусмысленно, вид психической неполноценности индивида (если сразу становиться на точку зрения антипсихиатрии, то это будет вид сверх-полноценности; в любом случае это индивидуальная особенность). Видно, что его психиатрия в данном случае вполне эмпирична и позитивна, то есть, по сути, это "наука о природе". 2) Во-вторых, шизофрения возникает под влиянием психологически тяжелых условий; местами он характеризует их как "невыносимые". В этом Лэйнг - критик общества. Когда он пишет об условиях и о человеческой реакции на них, его психиатрию уже приходится считать наукой не о природе, а "о духе".
В данном случае кажется важным подчеркнуть, что речь идет о противоречии естественнонаучное-гуманитарное, иными словами, о переходе от разговора об "индивидуальной особенности" (шизофрения как болезнь) к разговору о "логичной реакции на условия", то есть к разговору вообще. В сущности, это переход от эмпирической науки к философии. В период поздней антипсихиатрии, антипсихиатрии как социального действия, он уже твердо стоял на позиции философии и науки о духе. Но он этот переход совершил. Путь ему подготовил, возможно, Ясперс, который совершил такой же переход.
Поскольку шестидесятые годы - это, выражаясь в терминах культурологии, период воскресения романтизма, вполне ясно, почему настроение Лэйнга было анти-позитивистское. В это время происходило изменение умонастроения общества против рациональности, в частности, против науки. Рациональной науке противостоит многое, например, искусство, фантазия и т.п. По-видимому, Лэйнг выбрал шизофрению просто потому, что она была у него перед глазами, поскольку он был психиатр. Если бы он не был психиатром, скорее всего он избрал бы другой способ постижения иррационального и существования в нем (в пользу этого предположения говорит, например, то, что он писал литературные произведения [Laing, 1970], что его серьезно интересовала религия (об этом он много писал в "Фактах жизни"), что он расширял сознание наркотиками типа ЛСД). В любом случае противопоставил бы какой-то внутренний (трансцендентный) мир внешнему. В антипсихиатрии ключевой момент - протест против внешнего мира. Психиатрический материал в ней обусловлен во многом просто тем, что был у Лэйнга перед глазами[21].
Автор слова "антипсихиатрия" - Купер. Купер мыслил это движение как политическое. В отличие от соратника, Лэйнг не был политически активен. От чисто научных исследований он мог отклоняться либо в сторону философствования, и тогда появлялись такие произведения, как "Разум и насилие" [Laing, 1964], посвященные переписыванию Сартра, либо в сторону художественного творчества, и тогда появлялись совершенно удивительные, щемяще-лирические вещи, например, "Ты меня правда любишь?" [Laing, 1974]. И все же, хотя Лэйнг не стремился быть политиком, "Политика переживания" написана, местами, публицистическим языком, напоминающим Маркузе. Общественная критика занимает в ней более 2/3 и не отличается глубиной и оригинальностью (хотя отличается искренностью), потому что, главным образом, повторяет то, что было сказано в течение 60-х годов и без Лэйнга. Что касается слов о переживании, то их можно возвести к Дильтею и Бергсону. Если бы эта книга ограничилась превознесением переживания, даже в психотическом варианте, она, наверное, не представляла бы настоящего интереса. Но, на мой взгляд, в ней великолепна глава, посвященная трансценденции в психозе.
Антипсихиатрия стоит именно на этом; возможно, в этом же разгадка того, почему Лэйнг, бывший до того серьезным ученым, какое-то время мог отстаивать ее с такой страстью. Он поставил целью показать, что через двери психотического состояния в переживание входит трансценденция и религиозный опыт. И для самого него это увлечение было, как представляется, религиозным[22]. Насущная необходимость указать на - по меньшей мере ментальное - существование некоего невидимого была, возможно, обусловлена тогдашней культурой (авангардом, в терминах Доброхотова).
Весь этот период в жизни Лэйнга был переполнен деятельностью, которую он называл политической. Достаточно странно, не правда ли, что к политике можно отнести такую, казалось бы, внутреннюю вещь, как переживание. (А еще у Лэйнга была "Политика семьи" [Laing, 1969] и т.п.) Но жизнь человека небезразлична для других, не может их не касаться. Другие всегда будут источником переживания; переживание не может не иметь отношения к другим. Другие существуют внутри субъекта, хотя никогда этого не видят. Они отвергают переживание, сопереживают переживанию (чаще, конечно, не сопереживают), понимают и не понимают переживание, понимают и не понимают даже тот факт, что оно есть. Наконец, они репрессируют переживание. Именно этим занимается вся современная наука, в особенности психиатрия. Будучи обречен на экзистенциальное одиночество, человек обречен на одинокое переживание, которое всегда принадлежит только ему, но всегда имеет отношение к другим ("Политика переживания", с. 224). Ему надо с этим что-то делать, и иногда (в случае "онтологической неуверенности") это становится непросто. В данном случае это и есть политика[23].
В ходе антипсихиатрической деятельности переживание пытались реабилитировать, даже жить в нем. Это уже неизбежно обращалось в политику. Политикой становились даже чисто, казалось бы, медицинские вещи. Например, из текста "Разделенного Я" и "Политики переживания" легко можно сделать вывод, что в заболеваниях шизофренией молодых людей Лэйнг обвиняет репрессивность их родителей. (Это, конечно, не совсем так. В "Разделенном Я" Лэйнг оговаривается, что прямо и сознательно родители не причиняют вреда; вредом для онтологически неуверенной личности в принципе является само со-пребывание с другими; вина родителей скорее в том, что они не поняли, что их ребенок онт.неуверен, хотя в принципе, подумав, могли бы это понять). Именно чтобы освободить этих молодых людей от их семей и были в основном образованы антипсихиатрические коммуны, хотя там жили не только молодые люди. Из мистического мира внутри шизофреника Лэйнг хотел сделать какой-то мир, доступный интерсубъективности, не прекращая мистического состояния, повернуть шизофреника к другим, раскрыть его. Тогда ценность психоза стала бы уже несомненной; психоз превратился бы в гениальность в чистом виде. Поэтому в Кингсли-Холле устраивались выставки, вечера и т.п. Закрыли Кингсли-Холл тоже отчасти по политическим причинам: беспокойной жизнью его обитателей были недовольны соседи.
В антипсихиатрию внес большой вклад общий шестидесятнический настрой на протест против рационального и одномерности. Речь, в том числе, о Маркузе, с которым у Лэйнга было много общего. Немецкий социолог участвовал в конгрессах, организуемых антипсихиатрами. Лэйнг понимал одномерность так же, как Маркузе, и предложил из этой одномерности другой выход, если так можно выразиться, интравертированный: внутрь себя. Революционеры шестидесятых искали выход из невыносимой правильности мира как могли. Этот мир им представлялся полностью расчлененным; им казалось, что его насильно превратили в (предзаданную) понятийную систему; практически, видели они, позитивизм свел его к уровню материального субстрата. Модерн мог протестовать против этого утрированием начала человечности. Авангард протестовал против этого (не против модерна, а против позитивизма) иным способом: он указывал на "нечто иное". Это "иное" может быть дано любым образом, в том числе интроспективно. Интроспективные поиски были не чужды, допустим, студентам Сорбонны, которые в 1968 году вышли на улицы Парижа с лозунгом "Вся власть воображению".
Антипсихиатрия - тоже вариант поисков внутри себя. У нее, в общем, три составляющие: протест, психоз и религия (мистика); первый объясняется культурной реальностью тех лет, второй тем, что Лэйнг был психиатр, а третья составляет содержательную, так сказать, фактическую часть антипсихиатрии. То есть я вижу в антипсихиатрии явление по сути культурное, которое было религиозным и медицинским некоторым образом чисто внешне. Доброхотов в своих терминах рассматривает религиозность как проявление "авангарда" (движение к тому, что "вовне"). Получается, имело место культурное требование религиозности (об этом же, между прочим, писал и сам Лэйнг: "Общество, не зная о том, жаждет внутреннего…" [Лэйнг, 1995, с. 317].
Для русской ментальности, возможно, было бы естественнее обратиться к православию, во всяком случае, к христианству. Но в Европе, где массовое Просвещение началось не в 1917 году, как у нас, а на три века раньше, догматическое христианство до сих пор иногда кажется оружием лагеря ретроградов[24]. Поэтому, хотя он был очень склонен к мистицизму, воспитывал в религиозном духе детей[25], постоянно приводил как аргумент религию в "Политике переживания", даже доходил до того, что объяснял психоз, как в Средние Века, одержимостью бесами (именно так написано в "Политике переживания"[26]!) - христианином Лэйнг не был. Позже он склонился к буддизму.
По сути
религиозность Лэйнга всегда была, если так можно выразиться, совершенно
бесформенной. Если пытаться выразить формулой веру такого рода, то это будет
примерно "(эмоциональная) любовь к трансцендентному". Вера как
система догм не выдерживает проверки научным методом, а от доказательного
мышления современный человек отказаться не может. Опять же, Лэйнг напишет об этом
позже, в "Фактах жизни". Он расскажет, как избрал из возможных
альтернатив науку за ее метод. На деле альтернатив, надо полагать, и не было.
Рационализированное вопрошание, характерное для нашего времени, вообще вряд ли
может найти альтернативу научному методу, при его доказательности, его
всеобщности, его убедительности и здравоосмысленности. Но религиозность как
чувство, как переживание, которая лежит в основе любой веры, невозможно
отменить. Она может сколько угодно не выдерживать проверки научным методом; он
может сколько угодно ее не признавать. Но сама по себе она останется, поскольку
она первична. Лэйнг объясняет первичность религиозного переживания просто: тем,
что трансцендентный мир есть. Однако
и кроме него многие авторы, которые даже не задаются вопросом о том, "есть
что-нибудь за этим или нет", постулируют религиозный опыт, как, например,
У.Джеймс [Джемс, 1992]. И кажется, что, как бы ни решать вопрос веры на уровне
мысли, на уровне переживания имеет смысл постулировать, что религиозное переживание
не сводимо ни к какому другому.
Мистическая
бесформенная религиозность, вообще широко распространенная в наши дни
непосредственно связана с двумя, существующими параллельно, явлениями: с тем,
что, с одной стороны, догматическая религия (христианство) практически
уничтожена господством нововременной рациональности; с тем, что, с другой
стороны, религиозное переживание не сделалось слабее, чем было всегда. Но если
раньше оно было воплощено, то теперь ему не во что воплотиться. Для Нового
времени был характерен деизм. Этим же, вероятно, объясняется взлет интереса к
экзотическим религиям и оккультизму: их догматика меньше разрушена наукой.
Впоследствии и Лэйнг сделался буддистом. Если же находиться на своей - для нас
европейской - территории и быть последовательным, то, вероятно, возможны такие
варианты:
Первый
закономерный тупик - полностью неоформленная, безнадежно невыразимая, не
претендующая ни на что сосредоточенность религиозного переживания внутри
субъекта (что будет его почти наверняка отделять от окружающего,
трансцендировать и т.д.). Такая, если можно так выразиться, интравертированная
религиозность ставит под большой вопрос основания для бытия-в-мире. Именно
таков религиозный экзистенциализм Ясперса, сведенный им в идею
"философской веры"[27]. Мне кажется, совершенно не
случайно практически именно Ясперс за полвека до Лэйнга сформулировал его
основные психиатрические идеи.
Второй
закономерный тупик - известная с 13 века теория "двойной истины". В
классическом варианте она примерно означает, что в церкви верующий исповедует
одно (Бог сотворил мир), а в университете тот же человек, становясь философом,
формулирует противоположное (мир не имел начала). Это, так сказать, неподлинная
религиозность. Нельзя не видеть, что теория двойной истины достаточно распространена
в наши дни: по воскресеньям верующий, присутствуя в церкви на литургии, принимает догматы (все сотворил Бог), по
рабочим дням, становясь, например, ученым, полагает по-другому (человек
произошел в ходе эволюции).
Третий
тупик - попытки, как у Лэйнга, отыскать божественное где-нибудь в мире. Это
можно назвать экстравертированной религиозностью. И с религией, и с наукой в
данном случае приходится обходиться достаточно произвольно. Будучи ученым,
такой человек вынужден пересматривать науку, брать от нее только факты (Лэйнг
протестовал против вмешательства психиатрии в область ценностей и норм, но
активно пользовался базой данных науки). Религии смешиваются между собой, из
них берется только то, что подходит, и т.п. Тупик такой путь или не тупик, в
принципе, заранее не известно, потому что не известно, удастся отыскать
божественное в мире или нет. Однако на практике попытки такого рода чаще всего
оканчиваются неудачей, потому что задача непосильна. И наука в современном
варианте не готова исследовать такие области, где реальна встреча с
божественным. И религия - явление по природе своей догматическое, а в случае
христианства агрессивно догматическое! - сопротивляется произвольному обращению
с собой, требует полной веры. По крайней мере у Лэйнга это кончилось неудачей,
и жизнь его завершилась долгой депрессией, потерей семьи и работы[28].
Антипсихиатрия - харизматический период в жизни Лэйнга. Некоторую роль в фантастической окраске того, что делал и писал Лэйнг в шестидесятые годы, сыграло то, что он вместе другими энтузиастами принял участие в работе с ЛСД. "Райская птица" [Laing, 1967] , хотя сам Лэйнг это отрицал, написана, вероятно, под влиянием этого препарата. Однако полностью науку Лэйнг не оставляет, в "Политике переживания" он иногда использует вполне логичную аргументацию. Использовать научный метод, чтобы устремиться, как к цели, к Богу (мистике)!
Все это станет понятным позже, из "Фактов жизни". В период "Политики переживания" Лэйнг был еще скорее под впечатлением открытий, сделанных в период "Разделенного Я". Он отчасти продолжал убеждать читателей, что психотики живут своей жизнью. Эта жизнь представлялась ему обретением Бога, но этого он не мог доказать теоретически, поэтому постоянно в доказательство ссылался на эмпирический материал, приводил клинические случаи (глава "Десятидневное путешествие" в "Политике переживания" - это описание опыта, среднего между шизофреническим и мистическим). Эта жизнь представлялась ему убежищем от одномерности. Последнее, к счастью, он мог доказать теоретически: больные в острой стадии психоза практически не определяются условиями окружающего мира. В "Политике переживания" шизофрения представлена как то, чего не хватает этому обществу, что ему надо принять, ввести в область общей духовности. Пока же шизофреник находится вне общества, тем хуже для общества.
Насколько идея Лэйнга, что психоз есть выход в "трансцендентное измерение", что "вне общества" и "в себе" непременно значит "с Богом", что бред есть "неземной свет, который начал пробиваться сквозь трещины в наши чересчур закрытые головы" (с.308), имеет смысл? Может быть, это так, а может быть, нет. Однозначно это утверждать нельзя, и даже приводимый эмпирический материал не выдерживает критики. Впоследствии Лэйнг практически перестал это утверждать, а антипсихиатрию как общественное явление (клиники и т.п.) светла на нет сама жизнь. Но основной вопрос антипсихиатрии - один из существенных, как я полагаю, конфликтов нашего мира - кардинальное противоречие между: 1)разумом, мыслящим логически и стремящимся как к постижению мира, так и к организации общества; 2)поисками человеком Бога, коренящимися в духовной несамодостаточности человека, его жажде принадлежать и служить не себе, а чему-то высшему, выражением чего служит религиозное чувство - этот конфликт остался. Надо думать, он будет существовать до тех пор, пока не изменится наш мир.
Когда Кингсли-Холл закончил свое существование, период ажитированной политической деятельности для Лэйнга завершился. Отстоять антипсихиатрию он не смог. Официально были запрещены в свободном употреблении вещества наподобие ЛСД, что тоже не могло не привести к ослаблению мистического накала. Необходимость зарабатывать деньги (уже тогда у него было трое детей) вынудила Лэйнга заниматься частной практикой, а реальность этой деятельности состоит в использовании тех методов, которые должны устраивать клиентов и их родственников (антипсихиатрия всегда особенно не устраивала родственников).
В 70-х годах Лэйнг уже никогда не утверждал, что его цель свести здоровых с ума. После конца антипсихиатрии он, оставив радикальные публицистические заявления, постепенно обратился к анализу науки, пристальному осмыслению и переосмыслению своей деятельности, к анализу самого себя.
Через короткое время после выхода "Политики переживания", в 1970 году, произошел разрыв Лэйнга с Купером, без которого общественная деятельность для него не имела смысла. Поводом к этому послужили религиозные несогласия. Купер отмахивался от религии, считал ее пережитком незрелого сознания и предпочитал такого рода пережиткам ультралевые лозунги типа "Революция делается в постели". Но для Лэйнга религия имела первостепенную важность. Вышло еще несколько его научных книг и много статей, в которых он развивал по-своему ничуть не менее фантастические, но уже другие идеи, базирующиеся на буддизме (применение для излечения от шизофрении регрессии до состояния: 1)детства; 2)младенчества; 3)внутриутробного; 4)до-зачаточного; 5)до-реинкарнационного...). Чем меньше в его теории оказывалось собственно психиатрии и чем больше было религии - тем естественнее казалось перейти к уже существующей религии, в которую следует просто верить и принимать такой, как она есть. Но нужна была религия, подходящая для радикально настроенного ума, отличающегося при этом восприимчивостью к культурным течениям, отсюда буддизм. Оставаясь и в этом ученым, Лэйнг ездил стажироваться в буддийские монастыри на Шри-Ланке. Кажущиеся сумасбродными "реинкарнационные" методы лечения шизофрении - простое следствие того, что он был, как и ранее, вполне серьезен. К антипсихиатрии содержание этих методов уже не имеет отношения. Параллельно с этим он не прекращал заниматься своей темой: исследованием влияний условий жизни на патогенез психозов.
Кроме того, в третьем периоде Лэйнг повернулся к нормальной жизни, на которую, вместе с общей культурной тенденцией времени, стал смотреть более оптимистически. Правда, выходит очень печальная "Ты меня правда любишь?". Это отчасти драматическое, отчасти поэтическое произведение. Похоже, что эта книга - как ни странно, результат проведенного когда-то в соавторстве с Купером и А.Эстерсоном исследования семей шизофреников. Вообще-то тогда результатом призваны были быть несколько глубоко научных вещей, например, книга "Политика семьи" [Laing, 1969] или статья "Серия и нексус в семье" (Series & nexus in the family). В попытке безупречно изложить полученное в них была употреблена и соответствующая терминология, и статистические выкладки, и вся мощь наработанного школой Бэйтсона, но, вероятно, осталось не сказанным нечто, важное, по крайней мере, для Лэйнга, а именно - то, что он называет переживанием. Он не смог выразить всего отчаяния и всей безнадежности, которую вызвало в нем это исследование. (Можно, вслед за Лэйнгом, утверждать, что научный язык принципиально не способен этого выразить. Можно сказать, что дело в субъекте: Лэйнг не мог быть до конца ученым, он должен был быть в какой-то степени поэтом; его читатели не могут быть до конца читателями научных книг, они должны быть в какой-то степени читателями художественной литературы. Но обсуждение этого вопроса здесь невозможно). Такие вещи как "Серия и нексус в семье" служат цели бесстрастно описать, к примеру, что семьи существуют двух видов: 1) серия (где все равнодушны друг к другу), 2) нексус (где все друг друга мучают). Такие вещи как "Ты меня правда любишь?" существуют для того, чтобы мучить читателя тем, чем герои мучают друг друга. Выражаясь языком аналитической философии, то, что может быть сказано, может быть сказано ясно (=научно), а что не может быть сказано, то может быть показано. Научные книги Лэйнга говорили ясно то, что может быть сказано, художественные - показывали то, что он сказать не мог. Такое разделение, сформулированное Л.Витгенштейном в начале века, у Лэйнга держалось до 1976 года, позже он отказался от него и стал писать все подряд ("Факты жизни"). "Ты меня правда любишь?" - грустная вещь, но ее безнадежность компенсируется замечательными "Беседами с детьми" [Laing, 1978]. Лэйнг стенографически записывает беседы с собственными сыном и дочерью. Отчасти можно сказать, что у него еще остается надежда, что дети - это тот неиспорченный материал, в среде которого еще нет нексусов и остальных ужасов настоящего времени. Однако светлая атмосфера книги порождается не этим. Вообще-то по текстам самих бесед видно, что Лэйнг отнюдь не ищет нарочитого умиротворения. Вот пример одной беседы:
|
|